Текст книги "Шпионские игры царя Бориса"

Автор книги: Ирена Асе

Соавторы: Александр Гурин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Итак, ты внушила московиту всё, что мне нужно?

– Я навела его на мысль, что отнюдь не каприз вынуждает тебя не заключать пока союз с Московией, а серьезные причины. Что ты уважаешь московитов, рассматриваешь их как серьезную силу, но думаешь прежде всего о своих интересах. Посол неглуп, его цезарь, думаю, тоже. Всё поймут правильно. И я оставила им надежду, что ты недаром собираешься послать в Москву своего посланца. Этот Афанасий (на сей раз Эльза произнесла его имя легко и свободно) уедет из Пльзеня без обид.

– Спасибо! Ты хорошо поработала на благо империи, Эльза Габсбург. Не советнику Вольфу Румпфу же было объяснять на официальной встрече с Власьевым всё то, что ты внушила послу московитов. Это было бы как-то странно… Думаю, посол теперь сохранит о нашей империи прекрасные воспоминания. Что также полезно. А тебе – спасибо.

– За спасибо шубу не сошьешь, – пошутила графиня. – Кстати, ты видел каких горностаев подарил мне мой новый любовник?

– А я за хорошую работу решил подарить тебе бриллиантовое колье.

Император Рудольф достал из ящика стола драгоценности и сам надел их графине Эльзе на шею. Вдова была удивлена, ее «работа» с Власьевым была полезна для империи, но явно не стоила таких денег.

А император достал из кармана небольшой мешочек с чем-то тяжелым.

– Вот тебе еще золотые монеты, ты ведь любишь жить хорошо, Эльза. Ты довольна?

– Монетам я довольна всегда. Аудиенция окончена?

– Ты спешишь?

– Игру надо вести до конца. Поэтому мне пора. Иначе Афанасий удивится, почему это я задерживаюсь. К тому же, одинокая вдова Эльза Габсбург хочет, чтобы умелый в любви мужчина услаждал ее.

На сей раз удар попал в цель. Женщина увидела в глазах императора боль и в тот же момент (такова уж женская логика) ей стало жаль любимого. Желая смягчить удар, она солгала:

– Честно говоря, ты был куда неутомимее в любви, хотя и старше этого русского посла.

Император нежно поцеловал ее:

– Береги себя, родственница.

Эльза, не торопясь, надела шубу с горностаевым воротником, с радостной улыбкой сунула кошелек с золотом в карман шубы.

– Люблю деньги, – сказала она. – Ведь нас, Габсбургов, стало так много, что поместий для жизни достойной родственников императора, на всех не хватает.

Покидая кабинет Его Величества Рудольфа II, графиня Эльза подумала про себя: «И я никогда не скажу ему больше, что люблю его. Люблю до безумия, так, что готова делать всё, что угодно, лишь бы это шло на благо императору. Нет. Пусть лучше думает, что я сильно люблю его золотые монеты».

У ворот дворца Эльзу уже ждала карета. Жан-Божан, как всегда, сидел за кучера, верная Агнесса находилась внутри. Француз распахнул перед Ее Светлостью дверцу, говорить, куда ехать, не требовалось.

К огорчению Эльзы ей не пришлось в тот вечер предаваться любви.

Власьев принял ее в постели, но одетый.

– Весь день зябко, – пожаловался он. – Видно, и вправду я заболел. – Не хочу, чтобы ты была близко от меня, вдруг это заразно. Любимая, Божан приготовил для тебя французские колбаски и салат, передал их Агнессе.

«Все-таки иногда смешон этот московит, – подумала графиня. – Я – член императорской фамилии, живу во дворце, а он о колбасе для меня заботится». Вслух же сказала озабоченным тоном:

– Я завтра утром приеду, узнать, как ты себя чувствуешь.

Кузина императора покинула постоялый двор. Как только стоявший у окна холоп посла Федор увидел, что карета тронулась в путь, то произнес: «Уехали!».

