Текст книги "Отражение звезды"
Автор книги: Ирина Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 11
Три дня без роздыха шли по Енисею пять дощаников с грузом для нового острога. Пробирались по тайге вдоль берега конные отряды. Двигались тихо, чтоб не привлечь внимания кыргызов, но напрасно: пару раз показывались вдали их конные разъезды, правда, близко не подходили. По ночам выставляли усиленные караулы, жгли костры, опасливо косились в темноту, зная вероломство кыргызов, их умение нападать внезапно.
Вчера решено было встать на дневку. Разбили стан возле устья речушки, впадавшей в Енисей, соорудили балаганы из корья и пихтового лапника. Утром поднялись с рассветом. Порожистая река потрепала суда изрядно. Надо было осмотреть дощаники, что-то подправить, где-то залатать, подбить, законопатить щели в бортах, связать новые снасти взамен изорванных, постирать пропотевшую лопотню, переложить грузы, высушить на солнце те, что подмокли под дождем, обрушившимся прошлым днем на караван. Да и гребцы требовали отдыха. Впереди еще страшнее перекаты, еще быстрее шиверы.
Тайга отступала от реки, ее место занимали горы, пока невысокие, но со скальными отвесами и голыми склонами, усыпанными камнями.
Мирон почти полдня составлял по записям и рисункам лоцию по Енисею. Отмечал на реке мели, перекаты, пороги, проставлял глубины русла. Тем, кто поплывет следом, будет несравненно легче идти по карте, чем наобум.
После обеда Мирона стало клонить в сон, и, чтобы развеяться, он, прихватив пистолет, направился на прибрежный луг, где под присмотром распопа пасся табун в полсотни голов. При его появлении Фролка, хрипло распевавший: « Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, и молимтися, и молимти-и-ися-а-а-а!»– вскочил с камня, расплылся в улыбке. Мирон поморщился. Очень ему не хотелось брать расстригу в новую экспедицию, но тот поклялся всеми святыми, что не подведет. И так уж слезно умолял, что Мирон не выдержал. Чертыхнулся, но согласился.
И правда, в походе распоп вел себя образцово. Помогал кашеварам, хватался за любую работу. С утра вызвался присмотреть за лошадьми. Их хоть и стреножили, но даже с путами на ногах бывалые лошаденки могли далеко убраться. Ищи-свищи их потом по урманам.
– Играя приведи! – приказал Мирон.
И Фролка тотчас, услужливо улыбаясь, подвел к нему коня. Помог затянуть подпруги, похлопал по крупу:
– Хорош конек! Выносливый! И не забияка, как другие жеребцы. За теми так и гляди, чтоб не сцепились! Вдругорядь то кусаться зачнут, то лягаться…
– Пошел я, – прервал его Мирон. – На берег поднимусь. Осмотрюсь по сторонам.
– Може, мне с вами? – осторожно справился Фролка. – Я ведь, если что… – Он погрозил сухим кулачком в сторону леса. – Я энтих кыргызов, как ветошь, порву!
– Оставайся! – усмехнулся Мирон. – Будет дело – порвешь, а сейчас смотри, лошадей не растеряй!
Он вскочил в седло и направился вверх по крутому склону.
Расстрига быстро перекрестил его вслед и завел нараспев псалом:
– Живый в помощи Вышняго, в крови Бога Небесного водвори-и-и-ится…
Внизу, у кромки воды, кипела работа. Там заправляли Игнатей и Петро Новгородец, а они не любили, когда к ним лезли под руку с советами.
Мирон слегка придержал коня, наблюдая за суетой на берегу. Фролка, невидимый за кустами, продолжал самозабвенно выводить:
– …яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна-а-а, плещма Своима осенит тя, и под крыле Его наде-е-ешься…
Неподалеку, к своему удивлению, Мирон обнаружил несколько женок. Развесив на кустах постиранную мужскую одежу, среди которой Мирон узнал свои рубахи, женщины весело болтали, плели венки, расчесывали друг другу волосы. Он благоразумно отступил в заросли погуще, выбрался из них на соседнюю поляну и тут обнаружил вдруг тропу, которая спускалась откуда-то сверху к реке. Натянул повод, удерживая коня и раздумывая, как поступить. Внизу распоп продолжал тянуть псалмы:
– …Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящ-и-и-ия, от сряща и беса полуденн-а-а-аго-о-о…
Мирон перекрестился и направил коня по склону, не спуская глаз с давно нехоженой стежки, что едва пробивалась сквозь траву и слой прошлогодних листьев. Проложили ее точно не звери, а люди: на деревьях виднелись старые меты, затянутые смолой.
