Текст книги "Месть троянского коня"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 8

Большой шатер стоял, покосившись на бок: одна из его опор была подрублена. Несколько боковых полотнищ болтались неровными лоскутьями, многократно рассеченные мечом. Но самое страшное, что по утоптанной земле от шатра растекались в разные стороны темные, густые струи. Их зловещий цвет и запах, тучи осенних мух, вившиеся над ними, не оставляли сомнений – из шатра ручьями текла кровь. Стены его дрожали и сотрясались, из–за них доносились дикие утробные стоны и рев. Чуть в стороне, в лужах уже высыхающей крови валялись четыре или пять туш мертвых коров, а почти вплотную к шатру – три человеческих тела. Люди, как и животные, были попросту разрублены на куски…

– Что это?! – с ужасом проговорил Ахилл, останавливаясь над изувеченными телами и оглядываясь на столпившихся в стороне базилевсов и воинов. – Что происходит?!

Не получив сразу ответа, он шагнул к шатру. Оттуда, кроме жутких предсмертных воплей, долетали, как он теперь расслышал, хриплые нечленораздельные выкрики, самая грязная брань и хохот. Дорогу ему заступил Тевкр Теламонид и, вытягивая перед собой руку, вскрикнул:

– Остановись! Боги омрачили разум моего брата, он убивает всех, кто к нему приближается… Не входи в шатер!

– Как это случилось с ним? – спросил базилевс.

Вместо Тевкра ответил Аякс Локрийский:

– Ты не знаешь… Вчера мы делили часть троянской дани, ту, что Приам прислал перед своим праздником. Троянцы сдержали слово и вернули все, что забралли с наших кораблей – помнишь, когда их чуть не захватили. Там были и золотые доспехи Атрида Агамемнона, которые тогда увез в Трою Гектор. Агамемнон не взял их обратно и сказал, что отдает тому, кто больше всех сделал для спасения кораблей и отражения того нападения троянцев. Все сошлись, что первым тогда был Патрокл, но ему–то доспехи уже не нужны…

– Кому вообще нужны эти побрякушки? – сердито спросил Ахилл – Это же просто украшение для праздников. В них нельзя сражаться – золото уступает любому металлу, и этот нагрудник женщина проколет шпилькой! И что же?

– Двое поспорили из–за драгоценных доспехов, – продолжил рассказ маленького Аякса Тевкр, – Одиссей и мой брат. И Атриды присудили награду Одиссею.

– Потому что именно мне пришла в голову мысль оттолкнуть горящий корабль от берега, – подхватил Одиссей, только теперь нагнавший Пелида и с неменьшим, чем тот, ужасом взиравший на изрубленные тела людей и животных. – Не сделай я этого, Гектор не спрыгнул бы оттуда – это вопервых, а во–вторых, огонь перешел бы и на остальные корабли. Но неужели из–за этих доспехов Аякс…

– Он был смертельно оскорблен! – выдохнул Тевкр. – Он кричал, что ты, Одиссей, подкупил Атридов. Не знаю уж, для чего ему так понадобились эти доспехи, но он о них просто мечтал. И вот под утро он решил наказать Агамемнона и Менелая и кинулся с мечом к их лагерю. Я побежал за ним. По дороге мы встретили стадо. И… И брату показалось вдруг, что быки и коровы – это люди, он узнал среди них Атридов! Пастухи пытались помешать, но он убил их. И убил всех, кто хотел остановить его, когда он гнал коров в свой шатер. И вот теперь…

– Помогите! – дико и страшно закричал кто–то в шатре, и в ответ раздался злобный хохот.

– Боги! – ахнул Тевкр. – Это мальчик–пастух. Аякс втащил его туда, когда тот был без памяти… Мальчишка упал в обморок от страха.

– Что ж ты молчал, что там человек, а не только коровы?!

В два прыжка Ахилл оказался возле шатра. Он был безо всякого оружия и без доспехов, и собравшиеся вокруг ахнули – войдя в шатер, герой тут же напоролся бы на громадный меч безумца. Но Ахилл туда не вошел. Он ухватился за ближайшие две опоры, одним рывком выдернул их из земли и, подняв громадный шатер, как простой лоскуток, отшвырнул его в сторону на несколько десятков локтей.