Власьев тут же встал с кровати. А из-под кровати вылез прятавшийся там московский немчин Меллер, уроженец Любека. С уважением сказал по-русски:

– А ты, боярин, здесь даром времени не терял. Давай перед тем, как о делах поговорим, выпьем по рюмочки анисовой. Я ведь шнапс хорошим напитком считал только до тех пор, пока анисовую не попробовал. Специально для тебя привез.

– Погоди ты с водкой. Слушай внимательно и запоминай, что надобно доложить Государю всея Руси Борису Федоровичу…

Афанасий Иванович излагал свои соображения почти полчаса. Затем повторил еще раз основные тезисы, чтобы Меллер лучше запомнил. Закончил словами:

– А все-таки надежда умирает последней. Я тут еще задержусь до весны. С Максимилианом встречусь, посмотрю, нельзя ли чего придумать, чтобы государево дело продвинуть, с советником Румпфом пообщаюсь. Если ни о чем не договорюсь, может, хоть прознаю чего полезное.

В ответ купец протянул Власьеву толстенный кошель:

– Государь велел тебе передать, если скажешь, что задержишься. Цены в этом Пльзене уж больно высокие.

Только после этих слов Меллер достал из походного мешка флягу с водкой. Фляга выглядела весьма внушительно.

– А что я завтра утром графине Эльзе скажу?! – испугался Афанасий Власьев.

– Скажешь, что ночью шнапсом лечился. Это же лучшее средство от простуды. В Германии его недаром водой жизни называют…

Утром кузина императора Эльза радовалась скорому выздоровлению посла и, не обращая внимания на шедший от него перегар, прямо днем развлеклась с ним, как сказали бы в наши дни, по полной программе. Ее молодое еще тело и впрямь жаждало мужских ласк.

* * *

10 декабря 1599 года Власьев выехал в Мергентейм – резиденцию эрцгерцога Максимилиана. После переговоров с ним упорный посол не отправился в Москву, а остался в империи зимовать. Он продолжал надеяться: вдруг произойдет нечто неожиданное и ситуация переменится. Лишь в мае Афанасий Иванович навсегда попрощался с графиней Эльзой и поехал домой…

Бывать в империи Габсбургов Афанасию Власьеву больше не приходилось. Лишь изредка до него доходили сведения о том, что происходит в этом государстве и на Балканах. Через год он узнал, что судьба господаря Михая Храброго оказалась печальной: по воле Рудольфа II, генерал Джорджио Баста организовал убийство отважного румына.

А коронный гетман Ян Замойский совершил новый поход в Молдову и вернул на престол своего ставленника Иеремию Мовилу. Но и мечта Иеремии Мовиле о христианской польской власти в Молдавии не сбылась, ему пришлось оставаться данником турецкого султана. Император Рудольф II правил в империи еще более 10 лет и все эти годы делал Прагу всё краше и краше. За год до смерти Рудольфа его брат Маттиас все же сумел свергнуть его, впрочем, не убив и даже выделив брату пенсию.

А что же Эльза? Странное дело, с ней Афанасию Ивановичу было очень хорошо, пока она была рядом. А как с глаз долой, так и из сердца вон! Уже подъезжая к Москве, он вспоминал о прекрасной кузине императора все реже и реже, а когда увидел супругу, деток, то так обрадовался, что и вовсе думать о чудесной австриячке перестал…

Через пару лет Афанасию Ивановичу стало казаться, да была ли она, Эльза, в его жизни вообще?!..

Глава 14. Московские слезы

31 декабря 1599 года принц Густав и его невенчанная супруга Катарина Котор собрались ужинать довольно рано. Катарина вздохнула:

– Что за город! Никто и не думает о праздновании Нового года.

Принц Густав уже знал, что на Руси летоисчисление ведут не с 1 января, а с сентября. Именно 1 сентября начинается отсчет следующего года. Причем москвичей это отнюдь не радовало, ведь с приходом Нового года в начале сентября с них собирали налоги.