Вокруг стояли матерые пихты. Черневая тайга. Седые лохмы лишайников свисали с мохнатых лап. И только яркие, малинового цвета шишки, стоявшие на ветвях, как свечки перед образами, радовали глаз в этом хмуром, без улыбки, лесу.
Тропа забирала все выше и выше. Мирон спешился и, удерживая левой рукой Играя под уздцы, а правой – заряженный пистолет, тронулся дальше по ней. Вскоре смолкли за спиной хриплый голос распопа и звонкий женский смех, лишь от реки долетали стук топоров и мерные удары по железу. Вскоре и эти звуки стихли, только легонько звякали конские удила. Мирон вдруг подумал, что не предупредил Игнатея об уходе в лес, но ведь ничего страшного не случится, если он проведет два часа в одиночестве. Да и Фролка, в случае чего, подтвердит, в какую сторону он двинул.
Тропа тем временем поднялась на отлогий взлобок. Мирон споткнулся обо что-то и остановился. Оказывается, он ударился ногой о деревянный могильный крест, который валялся в траве на осевшем могильном холмике. Рядом второй крест – полусгнивший, поросший мхом. Чуть дальше в траве угадывалась еще одна могила – оплывшая, почти вровень с землей. Мирон огляделся по сторонам. Кладбище? Судя по крестам, православное. Выходит, не они первыми пришли в эти земли? Но кладбище заброшенное. Насельники или давно ушли отсюда, или сгинули от холода, голода, болезней…
Мирон взглянул на вершину холма, заросшую черными, мрачными елями. Там что-то темнело, вроде какое-то строение.
Он начал подниматься на холм, на всякий случай пригибаясь, прячась за крупом Играя. А вдруг там есть кто-то живой, который не слишком обрадуется его появлению?
Но никто не показался. Мирон приблизился почти вплотную и замер от неожиданности. Надо же! Деревянная церквушка! Четырехскатная, крытая гонтом крыша, на ней тройка куполов-луковок, на всех деревянные восьмилапые кресты. А под тесовой крышей и куполами – сруб русской избы с узкими щелями-оконцами. Словно перенесли поморскую избушку в сибирские края по воздуху с Онеги или Северной Двины. Но, видать, давно заброшена церквушка, завалилась по-старчески набок, приуныла. Крышу и купола затянуло зеленым мхом, свесились с крестов седые пряди лишайников. В пролетах звонницы заплатками синело небо.
Привязав Играя к березе, Мирон обошел вокруг церквушки. Из высокой травы под ноги выкатился желтый череп с проломленным теменем, и взгляд мгновенно выхватил выбеленные летними дождями и тающими снегами человеческие кости. Их было много. И валялись они на земле в беспорядке. Видно, постаралась лесная живность, потратила трупы, растащила останки…
Мирон озирался по сторонам, ощущая чуть ли не животный страх. Играй всхрапывал рядом, косил глазом, видно, тревога хозяина передалась жеребцу. А может, он слышал и чуял то, что не подвластно человеческому слуху и зрению?
Князь присел на корточки, рассматривая страшные находки. Судя по обломкам копий, стрел, ржавым лезвиям сабель и мечей – люди погибли в бою. Скорее всего, напали кыргызы и уничтожили всех до единого. Потому и не нашлось кому похоронить погибших. Но откуда взялись в этой глухомани русские люди?
За церковью проглядывали срубы каких-то строений – сгоревших или разрушенных почти до основания. Стараясь не наступать на кости, Мирон обследовал территорию вокруг строений и обнаружил остатки тына. Остроконечные бревна тоже тронул огонь, некоторые сгорели до головни. Судя по тому, что их покрывал толстый слой мха и зеленой плесени, стойбище или заимка погибли давно. Больше ничего найти не удалось, и Мирон вернулся к церквушке.