То, что увидели воины и базилевсы, было еще страшнее, чем они ожидали. Там, где был шатер, вповалку, друг на друге, валялось около десятка коров и быков, еще живых, но погибающих в страшных муках. Почти у всех были отрублены ноги, вспорото брюхо, отсечены уши. Животные бились в агонии, иные силились подняться, чтобы бежать от своего истязателя, но уже не могли. И посреди этого, выходящего за пределы воображения кошмара высился Аякс Теламонид, облаченный в боевые доспехи, с ног до головы покрытый кровью. Его лицо было воплощением безумия – рот разинут в диком хохоте, зубы оскалены, глаза почти вышли из орбит. В правой руке – меч, окровавленный по рукоять, левой он держал за ногу мальчика лет тринадцати, подняв его над своей головой и, примеряясь мечом то к одной его руке, то к другой. Мальчик страшно кричал и вырывался, и это до поры спасало его – безумцу было никак не попасть по его рукам и извивающемуся в воздухе телу.

Ахилл, не говоря ни слова, кинулся на Аякса. Тот взревел и вскинул меч ему навстречу, но герой стремительно перехватил его руку и резко заломил ее. Теламонид завыл. Безумие увеличило его исполинскую силу во много раз, и Ахилл понял, что ему будет нелегко удержать Аякса. Тем более, что тот, бросив пастушка на окровавленные туши коров, тут же вцепился нападавшему в горло.

– Одиссей, возьми ребенка, прошу тебя! – крикнул Пелид, перехватывая душившие его пальцы.

Он оказался прав – никто, кроме итакийского базилевса, не осмелился подступиться к дерущимся. Одиссей, прыгая через окровавленные тела животных, подбежал, схватил в охапку орущего от ужаса пастушка и мигом отнес его на безопасное расстояние.

Теперь все, окаменев, следили за борьбой двух исполинов.

– А–а–а, я узнаю тебя! – орал Аякс, брызжа слюной в лицо Ахиллу. – Это ты, Одиссей, вероломный прислужник Атридов! Видишь, что я сделал с ними и с их воинами?! Видишь, в каких муках они издыхают!? И ты умрешь так же!!!

– Аякс, опомнись! – Ахилл оторвал руку безумца от своего горла и хотел так же скрутить ее, но помешанный отбивался с прежней утроенной силой. – Аякс, ты что, ослеп? Я не Одиссей! И убивал ты никаких не Атридов! Приди в себя, одолей свое безумие, прошу тебя! Или ты меня и вправду не узнаешь?

– Ты стал вдесятеро сильнее, Одиссей! – хрипел Аякс, что есть мочи стараясь вырвать руку с мечом. – Это коварные боги вдохнули в тебя такую силу. Но все равно я убью тебя! Я поотрубаю тебе сперва уши, потом ноги… Я буду слушать, как ты ревешь, как ты молишь о пощаде, а потом я разрублю тебя пополам!

– Очнись, Аякс! – продолжал взывать Пелид. – Ну что мне, убить тебя, в самом деле?

В этот момент безумцу удалось нечеловеческим усилием вывернуть руку с мечом из железных тисков ахилловых пальцев, и он взмахнул своим оружием. Но Ахилл ребром ладони ударил его по предплечью с такой силой, что едва не перебил кость. Аякс вновь взревел, однако меча не выпустил и уже собирался опять его занести, когда вдруг противник со страшной силой оттолкнул его прочь и, пока тот шатался, восстанавливая равновесие, крепко сжатым правым кулаком ударил в лоб. Будь удар еще чуть сильнее, голова безумного героя раскололась бы пополам. Но Ахилл не хотел убивать его. С коротким воплем Аякс рухнул под ноги победителю. Рядом упал меч.

– Он жив? – спросил, подходя, Одиссей.

– Жив. Во всяком случае, должен быть жив, – Ахилл задыхался. – А что с мальчиком?