Мало того. Если в родном для Катарины Данциге 31 декабря наступал праздник, то на Руси жили по другому календарю и, потому православные в конце декабря (по местному календарю) еще блюли пост. Причем весьма строгий. И хотя лютеране Густав и Катарина могли этот пост и не соблюдать, но принц предпочел не противоречить этому местному обычаю. Поэтому русский слуга ставил на стол только постную пищу. Всего-то и были поданы на ужин орехи лесные; привезенные из Молдовы орехи грецкие и из Сибири – кедровые, на тарелках лежали также сухофрукты из Персии – изюм, урюк, курага, инжир и местные московские соленья: грибы, огурцы, квашеная капуста, яблоки и даже засоленные арбузы. В погребе с лета сохранились дыни да виноград астраханский. Не обошлось без блинов, поджаренных на льняном масле, пирогов с капустой и с морковью, свежеиспеченного каравая хлеба, левишников, малинового кваса… В общем, смотреть на такой бедноватый стол принцу и его фаворитке было грустно.

– Что ты собираешься делать вечером?

– Я собирался поехать в гости к доктору Хильшениусу, мы планируем интересный химический опыт, – ответил принц так, словно они были в Риге.

Как только стол был накрыт, русский холоп, говоривший по-немецки (русский Густав и Катарина еще не выучили) доложил:

– Прибыл купец Меллер.

– Проси!

Принц обрадовался, знал, что Меллер только что вернулся из империи Габсбургов и должен был встретиться там с Афанасием Власьевым.

Принц усадил Меллера за стол. Тот обрадовался:

– Два месяца русских блюд не ел.

С радостью он принялся за пирог с морковью. Слуга, не ожидая распоряжения, положил на тарелку купцу малосольных огурчиков и соленых боровиков, налил в литровую деревянную кружку малинового кваса. Немец огурчиками похрустел, кваском запил:

– Хорошо! Привык я к русской кухне, в Москве живя. А все эти немецкие колбасы в немецкой земле мне поднадоели.

– Что говорил Афанасий Власьев?

Сразу помрачнел Меллер. Откровенно сказал:

– Увы, не хочет император Рудольф эрцгерцога Максимилиана за нашу царевну Ксению выдавать.

Принца Густава просто поразило, как уроженец Германии назвал царевну Ксению нашей. Густав не мгновенно, а лишь через несколько секунд осознал масштаб постигшей его катастрофы. А когда понял, то подумал про себя: «Да что я на пустяки внимание обращаю». Все надежды рухнули. Сигизмунд останется на престоле, а значит… не бывать Ливонскому царству.

Вдруг в тишине раздались причитания:

– Ой, Господи, да что со мной теперь будет, как собаку на улицу выкинут! – плакала Катарина.

«Смотри-ка, научилась причитать не хуже русских баб», – подумал скандинав.

Данцигская немка ревела в голос, лицо ее мгновенно осунулось и стало видно, что не так уж и молода прекрасная Катарина, что уже появляются первые морщины на ее лице, что зубы не белоснежны. А то, как выставляла она напоказ свое горе, настолько противоречило европейским традициям, что принцу в этот момент было ее даже не очень жаль. Он просто не мог взять в толк, чего она так ревет? Да, рухнули политические планы, но ведь это же не конец света!

Все же он приласкал свою гражданскую жену, погладил по голове рукой, спросил тихонько:

– Солнце мое, да почему сразу жалуешься, что станешь бездомной?

– Почему-почему?! Так ведь регент Швеции осенью твоим послам в Выборг ехать отказал, даже письмо твое, получается, читать не хочет.

А это тут причем?

– А император Рудольф царевне Ксении в мужья эрцгерцога дать отказался. Один теперь у нее жених – ты. Ибо других не осталось. Не за своего же подданного царю Борису ее отдавать! А из тебя Ливонского царя не получается, ни Сигизмунд, ни герцог Карл, дядя твой, тебя королем Ливонии не признают. Один способ у Бориса повысить твою роль: женить тебя на Ксении и сделать князем Тверским. Ты согласишься, Ксения моложе меня, знатна и ты ведь сам, увидев ее, сказал: нет в этой стране девушки краше. А меня – на улицу, как состарившуюся собаку, которую хозяин кормить не захочет! Ой, Господи, была же замужем за почтенным данцигским бюргером, в собственном доме жила, была и сыта, и одета, и при муже. Так нет же влюбилась, дура! И что теперь?