Он поднялся на просевшее крыльцо, еще раз огляделся и прислушался. Роптала глухо тайга, неподалеку дятел долбил звонкий сухостой, да в зарослях хрипло и зло, будто бранясь, кричала кукушка. Торопливо перекрестившись, потянул деревянную скобу двери. Она открылась с немощным, недовольным скрипом. На всякий случай изготовил для стрельбы пистолет и шагнул через порог.
Похоже, что в церкви давно не молились. Иконы висели темные, облупившиеся, и с них угрюмо глядели и грозили двумя перстами длиннобородые святые. Подсвечников и лампад перед иконами не было, как не было колоколов на звоннице. Трухлявые, сопревшие стены церкви вспучило, прогнувшийся вниз потолок готов был обвалиться. Откуда-то сорвалась потревоженная сова и заметалась по церкви в слепом бесшумном полете. Мирон почувствовал холодный ветерок от взмахов сильных крыльев. Птица вылетела наружу через пролом в куполе. И опять все стихло. Лишь за стенами церквушки накатами шумела под ветром тайга.
«Колдовское место какое-то, язви его!» – подумал Мирон, чувствуя, как побежали мурашки по коже. Перекрестившись, прошел-таки в алтарь, тоже пустой, с кучей наметенных из тайги опавших листьев. И тут – глаз не успел заметить, а уже странной тяжестью налились ноги, тошнота подступила к горлу. На полу перед ним сидел, очевидно, последний защитник: то ли поп, то ли дьячок в истлевшей рясе. Его тело превратилось в мумию. Видно, мыши проели плоть на лице, обнажив череп. И он скалился на Мирона из сумрака большими желтыми зубами.
Мертвец привалился спиной к большой иконе, низом касавшейся пола. С одной стороны от него лежал топор, с другой – длинный нож. Но он даже не успел схватиться за оружие. Кыргызская стрела пронзила его от порога, пригвоздив к иконе, почерневшей от времени и сырости настолько, что видна была босая нога какого-то святого.
Мирон быстро покинул церковь. Выбравшись на крыльцо, снова перекрестился и глубоко вдохнул свежий воздух. Постоял несколько секунд, соображая. Два перста… Восьмилапые кресты… Иконы без окладов… Так то ж раскольничий скит! Убежище староверов! Немудрено, что они забрались в такую глушь.
Князь сбежал по ступенькам вниз и вновь оседлал Играя. Солнце зависло над вершинами кедров – пора обратно в лагерь.
Он решил не возвращаться по тропе. А спустился сквозь редкий березняк по пологому склону, как он думал, к речушке, в устье которой стоял их табор. Глухой скрежет гальки под копытами, ровный рокот воды на порожистых перекатах, лепет листвы прибрежных деревьев, крепкий смородиновый дух ввели Мирона в полудремотное состояние. Поэтому он не услышал вкрадчивого шелеста кустов, не обратил внимания на звук треснувшей ветки. И полной неожиданностью стало, когда с высокого обрывистого яра, подмытого вешней водой, метнулась на него человеческая фигура.
Выбитый из седла, Мирон несколько мгновений не мог справиться с неизвестным, навалившимся на него. Но потом извернулся и резким движением опрокинул нападавшего на гальку. Придавил его коленом и выпрямился.
– Ишь, холера! – с изумлением вымолвил он, рассмотрев изуродованную страшными рубцами, исхудавшую физиономию тщедушного кыргыза в рваной рубахе. Безобразный шрам разрывал его щеку, один глаз вытек и был прикрыт сморщенным веком.
– Да тебя овца уронит, а ты… – Мирон выругался и замахнулся на пленника.
Тот что-то прохрипел, тыча пальцем в беззубый рот. Потекла по подбородку тонкая струйка слюны.
– Жрать хочешь? – сказал Мирон, убрав колено с его груди. – А что же по-людски не попросил?
– Огненная палка давай, – с трудом произнес по-русски пленник.
– Ого! – поразился Мирон. – Огненная палка! На что она тебе? В белок палить? Мне пистолет самому нужен.
И усмехнулся.
– Откуда язык знаешь? Небось в аманатах бывал? Или новокрещен?
– Знаю, – туманно ответил кыргыз. – Есть давай!
Мирон, стряхивая с себя сухую хвою и песок, подошел к Играю, открыл переметную суму.