– Кажется, он невредим. Если только не повредится умом. О боги, знай я, что такое случится, я бы сам отдал Аяксу эти золотые игрушки! Ну, что будем делать? Надо чем–то связать его.

– Нельзя. Тогда он совсем лишится разума, – возразил Ахилл. – Пропустите меня.

С этими словами он поднял поникшее тело Аякса Теламонида и быстрым шагом направился прочь от места кровавого ужаса.

Лагерь Теламонидов располагался почти на самом берегу Скамандра. Дойдя до воды, Ахилл вошел в нее по колена и стремительно опустил бесчувственного Аякса в струи потока – раз, другой, третий, так, чтобы герой окунулся в воду с головой. Вода обжигала холодом – текущий с гор Скамандр даже летом редко бывал теплым. И произошло то, на что рассчитывал Пелид: через несколько мгновений Аякс зашевелился, поперхнулся водой, открыл глаза и простонал, отбиваясь:

– Пусти… Что это? Кто? Что тебе надо?

– Ты меня узнаешь? – Ахилл рывком вытащил его из воды и опустил на берег, не выпуская, однако, рук Аякса.

– Я… узнаю… – безумие медленно сползало с Теламонида, его лицо обретало осмысленное выражение, в глазах исчезал зловещий кровавый отблеск. – О, как гудит голова! Точно на нее скала упала!

– Кто я? – настаивал Пелид.

– Ахилл, кто же еще? Кто бы другой мог держать меня за руки так, чтоб мне было их не освободить? Ты что это делаешь, а? Пусти! Хорошо же ты шутишь!

– Я‑то не шучу! – Ахилл разжал руки и выпрямился. – А вот на твои «шутки» ты сейчас посмотришь… Из–за нескольких кусков кованого золота, от которого в бою никакого проку, ты убил троих человек, чуть не зарезал ребенка и замучил целое стадо ни в чем не повинной скотины! Идем, идем, посмотри, что ты наделал, вернее, что наделало твое безумие!

Увидев и уразумев, каких «подвигов» он насовершал, Аякс чуть вновь не лишился рассудка. От ужаса, горя и стыда он в первый момент хотел было кинуться на собственный меч, но Ахилл снова скрутил ему руку, а Тевкр упал перед братом на колени, умоляя вспомнить о стариках–родителях, ожидающих на родине, о жене и сыне, наконец, о чести героя, которую теперь нужно вернуть… Простодушный Аякс разрыдался, как мальчик.

– Одиссей! – воскликнул он, протягивая руку к итакийскому базилевсу. – Одиссей, прости меня!

– А ты меня! – в свою очередь Одиссей подал руку герою. – Я должен был уступить тебе эти блестящие погремушки, тем более, что ты и в самом деле дрался тогда, у кораблей, храбрее меня.

– Как бы теперь скрыть все это от Агамемнона? – задумчиво проговорил Ахилл, когда некоторое время спустя они с Одиссеем вместе шагали к своим шатрам. – Если Атриды узнают, что Аякс собирался их убить, даже и в припадке безумия, они никогда ему не простят. Страшно подумать, какой дикой распрей это может обернуться, притом в самый канун нашего отъезда!

– Будь уверен, они уже знают! – невесело усмехнулся Одиссей. – Шум был на весь лагерь – вон и троянцы его слышали… Да, теперь жди ссоры, какой мы еще не видели. Чем бы умилостивить Агамемнона? Послушай, Ахилл, подари ему Брисеиду! Я понял, что ты все равно женишься на этой ужасной амазонке!

– Она не ужасная. Женюсь, если она согласится, – Ахилл на этот раз сумел не покраснеть и остался очень собой доволен. – А Брисеиду… Подарю, конечно, если у него не пропало желание ее получить. Все что угодно отдам, только бы нам отсюда уехать мирно, не перебив друг друга и не устроив чего–нибудь, что бы снова поссорило нас с троянцами. Как вовремя ты мне не дал сегодня ударить Энея!

– У нас у всех нервы в клочья! – проговорил итакиец грустно. – Война добивает нас, даже уже закончившись. Именно теперь, когда напряжение прошло, наступают такие вот срывы. Я принесу жертвы на все алтари Итаки, когда, наконец, войду в свой дворец и обниму Пенелопу и сына… Только бы это произошло!