Принц стал серьезен. Без улыбки сказал:

– Да, царевна Ксения сейчас самая красивая девушка на Москве.

Произнес это, словно Катарину кнутом ударил.

– Я это говорил и от слов своих не откажусь. Из девушек невинных – красивее нет. И только одна женщина на Москве красивее ее – жена моя Катарина. И от этих слов также отказываться я не собираюсь.

С этими словами принц, не стесняясь постороннего, поцеловал сожительницу прямо в губы. А купец Меллер поразился мгновенной перемене. Только-только плакала Катарина, сидела постаревшая, а как поцеловал ее принц. так улыбалась светло, сразу помолодела и оказалась столь хороша, что в этот момент поверил Меллер: «А быть может, и вправду нет на Руси сейчас женщины красивее, чем Катарина?».

Как только фаворитка принца успокоилась, у нее вдруг разыгрался такой аппетит, словно она боялась, что ее и впрямь выгонят из дому и с Руси, и хотела наесться впрок, как верблюд, в горб пищу запасающий. Похрустела огурчиками, слуга ей целую стопку блинов на тарелку положил, да малинового варенья придвинул вазу. А еще пирог с капустой за обе щеки уплела, да левишниками не пренебрегла.

Меллер только головой вертел от удивления: куда ей столько мучного, вдруг располнеет и принц самой красивой почитать перестанет?!

Пока Катарина ела, а купец удивлялся, принц Густав предавался размышлениям: «Да, это катастрофа. Я еще Катьку должен утешать, а впору самому от тоски удавиться. Так меня на принцессе Ксении и женили, держи карман шире! Тут думать надо, как бы меня вместе с Катариной из этого дома и из страны не вышвырнули! Ибо зачем мы теперь русскому царю? Окончен бал. Впрочем, раз терять уже нечего… Я должен быть благодарен царю Борису уже за то, что он сделал из меня политическую фигуру. Я был никем, а ныне стал бывшим претендентом на Ливонский трон. Но бывший кандидат в короли – это уже не никто, это уже политическая фигура. Шаг вперед сделан. Теперь надо попробовать сыграть свою собственную игру и получить хоть что-то. Чтобы кое-кто понял, что проще дать мне приличное поместье, чем испытывать угрозу от готового на все сына шведского короля».

– А чего ты не ешь, милый? – заботливо спросила Катарина.

Принц Густав всё так же задумчиво протянул к себе блюдо с лесными орешками и стал брать оттуда их по одной штучке.

– Да разве это еда?! Хоть пирог возьми, – тревожилась Катарина.

Принц послушно взял пирог с капустой, подумал про себя, что предпочел бы кусок вареной говядины и спросил у Меллера, словно хотел поддержать беседу:

– Что вы собираетесь делать дальше? Будете торговать в своей лавке в Москве или отправитесь в дальние края?

– Для торговли в лавке у меня продавец есть. А я отдохну пару месяцев, пережду февральские морозы и весной на ладье повезу в Ригу лен. Купца, как и волка ноги кормят, – пошутил Меллер.

И тогда принц небрежно произнес:

– Надо будет отвезти подарок Генриху Флягелю. Я передам вам его перед вашим отъездом.

– Раз надо, значит, отвезу, – спокойно ответил купец. – Я верный слуга царя Бориса и Вашего Высочества, разумеется.

Принц поспешил перевести разговор на другую тему:

– А все-таки, совсем ли Афанасий Власьев потерял надежду на возможный брак Максимилиана с Ксенией? Вдруг что-нибудь изменится?

– Афанасий упорен. Сказал, что сделает все возможное, чтобы добиться того, что задумал царь Борис. Его уже и выпроводить пытались, а он останется до лета. Может, что и получится, – ободрил купец не столько принца, сколько его невенчанную супругу. – Кстати, когда я был в Посольском приказе, докладывал о поездке, то мне намекнули, что я должен проявлять осторожность при планировании своих поездок – скоро быть войне. Царь разрешил герцогу Карлу провести в Нарву из Финляндии конницу через Ижорскую землю.