– Хлеб будешь?
Кыргыз кивнул, сглотнув слюну.
– Мясо копченое?
Кадык на перекошенной шее судорожно юркнул за ворот.
– Вино?
Глаза кыргыза полыхнули безумным блеском…
– Ишь оголодал, – сочувственно заметил Мирон, когда кыргыз, сильно припадая на левую ногу, приблизился и почти упал в траву рядом с ним. Левая рука, видно, тоже была сломана и неправильно срослась. Но он, ловко ухватив правой и хлеб, и мясо, принялся жадно уписывать припасы, захваченные на всякий случай. Таежная жизнь приучила: уходишь на час, бери съестного на день…
– Откуда ты взялся? – продолжал допытываться Мирон, изумляясь, с какой быстротой исчезает провизия. Кыргыз запихивал ее в рот грязными пальцами и глотал, казалось, не разжевывая.
– Выгнали меня, – понурился бедолага.
Затем помолчал, косясь на Мирона единственным глазом, и сказал:
– Шибко жрать хотел, сарану брал, мала-мала ягоду брал… Брюха совсем нету…
– Как кличут тебя? – улыбнулся Мирон.
– Силкер, – назвался кыргыз.
– За какую ж такую вину, Силкер, тебя в тайгу изгнали? – проговорил Мирон, когда кыргыз собрал с тряпицы последние крошки и отправил в рот.
– А-а, – неопределенно махнув рукой, отозвался калека. – Девку у старика хотел отнять…
– Вот это по-нашему, – Мирон улыбнулся и потрепал Силкера по плечу. – Расскажи. Это старик тебя изуродовал?
– Не, то аба [36]36
Медведь.
[Закрыть]ломал, – по лицу кыргыза пробежала судорога. – Силкер аба тропу перешел… Он меня почти убил, ветками закидал… Я до ночи ждал, а потом удрал.
– Живучий ты, однако, – покачал головой Мирон, – а с девкой-то что случилось?
– По весне, тока снег водой потек, слюбились мы с девкой, а тут к ее отцу старик один пришел, свататься стал: пятьдесят коней дам. Отец: ладна. Отдал девку. А я к стариковой юрте подполз да прокричал кедровкой – и раньше ее так вызывал. А старик, однако, знает – рано кедровке орать. Холодно! И уследил, как девка тряпки свои собрала, а потом шибко быстро в тайге нас накрыл. Отвез ее к тятьке и мамке. «Непутевые, – говорит, – вы, и поросль ваша такая же, отдавайте коней…»
Силкер замолчал, невидящим взглядом уставившись в береговую гальку. Затем со вздохом продолжал:
– Крепко прибил ее тятька: опозорила, говорит. И к чайзану отвез. «Не хотела, – бает, – мужу угождать, будешь чужую отару пасти. Кто тебя замуж возьмет?» А меня сильно побили, после к лошади арканом привязали и утащили в тайгу. «Иди, куда хочешь!» – сказали.
– Ладно, возьму тебя! Не пропадать же тебе с голодухи, – сказал Мирон. – Поспеешь за мной?
Силкер кивнул и радостно ощерился. Затем нахлобучил поглубже старый лисий малахай.
– Пойду, орыс, мала-мала быстро…
* * *
Узкая тропа временами терялась в густом подлеске. Силкер, припадая на изуродованную ногу, боком-боком, но довольно сносно передвигался по тайге, не отставая ни на шаг от лошади. Мирон, сидя в седле, напряженно вглядывался в чащу. Но то, что произошло дальше, ошарашило его не на шутку. Впрочем, Силкер тоже перепугался.
Едва лошадь углубилась в молодой сосновый борок, как раздался короткий возглас Мирона, послышался треск ветвей, глухой удар о землю, ругань и жалобное ржанье. Силкер рванулся следом, насколько позволяла искалеченная нога, и, продравшись сквозь густую поросль, увидел, что лошадь бьется на траве, а придавленный ею Мирон пытается освободить ногу из стремени. Из окровавленного бока и шеи Играя торчали несколько стрел с двойным оперением.
На мгновение кыргыз оторопело замер, но мигом бросился на выручку своему спасителю.
– Еще бы вершок – и в живот, – потерянно проговорил Мирон, выбравшись из-под лошади.