* * *

– А вот эта сцена очень похожа на мифологический сюжет о безумии Аякса, – заметила Анна. – Только там, если я правильно помню, речь шла не о золотых доспехах Агамемнона, а о доспехах Ахилла, которые выковал бог Гефест, да? И греческие цари поспорили из–за них после смерти Ахилла. Аякса оставили ни с чем, точно, как здесь, он свихнулся и стал калечить и убивать бедных коров, а потом вроде бы покончил с собой…

– Все так, Анюта, – подтвердил Каверин, отпивая чай из стакана и поглядывая на часы. – Только в мифологических сюжетах это так подробно не описывается. А тебе, скорее всего, вспомнилась трагедия Софокла «Аякс–биченосец», я роде бы давал вам ее для чтения и перевода. Да, сцена очень живописная. Вообще, чем больше я вожусь с этой рукописью, тем больше поражаюсь широте автора. Ведь как описан праздник Аполлона, спортивные состязания! Чувствуется, что писал человек, знающий в этом толк. Кроме того, он, вне сомнений, сам очень много пережил. Но, однако, – тут профессор покосился на часы, – уже поздно, и я прерву, пожалуй, чтение. И у меня уже сухо в горле, и вам пора.

– А в следующий раз когда? – спросила Аня.

Каверин задумался.

– Я уезжаю на пару недель. В Париже будет симпозиум, дурацкий, если честно: по проблемам совместных археологических экспедиций. Но ехать надо, они прислали аж два приглашения. Послезавтра еду.

– Ну вот! – расстроился Миша. – А через две недели уезжаю я. Опять в Анталию. Что делать? Тут такие события разворачиваются…

– Ладно! – профессор встал и, тряхнув головой, сгреб со стола пачку плотных белых листов. – Берите с собой! Перевод первой части более или менее закончен, так что читайте сами.

У Миши дрожали руки, когда он заталкивал рукопись в подставленный женой целлофановый пакет.

– Мы привезем их вам, Александр Георгиевич! Мы…

Он не договорил. Рукопись сквозь пакет жгла ему ладони. Скорей достать ее! Скорее узнать, что происходило дальше. Будто те события почти трехтысячелетней давности могли бы измениться, потечь по–иному, если бы они не были их незримыми свидетелями и как будто участниками…

Глава 9

На завершение праздника Ахилл так и не пришел. Он боялся, что весть о припадке безумия Аякса дойдет до Агамемнона, и оскорбленные Атриды действительно задумают мстить Теламониду. Чтобы не обидеть Приама и Гектора, базилевс отправил Антилоха на стадион, велев передать своему другу, что по необходимости остается в лагере, но увидится с ним, когда сможет.

Юноша вернулся очень скоро, сообщив, что троянский царь, его жена и все его сыновья передают свою благодарность великому Ахиллу и рады ему в любое время.

– А Гектор просил передать тебе еще и подарок в память об играх и о твоем участии в них!

И Антилох подал Пелиду бережно свернутую темно–красную ткань, густо затканную золотыми восьмиконечными звездами. Герой развернул ее и узнал тот самый роскошный плащ, в котором Гектор утром появился на празднике.

– Ни у Агамемнона, ни у Менелая нет такого плаща! – с восторгом проговорил Антилох, любуясь драгоценной тканью. – Действительно, в Трое умеют делать удивительные вещи. Смотри–ка, на нем и пряжка из чистого золота! Дорогой подарок.

– Среди той дани, что наши базилевсы уже начали делить и из–за которой уже дерутся, наверняка будут еще такие вещи, – спокойно заметил Ахилл. – А по мне, будь этот плащ самый грубый и простой, он был бы мне не менее дорог.