– Да зачем?! – не выдержала Катарина. – Герцог Карл даже посла принца Густава не хочет принимать, а Государь всея Руси ему предоставляет все, что тот пожелает. И войско шведское через землю русскую разрешено провести, и в борьбе с Любеком царь Борис готов герцогу Карлу помочь. Пока вас не было, господин Меллер, шведы попросили царя прервать торговлю с Любеком, так как у них возник спор с этим городом. И что же? Государь всея Руси повелел в русские города купцов из Любека не пускать!

– Зачем? – удивился Меллер. – От того убыток Руси будет. Я купец, знаю, что говорю.

В отличие от них принц Густав понял все с полуслова:

– Царь знает, что делает. Он готов во всем помогать шведам и пропускать их войска, лишь бы эти войска ввязались в войну с Польшей.

При этих словах шведский принц тяжело вздохнул.

– А если Карл разобьет поляков, быть может, все-таки поделит Ливонию с царем и ты станешь ливонским королем? – робко спросила у Густава бывшая данцигская бюргерша.

– Разбить поляков будет нетрудно. Ибо великий гетман коронный Ян Замойский, как предполагает Власьев, собирается с войском на юг и воевать со шведами окажется некому, – тут же откликнулся Меллер на слова Катарины.

Молодая женщина радостно хлопнула в ладоши, не заметив, что ее возлюбленный отчего-то опять вздохнул. Но Густав недаром был сыном короля. Он сразу увидел то, чего не доглядели купец и бывшая бюргерша. Принц пояснил Меллеру и Катарине словно детям:

– Единственная моя надежда – польские гусары.

– Почему? – удивился Меллер.

– Если мой дядя, Карл в одиночку победит поляков, то он никому не отдаст ни пяди ливонской земли – не в традициях моей родины без боя отдавать завоеванное. Но вот если немногочисленная тяжелая гусарская конница литовского гетмана Ходкевича разметает полки шведской пехоты и уничтожит ее, то разгромленному Карлу придется думать не о Ливонии, даже не о Финляндии, а о том, как защитить от Сигизмунда свою власть в Швеции. И тогда он будет готов пойти на союз с царем и со мной на любых условиях. Но как же мне, природному шведу, противно, что надо желать полякам победы над моими соотечественниками!

– Ой, много добра тебе соотечественники принесли! – фыркнула данцигская немка.

Пока Густав и Катарина дискутировали, купец Меллер вдруг осознал, сколь важна его миссия в Ригу (он не сказал даже Густаву, что планируемая поездка преследует не только торговые цели). Если шведы разобьют в Ливонии поляков, а Рига восстанет, то у Сигизмунда просто не окажется войск, чтобы бороться с рижанами, признавшими власть царя!

Мысль, что он оказался в эпицентре политической бури, так взволновала Меллера, что ему захотелось побыть в одиночестве.

Купец поднялся с лавки.

– Я все, что знал, рассказал вам. Пора и честь знать.

Его не удерживали, тем более уже стемнело. Когда гость ушел, а принц поднялся из-за стола, Катарина жалобно сказала Густаву:

– Посмотри, какая темень за окном. Холодно и метель может скоро подняться. Путь до дома доктора Хильшениуса не близок. Неужели ты сегодня поедешь к нему ставить опыт?

Принц понял, что Катарине не хочется оставаться одной и с тревогой ждать, когда он придет, не случится ли с ним чего плохого на темных московских улицах. Густав улыбнулся:

– Оденься теплее.

– Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой к Хильшениусу?

– Наука подождет до завтра. Мы поедем кататься на тройке!

Принц знал, как нравилась Катарине эта русская забава. Сани мчались по снегу так, что захватывало дух!

Кучер неторопливо запряг лошадей, так же неторопливо ехал по темной, заснеженной улице, мимо домов, где в окнах уже гасли огни. Было странное ощущение. Темнота на покрытом тучами небе, темнота вокруг. Но вот тройка спустилась к реке. Кучер не стал направлять лошадей на скользкий лед, тройка с огромной скоростью помчалась вдоль берега. Русский нахлестывал лошадей кнутом, принц зажег смоляной факел, сани мчались так, что и в самом деле захватывало дух. И в дополнение ко всему, Густав стал целовать Катарину, причем так, что у нее захватывало дух. В конце концов, принц так увлекся, пустив в ход и руки, что его гражданская жена тихонько взмолилась:

– Густав, ну не здесь же! Если ты станешь раздевать меня прямо в санях, я замерзну. А если возбудишь меня, не удовлетворив, расстроюсь.