Выдернул из шеи Играя стрелу и провел пальцем по граням окровавленного наконечника. Силкер, казалось, только теперь осознал, что произошло, и со страхом озирался по сторонам. Тайга хранила мертвое молчание. Лишь предсмертный храп Играя нарушал тишину. Скривившись, Мирон наблюдал за агонией своего любимца. Застрелить, чтоб не мучилась животина? Но вдруг враг поблизости? А перерезать горло ножом рука не поднималась.
Мирон тоскливо выругался, затем, взяв в руки пистолет, сделал несколько осторожных шагов по тропе. Потом вернулся и двинулся в ту сторону, откуда прилетели стрелы.
– Вот тебе бабушка и Юрьев день! – услышал кыргыз. – Силкер, глянь!
Нырнув в заросли, тот увидел пяток луков, укрепленных на стволах крепких елок. Мирон, стоявший рядом, поманил его пальцем и показал на волосяную лесу, пропущенную между тетивами. Проследив, куда она протянулась, снова оказались на тропе. Свитая кольцами леса лежала в траве, опутывала копыта затихшего Играя. Помутневший сиреневый глаз жеребца уставился в небо.
– Не нада дальше идти, орыс, – поежившись, прошептал Силкер. – Удирать нада!
– Постой! – Мирон схватил его за шиворот. – Уж не ты ли здесь постарался? Заговорил меня: девка, то да се, и заманил в ловушку! За мои же хлеб-соль? – И замахнулся пистолетом. – Ах ты, гадина кривая!
– Не убивай! – заверещал Силкер, прикрывая голову рукой. – Не знал я про ловушки. Самострел, однако, недавно ставили, дальше пойдешь, совсем худо станет.
– На зверя ставили или на человека? – немного успокоившись, спросил Мирон.
– Не знаю, – пожал плечами Силкер. – Може, на зверя… Здесь люди мала-мала ходит.
Мирон недоверчиво хмыкнул. В случайности он не верил, но Силкер, похоже, не врал, вон с каким ужасом по сторонам озирался. Князь снова с тоской посмотрел на Играя. Эх, старый друг, принял удар на себя, и теперь его кости растащит зверье по ложкам и распадкам.
Наломав веток, набросали их на Играя. Не мог оставить Мирон своего коня, хоть и погибшего, под открытым небом. И двинулись дальше, перебравшись по мелководью на противоположный берег. Идти здесь было труднее: то гнилой валежник преграждал дорогу, то отвесные скалы, которые приходилось обходить поверху, то бурные ручьи…
В иных местах Мирон почти тащил Силкера на себе, втягивал за руку на скальный выступ, помогал преодолеть бурелом. Измотались оба до дрожи в ногах, вспотели, а конца пути не видно. Князь с беспокойством посматривал на небо. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, вон и бледный серп луны проступил на небе. Скоро стемнеет. Неужто придется ночевать в тайге?
Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Лишь сопение Силкера иногда разрушало ее. И вдруг все точно взорвалось вокруг. Смятение мигом охватило тайгу. Мирон и кыргыз даже присели от неожиданности.
Засвистели, заволновались бурундуки и резво помчались по стволам и веткам все выше и выше в спасительные кроны деревьев. Встревожились белки. С безумной скоростью они носились с дерева на дерево, распуская пушистые хвосты, и стрекотали, заглушая свист бурундуков. Но и беличьи голоса перекрыли истеричные вопли кедровки, метавшейся над глухим урманом.
«Не зверя заметили! Человека! – подумал Мирон. И быстро перекрестился. – Кого там нелегкая вынесла?» И, приказав Силкеру: «Жди здесь!» – короткими перебежками от дерева к дереву, от валежины к валежине направился на птичий стрекот.
Тропа вывела его выше, в глухой вертепник, где среди кустов ольхи и хвойного подлеска мрачными башнями возвышались одинокие ели-великаны. Мирон весь превратился в слух. И сквозь журчание близкого ручья ухо распознало едва различимый лошадиный всхрап, звякнула о камень подкова, хрустнула ветка… Совсем рядом шли по тайге кони, шли тайно, осторожно, и были то чужие кони. Мирон ни секунды не сомневался: рядом крадется кыргызский разъезд. Неужто к лагерю подбирается?