Придя к себе в шатер, базилевс позвал рабынь и приказал нагреть воды и наполнить умывальный чан. Они удивились: горячей водой герой мылся только после сражений. Ахилл и сам посмеялся над собой: пышный троянский праздник вызвал воспоминание о дворце Приама, о бассейне с постоянно теплой водой, текущей из горного горячего источника, о ванне, о мягких тканях постели… Рассмеявшись, он вытащил спрятанные в одной из сумок зеленые шишки афоры, которые ему дала Андромаха в день его памятного визита в Трою, и кинул несколько штук в чан. Шишки сразу размокли, и смолисто–ароматная пена поползла по поверхности воды. Ахиллу захотелось окунуться целиком, но чан был для этого мал, и он ограничился тем, что несколько раз облился из ковша, как следует обмыл горячей водой и растер куском холста все тело, после чего с наслаждением завернулся в мягкий и теплый плащ со звездами.

«Ну, разнежился! – упрекнул он себя, – Будто я уже дома. Да и там не будет такой роскоши… А какой? Не горячая же вода – роскошь. А шишек этих потребую себе два–три мешка в качестве дани. Кончатся – поплыву за ними в Трою. Вот! Будет, зачем приехать…».

Он лег, но заснуть не сумел. Почему–то пришел на память и уже не выходил из головы рассказ маленькой Авлоны о подслушанном ею разговоре незнакомых мужчины и женщины. Этот столь загадочный разговор постепенно вытеснил из сознания героя даже недавнюю чудовищную сцену безумия Аякса Теламонида. Ахиллу все больше и больше думалось, что эта тайна заключает в себе какую–то опасность. Хотя… была ли эта тайна, или, может быть, Авлона что–то не так поняла? Или не так услышала? Но ведь она была разведчицей, притом амазонкой, и в свои девять лет обладала необычайной памятью и умом… Женщина говорила мужчине, что о чем–то рассказала Гектору, и мужчина смертельно испугался. Она сказала еще, что Гектор не станет его трогать, потому что пожалеет мать… Но что же такого ужасного могла открыть Приамиду эта женщина, чего нельзя было рассказать царице Гекубе?

«Нужно спросить самого Гектора, – подумал Ахилл. – Во всяком случае, нужно рассказать ему об этом разговоре. Ведь если мужчина угрожал женщине, то эта тайна опасна… А что если опасность угрожает и Гектору?»

Подумав так, он едва не вскочил, собираясь немедленно идти в Трою. Но тут же удержал себя. Не ломиться же среди ночи в Скейские ворота, чтобы поднять с постели Гектора, измученного нелегкими состязаниями и рассказать о… да неизвестно, о чем! Нужно сделать это утром.

Тут же он вспомнил, что с утра его друг обязательно будет в храме Аполлона. Очень хорошо! Нет нужды идти в город – он встретит Гектора на холме. Есть эта опасность, или же ее нет, нужно все ему рассказать.

Только теперь – после всего, что произошло в этот день, Ахилл до конца понял, как стал ему дорог его недавний враг. Он вспомнил, что почувствовал, увидев, как Гектор упал, корчась от боли, после жестокого удара Энея, вспомнил свой страх и острое соощущение этой боли. Да, они стали друзьями, и это было нечто гораздо большее, чем просто понимание, совпадение мыслей, соответствие желаний. «Сопроникновение душ» – так назвал когда–то старый мудрый Хирон это удивительное начало, которое соединяет только мужчин и которое выше, идеальнее и проще любых человеческих чувств, потому что не содержит в себе ничего ни от порывов плоти, ни от исканий ума, ни от суетных желаний, ни от какой бы то ни было корысти. Мужская дружба есть связь самая естественная и вместе с тем самая загадочная, ибо она – самое человеческое из всех человеческих проявлений, но исходит от начала мира, будто первой родилась из хаоса. И именно она разрушила хаос, явив изначальную, самую прочную связь.

«Увижусь с ним утром!» – подумал Ахилл, вновь попытался уснуть и понял, что все равно не уснет.

Из шатра он вышел еще затемно. Гектор говорил, что будет в храме на рассвете, и Ахиллу хотелось успеть до рассвета, чтобы вместе с другом принести жертвы, потом проводить его в город и по дороге обо всем поговорить.