– Домой! – крикнул принц слуге.

Ночью он так страстно ласкал Катерину, что не только возбуждал много раз ее тело, но и успокаивал душу – данцигская горожанка убедилась, что для этого принца она и впрямь самая желанная женщина на Земле.

Приготовленные из тщательно протертых ягод брусники, черники, вишни или земляники, высушенных тонким слоем на солнце лепешки.

Глава 15. Встреча старых врагов

К тому времени, когда Генрих Флягель подъехал к Пскову, то изрядно замерз. Мела февральская вьюга, мороз был таков, что хороший хозяин забирал из будки собаку и уводил в теплую избу.

Рижане очень редко ездили по торговым делам далеко от родного дома в начале февраля. Даже супруга Генриха Флягеля была удивлена, когда ее муж засобирался в дорогу с обозом, груженым солью.

– Почему тебе не терпится ехать в самый лютый мороз?! Или не слышал, как в страшный февральский снегопад в Ливонии сани застревали в пути из-за того, что ноги лошадей увязали в метровом снегу, и путникам приходилось неделю ждать лучшей погоды?

И что мог сказать супруге Генрих Флягель? Что какая-то трактирщица из предместья по имени Мария явилась к нему в дом и велела ехать немедля? Или солгать, что в Пскове соль вздорожала в феврале? Но каждая хозяйка понимает, что псковичи засаливают рыбу, мясо и овощи осенью, готовясь к зиме. Хотя…

– В Псковской земле был плохой урожай, там не хватает зерна для того, чтобы кормить скот, коров и овец режут и засаливают мясо, соль вздорожала, надо этим воспользоваться, – вдохновенно врал Флягель.

– Ох, Генрих, – сказала вдруг верная супруга с которой он прожил много лет. – Пойми, у меня сердце болит. Вроде все нормально, но меня страшит твой отъезд. Почему-то кажется, что тебе угрожает опасность. Я боюсь неизвестно чего, но мне по-настоящему страшно!

«Знала бы ты, как я боюсь! – подумал рижский патриций. – Ведь я не авантюрист и не неразумный мальчик. Понимаю, что делаю все ради родного города, ради своих детей, а все равно страшно».

Неожиданно мысли его приняли совсем иное направление: «Интересно, а Мария переживала бы за меня так, будь она моей?»

Весь этот сумбур в голове привел к тому, что на прощанье Флягель поцеловал супругу в губы столь страстно, что немолодая рижанка была просто удивлена. Чтобы успокоить ее, Генрих Флягель пообещал:

– Вопреки твоим страхам, я скоро приеду обратно и привезу тебе подарок.

…А затем был долгий и трудный путь. И вот, купец из Риги увидел, наконец, Псков. Город был огромен, больше любого города Ливонии. Ригу он превышал по населению раза в два, а ведь все остальные ливонские города, в сравнении с Ригой, казались Флягелю карликами.

Псков же считался большим городом и для Руси. Пожалуй, только Москва была многолюднее его.

Даже в февральскую метель город на пересечении рек Великая и Пскова имел величественный вид. Не случайно за 19 лет до приезда Генриха Флягеля в Псков, во время осады города польскими войсками, секретарь Его Величества польского короля Стефана Батория Ян Пиотровский написал в своем походном дневнике: «Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!.. Город чрезвычайно большой, какого нет во всей Польше, – весь обнесен стенами, за ними красуются церкви, как густой лес, все каменные…»

Тогда Псков так и не был захвачен поляками. Ведь город защищала высокая и толстенная стена, имевшая 40 огромных башен.

Ныне из-за крепостной стены виднелись золоченые купола десятков церквей. Флягель понимал, что общий вес золота, затраченного на их позолоту, исчислялся многими килограммами.