Перебегая от одного ствола к другому, пригибаясь, а кое-где на четвереньках и ползком, Мирон достиг вершины холма и задохнулся от неожиданности. Деревья расступились, и его взору открылось бескрайнее зеленое море. И горы, горы, горы кругом! Дальние, как гигантские волны, набегали на горизонт, прячась в сиреневой дымке. Ближние, точно косматые звери, лежали в тишине и покое, вытянув лапы и положив на них то круглые, то острые морды.
Заглядевшись, Мирон забыл об опасности. Но она мигом напомнила о себе. Сквозь шум верхового ветра пробился новый звук, похожий на свист крыльев пролетевшей птицы. Свист закончился смачным щелчком за спиной. Мирон одновременно оглянулся и присел, втянув голову в плечи. На уровне глаз трепетала стрела, вонзившаяся в ствол кедра.
И снова летящий свист. Мирон едва успел нырнуть за дерево. Вторая стрела унеслась, вереща, в чащу. Прячась за стволом, он проводил ее взглядом, оглянулся. В низких, висевших почти над землей ветвях ели-великанши что-то подозрительно шевельнулось. Тогда он выстрелил на шевеление, почти не целясь. Грохнул выстрел. И мгновенно раздался визг, словно в темноте наступили на поросенка. Вся тайга завопила в испуге. Из кустов вывалился кыргыз с бритой головой и косичкой на затылке и упал лицом вниз в траву и корни. Голова его была в крови, видно, пуля прошла навылет. Следом из-под еловых ветвей выскочил второй кыргыз и помчался прочь, перебегая от дерева к дереву. Мирон выстрелил вслед, но не попал.
Перезарядив пистолет, на свой страх и риск отправился вниз по увалу. И чуть не скатился по камням на поляну. Там в тени огромного кедра прятались пять лошадей. На трех были приторочены вьюки. А на двух безвольно свисали тела, – Мирон даже издали разобрал – Гаврилы Гоняй-поле и Никишки.
«О, черт! Откуда они взялись?» – успел подумать Мирон, не зная, что предпринять.
В этот момент на поляну выскочил тот самый кыргыз, который благополучно удрал от пули. Он возбужденно кричал и размахивал руками, показывая в ту сторону, откуда только что прибежал. Из кустов мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, вырвались три кыргыза в коротких кафтанах, в мохнатых шапках с лисьими хвостами. Бросились к лошадям, и тогда Мирон, не выдержав соблазна, снова выстрелил. Опять всполошилась таежная живность, а кедровка и вовсе сошла с ума от восторга. Пуля-таки достала беглеца. Мягко, как в тесто, она вошла в спину кыргыза. И тот свалился как подкошенный. А те, что были в малахаях – его товарищи, – остолбенели от страха.
И тогда, не давая им опомниться, Мирон помчался по склону, гремя камнями, в туче густой красноватой пыли. Он орал, вопил, ругался, а по лесу гул и стук такой пошел, будто ударила в барабаны добрая дюжина барабанщиков…
– Эрлик! Эрлик! – в ужасе заголосили кыргызы и вскочили на лошадей.
Сбросив тела пленников и пришпорив лошадей, они с отчаянным визгом скрылись в логу, заросшем ольхой. Две мохнатые лошаденки достались Мирону в виде трофея.
Скатившись на поляну, он первым делом бросился к Гавриле и Никишке, лежавшим без движения на траве и не подававшим признаков жизни. Перевернул их на спины, вгляделся, приложил поочередно палец к кровяным жилам на шее. Эге! Кажется, живы!
Он освободил их от пут. Мужики, кряхтя и постанывая, сели, опираясь о землю. Первым с трудом разлепил веки Никишка. Помотал головой. Посмотрел на Мирона тусклым взглядом. Следом открыл глаза Гаврила.
– Что случилось? – требовательно спросил Мирон. – Какого рожна поперлись в тайгу? Я вас за тем взял, чтоб без ведома по лесам шлындали?
– Ой, батюшка ты наш, Мирон Федорыч, – прослезился Гаврила, – кабы не ты…
За спиной Мирона послышался шорох. Глаза Гаврилы мигом высохли и полезли на лоб.