Набрасывая на плечи троянский плащ, герой улыбнулся, вспомнив, с какой простотой Приамид передал ему этот великолепный подарок. Они давно перестали соблюдать друг перед другом какие бы то ни было церемонии… да, впрочем, они не соблюдали их никогда – раньше, до дружбы, между ними не было ничего, кроме смертельной ненависти…

В карауле у костра, возле мирно дремавших воинов, сидел Антилох, единственный, кто и во время перемирия исполнял свой долг безукоризненно и четко.

– Куда ты, Ахилл? – спросил он с некоторым удивлением.

– В храм Аполлона, – ответил герой – Хочу встретить там одного человека. Вряд ли задержусь, но если так случится и если буду зачем–то нужен, отыщи меня там.

Дорога, ведущая к храму Аполлона, была совершенно пустынна. В синем предутреннем сумраке плиты, которыми она была вымощена, казались белыми, и на них темными пятнами выделялись разбросанные там и тут поникшие цветы, оставшиеся от вчерашнего великолепного шествия. На кустах граната и тамариска по бокам дороги кое–где трепетали светлые ленточки и лоскутки – их повязывали на ветви кустов по дороге к храму молодые девушки, по древнему местному обычаю загадывая свою судьбу: если до последнего, двенадцатого дня праздника Аполлона ветер не сорвет тряпицу, то до следующего праздника девушка выйдет замуж.

Поднявшись на холм, Ахилл посмотрел вниз – в ту сторону, где на склоне, неподалеку, стоял домик жреца Хриса. В его единственном окне не было света – старик–жрец и его внучка спали, утомленные нелегкими хлопотами праздничного дня.

Восточная сторона неба все больше светлела. Звезды погасли. Сияла одна утренняя звезда, и ее чистый блеск, предвещавший восход солнца, казался сейчас ярче света всех звезд, вместе взятых. Она стояла в небе прямо над храмом.

Ахилл поднялся по крутым мраморным ступеням. Его шаги вспугнули несколько летучих мышей, повисших под карнизом, и те замелькали перед входом в святилище, тонко пища. Храм внутри был весь в цветах. Его огромный алтарь еще слабо курился после множества утренних, дневных и вечерних жертвоприношений.

Кругом было пусто.

Пелид обошел храм внутри, затем вышел на портик и прошел вдоль восточной галереи, любуясь рождением рассвета, еще не наступившего, но уже окрасившего все кругом своим особым жемчужным светом.

Вдруг из кустов, росших внизу, еще непроницаемо темных, с криком выпорхнула ночная птица. Ощущение тревоги лишь на один миг кольнуло сознание Ахилла. Он хотел окликнуть Гектора, но не успел. Что–то коротко зазвенело в тех же кустах, свистнуло, и резкая боль пронзила левую ногу героя ниже колена. Стрела!

Вскрикнув не от боли, а от неожиданности, Пелид вырвал стрелу из раны. Она пронзила лодыжку возле самого сухожилия, и нога моментально онемела – но это не помешало герою развернуться и спрыгнуть с цоколя, прямо в кусты. Перед ним, в густых ветвях, что–то метнулось, зашуршало, шарахнулось – и он, яростно выругавшись, свободной левой рукой (в правой была зажата окровавленная стрела) рванул толстый ствол. Густой куст, вырванный с корнем, отлетел в сторону. В обозначившейся прогалине, среди рассветного сумрака, перед Пелидом появился и замер, скорчившись от ужаса, тот, кто в него стрелял. Было уже достаточно светло, чтобы они могли узнать друг друга – и стрелявший, еще сжимая в руке лук, отпрянул с криком, полным изумления:

– Ахилл?! Не может быть!

– Ах ты, собака!

Герой ощущал, как нога наливается огнем и как этот огонь поднимается вверх, заполняя все тело, но до его сознания еще не дошло, что с ним случилось.

– Ты хотел меня убить? За что?!

– Нет, нет, не тебя, не тебя! – поспешно закричал стрелявший, видя, как надвигается на него полный ярости Пелид. – В полутьме я принял тебя за другого! И этот плащ…

Плащ! Как ярчайшая молния вспыхнула в сознании Ахилла.

– Гектор! Так ты хотел… Я убью тебя!

– Не убьешь!