Въехав в город, обоз купца Флягеля сразу же отправился на торг. Здесь находилась важня – здание, в котором измерялись и проверялись импортные грузы. Псковичи и в измерительных приборах показали свой особый характер: Флягель помнил, что вместо гирь тут использовались тяжелые колокола и маленькие колокольчики. Измерив ими вес соли, псковские чиновники потребуют с него соответствующую пошлину.

Телеги с солью катили по широким (по тем временам) улицам города, двигались вдоль реки Псковы. Они проехали мимо амбара старосты рыбного ряда Якова Иванова, мимо устроенной по воле Бориса Годунова больницы. Неподалеку находилась богадельня, где доживали свой век одинокие старики и старухи. Богадельня эта сильно интересовала Генриха Флягеля. Дело в том, что дому престарелых принадлежали лавки в Соляном ряду, и сама структура существовала, в значительной мере, благодаря розничной торговле солью. Именно этому учреждению и рассчитывал рижский патриций сбыть свой товар.

В торговых делах Флягель был консерватором. Потому хотел взамен своих товаров купить для Риги не столь модную среди рижских купцов пеньку, не мачтовый лес, не знаменитый на всем побережье Германии псковский лен, а воск. Тот самый воск, что возили в Ригу из Пскова еще более трех веков назад.

Купить воск Флягель собирался не для перепродажи в Европу, а для нужд самих рижан. Была зима, темное время года, горожанам требовалось много свечей, и городские ремесленники умело изготавливали их из русского воска. Любой другой товар пришлось бы держать на складе до начала судоходства, а за воск деньги можно было получить сразу и тут же снова пустить в оборот.

Флягель, следуя полученным от Марии инструкциям, после уплаты пошлины за свой товар. остановился на постоялом дворе и пошел погулять по торгу, где ближе к вечеру его должен был ожидать посланец царя. Усиливалась вьюга, хотелось посидеть в тепле, но Флягель делал вид, что ему не холодно и любопытно, что предлагают на псковском рынке (хоть и был здесь ранее не раз). Местные торговцы были готовы оптом продать ему лен, пеньку, воск. В продуктовых рядах выстроились, словно солдаты, пузатые бочонки с медом, большего размера бочки с недорогим топленым салом и засоленной рыбой. Мимо черной икры Флягель прошел равнодушно – зачем ему эти рыбьи яйца! А вот качественно выделенная кожа и привезенные из Сибири меха в самом деле заинтересовали его. Не как торговца, а как потребителя. Он даже стал думать, не купить ли ему хорошо выделанную кожу для кресел в своей торговой конторе, когда кто-то по-немецки с легкой иронией спросил его:

– А драгоценностей для своей Греты не желаете?

Генрих Флягель поднял голову и обомлел. Перед ним стоял его старый враг, бывший рижский ювелир Клаус Берген. Флягель до конца жизни не забудет то, что происходило в Риге 15 лет назад, и какую роль в этом играл Клаус…

Рижский бунт оказался страшен. Толпа запретила богослужение в церкви, погромщики стали громить особняки рижских патрициев. Флягель стоял тогда, прижавшись к стене одного из домов, и молил Господа, чтобы главари погромщиков – юрист Гизе и виноторговец Бринкен – не обратили бы на него внимания. Впрочем, юный Генрих тогда никого еще особо не интересовал, кроме разве что столь же юных барышень. А вот немолодому уже Никлаусу Экку пришлось уходить от погромщиков по крышам. Просто чудо, как он держался на покатой черепице, не падая вниз. Погромщики просто не осмелились проделать такой же путь, и бургомистру удалось спастись.

Одним из погромщиков был рижский ювелир Клаус Берген.

Кончилась диктатура магистрата, власть перешла в другие руки.