– Кто это? – произнес он, тыча пальцем куда-то позади Мирона.
Мирон оглянулся. Силкер с довольным видом корячился на камнях, пытаясь подойти поближе.
– Помоги ему, – приказал Мирон Никишке. И пояснил: – В тайге его подобрал. От голода чуть концы не отдал. Будет у нас толмачом и проводником.
– Ну и рожа! – перевел дыхание Гаврила. – Всяко в жизни повидал, но чтоб тако уродство…
– Смотри, орыс, как я чаадарских хозончи напугал, – Силкер сжимал в руках сучковатую палку. – По деревьям стучал, шибко большой шум учинил.
– Молодец, – Мирон хлопнул его по плечу. – А с чего взял, что они из Чаадарского улуса?
– Тамги на лошадях чаадарские. И стрелы, – удивился его несообразительности кыргыз. – Так и земли ихние!
– Мы на землях Чаадарского улуса? – поразился Мирон. – Я думал, они южнее…
– Не, тут везде Чаадар, – Силкер повел рукой в сторону гор, – и там, и там. Повсюду! Много-много земли у Светлой Луны…
– Светлой Луны? – переспросил Мирон, а сердце тревожно забилось. – Кто это?
– Айдына, дочь Теркен-бега. Теперь она – вождь Чаадара.
– Наша Айдынка? – радостно всплеснул руками Никишка и переглянулся с Гаврилой. – Во девка дает! Кто бы мог подумать?
Мирон нахмурился, хотя сердце в груди трепетало от счастья! Жива его любовь! И, может, совсем недалеко отсюда. Но постарался радость скрыть, переключившись на двух проходимцев.
– Быстро сознавайтесь, как здесь очутились?
Рассказ получился коротким. Прерываясь на охи, вздохи и брань, мужики поведали, что позарились на обещания двух инородцев показать богатые золотые россыпи по ручьям, сбегавшим в Енисей. Взяли их на лодку гребцами. И сегодня поутру и впрямь набрели на ручей, где обнаружили следы золота. Блестки, да и только! А после не помнили ничего. И откуда взялись кыргызы при лошадях, тоже не помнили. Но убитый Мироном инородец точно из тех, что обещали показать золотоносный ручей.
Мирон подошел к убитому, перевернул его носком сапога на спину. Вгляделся в лицо. Не соврал Никишка. Видел князь на гребях этого кыргыза с черной дыркой вместо уха.
– Ладно, поднимайтесь, а то вот-вот стемнеет! – велел Мирон. – Дорогу к стану найдете?
– Найдем! – с радостным видом сообщили незадачливые золотоискатели. – Тока маненько вернуться надо…
И правда, через некоторое время они снова переправились через речку и вышли на знакомую уже тропу. Миновали погибший скит и принялись осторожно, оглядываясь на каждом шагу, спускаться к реке. Никишка и Гаврила едва переступали ногами, но вели лошадей на чумбуре [37]37
Повод.
[Закрыть]. Лица у них распухли, глаза затекли, в уголках ртов засохла желтая слюна. Они так и не поняли, отчего заснули. Вспомнили лишь с превеликим трудом, что вскипятили на костре воду в котелке, заварили таежные травы…
Видно, кто-то из инородцев подсыпал или подлил в котелок сонного зелья. А затем подозвал своих родичей или товарищей, хоронившихся поблизости. Но как те узнали, что русские именно в этом месте остановятся на дневку? Или все время ехали вдоль берега, тайно следуя за караваном? И что теперь ждать от этой орды? Вдруг их не трое совсем, а в десятки, сотни раз больше? Велика тайга, в ней целая армия затаится – не заметишь!
Тревожные мысли не отпускали Мирона. Он вдруг понял, что не слышит стука топоров на берегу, и со страхом подумал: уж не вернется ли он на пепелище? Но все обошлось на этот раз.
Смеркалось, когда они спустились в лагерь. Там было спокойно. Горели костры, люди отдыхали. Кто-то штопал лопотину, кто-то закинул самодельную снасть в быстрые воды, а кто-то просто сидел или лежал возле костра, вытянув усталые ноги. На красном закате черными силуэтами вырезались высокие ели. Этот день благополучно заканчивался, а следующий наверняка готовил новые испытания…