Стрелок отступал к зарослям, заслоняясь луком, но уже переводя с облегчением дыхание, ибо судорога, исказившая лицо Ахилла, сказала ему, что опасность почти миновала…

– Стрела отравлена! – крикнул он, задыхаясь. – Твое тело уже немеет, ты уже не сможешь бежать за мной. Солнце еще не взойдет, а ты умрешь… Да, я хотел убить не тебя, а Гектора! Я ошибся…

Его голос исчезал в глухом шуме, заполнившем голову Пелида. Ахилл понимал, что убийца сказал правду. Ни одного шага он уже не мог сделать. Одуряющий жар, охвативший все тело, сменился невыносимой болью, будто его плоть, мышцы вспыхнули, охваченные пламенем. И тотчас все члены свела чудовищная судорога. Взревев, будто раненный насмерть лев, герой рухнул на землю. Он бился, хрипя, цепляясь за траву, из раскрытого в немом крике рта выступила пена. Потом он резким движением перевернулся на спину, весь изогнулся и замер, сжимая в кулаке отравленную стрелу.

Убийца медленно подошел к нему. Дрожа, наклонился. И тут согнутая рука героя распрямилась, и наконечник стрелы, взметнувшись, коснулся бедра убийцы. Тот взвизгнул и отскочил, в испуге глядя на порванный хитон. Кажется, стрела его не оцарапала… И все же… все же…

Ахилл глухо и хрипло вздохнул и стал вновь судорожными, невероятными усилиями, переворачивать свое тело, чтобы приподняться, чтобы увидеть, достиг ли цели его удар, просто чтобы еще жить…

И тут от входа в храм, вернее с лестницы, долетел тревожный крик:

– Ахилл! Ахилл! Где ты? Тебя ищут базилевсы!

Пелид узнал голос Антилоха. Он хотел ответить, но вместо крика вырвался лишь глухой возглас – то ли стон, то ли хриплый вой.

И все же Антилох его услышал.

– Что это такое? – закричал он. – Господин мой, где ты?!

Убийца повернулся и вломился в кусты, спеша как можно скорее бежать, исчезнуть. У его в колчане были и другие стрелы, но он не решился стрелять в Антилоха, ибо не был уверен, что за Ахиллом пришел лишь один человек, не знал, когда появится Гектор, которого он здесь ждал, наконец, просто потерял голову от страха.

Еще несколько мгновений – и, обежав восточный угол храма, юный Антилох увидел с высоты цоколя своего базилевса, распростертого на земле, меж кустами. Юноша спрыгнул вниз, и вот он уже склонился над Ахиллом, уже рвет лоскут своего хитона, чтобы перевязать его окровавленную лодыжку.

– Ос…то…рожно… – прохрипел Пелид, собирая последние силы, чтобы заставить сведенные судорогой губы и язык двигаться. – Яд… стрела…

– Стрела отравлена?!

Антилох и сам уже видел, что это так: лицо Ахилла стало белым, с мутным оттенком воска, губы синели на глазах. Он умирал.

Юноша наклонился, схватил ногу базилевса, приподнял, чтобы отсосать яд, как это делается, если кусает змея.

– Нет… не… по–мо–жет… – голос героя слабел и таял. – Гектор… Предупреди… Он… хотел убить не меня, а Гектора… он… спу–тал нас в тем…но…те… Он сам сказал… Скажи Гектору, Антилох! Скажи, что это…

Его губы продолжали двигаться, но звук из них уже не выходил.

– Кто?! – закричал Антилох в отчаянии, не веря, не желая верить, не принимая того, что произошло. – Кто это сделал?! Кто?!!!

Снова дрогнули губы Пелида, и снова невозможно было расслышать, чье имя он произнес. И тут тень заволокла его глаза, они потускнели. Огромное тело напряглось в последнем, неимоверном усилии, рванулось вверх, изогнулось дугой, как гигантский лук, и резко распрямилось. Слабый трепет прошел от ног к груди, вздулись и опали мышцы на шее. И он замер, так и зажав в правой руке стрелу, окрашенную его кровью.

Над кустами зашелестел ветер. Закричали, взлетели из ветвей птицы.

Взошло солнце.