Впрочем, не отсутствие демократии вызвало восстание. Через два года после того, как Рига попала под власть Стефана Батория, чужеземный король велел ввести в городе новый календарь, разработанный папой Григорием. И что с того, что календарь был более точен, чем старый, существовавший еще во времена Юлия Цезаря? Его создали паписты, и рижане только поэтому отвергали его. Именно введение нового календаря и привело к восстанию. Но когда оно уже началось, досталось и несменяемым патрициям. Гизе и Бринкен смело отправляли лидеров старой власти на плаху. Но вскоре вопрос: кто виноват, сменился более практичным: что делать? Повстанцы обдумали свое положение и ужаснулись – воевать с двенадцатимиллионной Речью Посполитой Рига не могла. Именно тогда новая городская власть и направила в Москву рижского ювелира Клауса Бергена – вести переговоры о переходе рижан в русское подданство. Но только-только закончилась четвертьвековая Ливонская война, и царь решил не начинать с Польшей новую. Риге он ответил отказом, а Клаус Берген исчез. И вовремя. К городу подошли польские войска, главари восставших Гизе и Бринкен были казнены, а Никлаус Экк вернул себе власть…

И вот теперь перед Генрихом Флягелем стоял тот самый Клаус Берген и иронично улыбался.

Помня, что рижский ювелир участвовал в погроме, угрожал его друзьям и родственникам, рижский патриций напрягся.

– Спокойнее, молодой человек, спокойнее! – сказал Берген по-немецки. – Я все-таки царский ювелир, весьма уважаемый на Руси человек. Со мной в Пскове лучше дружить, чем враждовать. Не зайдете ли в гости сегодня вечером?

– Какое мне дело до вашего положения в этой стране? У меня в этом городе свои дела. В гости не зайду!

Про себя Генрих подумал: «Вот не повезло. И как теперь избавиться от этого золотых дел мастера? Ведь ко мне в любой момент может обратиться посланец самого царя!»

И тут Клаус, не переставая иронично улыбаться, укоризненно произнес:

– Молодой человек! Ну почему вы не проявляете уважения к старшему по возрасту? Трактирщице Марии это может не понравиться.

Рижский патриций остолбенел. А ювелир подошел к нему вплотную и прошептал:

– Учтите, зайти в гости все равно придется. Ведь вы же за этим в Псков и приехали.

Когда Флягель нашел нужные слова, чтобы ответить, то не смог ничего сказать: зазвенели колокола церквей, созывая православных в храмы. Лишь через пару минут можно было снова говорить с уверенностью, что собеседник тебя услышит. Ювелир Берген взял купца Флягеля за рукав шубы и сказал без экивоков:

– Генрих, пойдемте скорее, здесь холодно и темно. Метель усиливается. А я поселился в деревянном доме – в нем натоплено и тепло.

Флягель понял, что ювелир имел в виду, делая упор на то, что дом деревянный. Русские, живя среди лесов, строили деревянные дома не из досок, а из дешевых на Руси толстых сосновых бревен. Зимой рижане мерзли в своих каменных жилищах: кухни, лестницы, прихожие, естественно, не имели печей, а камень остужался очень быстро. Каждый горожанин хорошо понимал: попробуй приложи голую ладонь к булыжнику в 20-градусный мороз! Сделаешь так и через несколько минут ладонь может примерзнуть настолько, что руку с камня убрать будет непросто, больно будет. В домах горожан печка находилась только в комнате. Так вот, случалось, что за ночь на кухне могла замерзнуть и превратиться в лед вода, оставленная в кувшине. А вот в русских деревенских избах на пути между Псковом и границей с Ливонией в февральские вьюги Генриху Флягелю во время нынешней поездке было тепло: сосновые бревна не становились таким проводником холода, как камни или кирпичи, из которых строились дома рижан.

Мимо купца Флягеля прошел мальчишка, выкрикивая: – Пироги с капустой. С пылу, с жару, ни у кого нет больше такого товару!

При виде аппетитных пирогов рижский патриций вспомнил, что с утра ничего не ел. Клаус Берген осторожно потянул его за рукав:

– Не стоит есть эти пироги, на таком морозе они наверняка уже остыли. Хватит мерзнуть на ветру, Генрих, пойдем, я угощу тебя хорошей русской едой.

Не спрашивая согласия, Клаус повернулся спиной к рижскому патрицию и двинулся к выходу с торга. Флягель с волнением пошел вслед за ним. Он думал уже не о случившемся много лет назад в Риге бунте, а о том, что скажет ему человек, представившийся царским ювелиром, к какому повороту в его судьбе и судьбе Ливонии приведет эта беседа.