Текст книги "Любить не обязательно"

Автор книги: Ирен Беллоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Ваш брат сделал все возможное, чтобы вернуть вас к жизни. Теперь ваша очередь. А это значит, что, если вам необходимо терпеть мое присутствие, вы станете его терпеть. – Жюли набрала в грудь побольше воздуху: – Если вы не испытываете к нему благодарности, вспомните хотя бы об элементарной вежливости.

В груди Адама снова разгорался гнев, испепеляющий и жаркий, и обращенный только на нее одну.

– Да как вы смеете? Вы понятия не имеете о том, что я чувствую!

Пальцы Адама до боли сжали ее запястье, но Жюли только улыбнулась.

– Злитесь на меня. На меня! – Жюли указала пальцем себе на грудь. – И не потому, что я – русская, а потому, что я вас раздразнила.

Гнев во взгляде Адама угас, уступая место изумлению и невольному восхищению.

– Зачем вы это делаете?

– Это моя работа. Я помогаю людям выздороветь, – отозвалась Жюли, притворяясь, что не поняла вопроса.

– Я не о том. Почему вы терпите мои выходки?

Жюли пожала плечами, не желая называть истинную причину.

– Вы делаете это, потому что Ференц попросил вас. – Адам снова ощутил приступ гнева, но на этот раз злился он на брата. – Только ради Ференца, так?

– Да. – Жюли не отвела глаз. Пальцы стиснули ее запястье железной хваткой, и она с вызовом добавила: – Ради него я брошу вызов кому угодно. Даже вам!

– Touche, – усмехнулся он, по привычке используя фехтовальный термин, означающий: удар попал в цель.

Адам привык, что самые разные люди любят и боготворят его брата, однако девическое обожание Жюли почему-то изрядно его раздосадовало. Опустив взгляд, он заметил, что на тонком запястье девушки его пальцы оставили красноречивый след. Нахмурившись, Адам снова завладел ее кистью, но на этот раз осторожно, словно имел дело с хрупкой статуэткой.

– Простите меня.

Он провел большим пальцем по покрасневшему месту. Под тонкой кожей обозначились бледно-голубые прожилки вен, и Адам подивился тому, что руки, столь нежные, могут исполнять такую тяжкую работу.

– Все в порядке! – Жюли отняла руку. Хотя сама она не отдавала себе в этом отчета, прикосновения Адама не оставили ее равнодушной. – Мне совсем не больно.

Адам окинул ее долгим взглядом, втайне удивляясь ласковому теплу, волной нахлынувшему на него.

– Сомневаюсь.

– Мне давно пора заняться делом, – отозвалась Жюли, намеренно пропустив мимо ушей последнее слово. – Вы не единственный пациент на моем попечении.

Ловко и уверенно она принялась разматывать бинты. Как всегда, прикосновения Жюли несли с собою умиротворяющее спокойствие. Из детского упрямства Адам попытался оказать сопротивление благостной силе, и, как всегда, потерпел неудачу.

3

Итак, установилось некое подобие вооруженного перемирия, думала Жюли, открывая окно. Свежий, морозный воздух, казалось, нес с собою первое дыхание весны, хотя Рождество минуло совсем недавно. Адам Батьяни редко упускал случай уколоть ее, но все его «шпильки» носили исключительно личный характер. Адам больше не видел в ней заклятого врага. До настоящей войны дело не доходило.

Но перепалки то и дело возникали. Жюли вспомнила, как Адам проклинал ее на все лады, когда впервые встал на ноги и принялся заново учиться ходить, сначала передвигаясь вместе со стулом, затем на костылях, потом с двумя тростями. А она дразнила его, выводила из терпения, смеялась над ним, зная, что, если он станет злиться на нее, то забудет о физической боли. Похоже, сегодня предстояла очередная битва.

Накануне Жюли украдкой наблюдала, как ее подопечный попытался спуститься по лестнице в сад… и не смог. Во взгляде юноши читались бессильное бешенство и отвращение к самому себе. Пора сделать следующий шаг.

Подметив лукавую улыбку медсестры, Адам подозрительно нахмурился.

– Судя по вашему виду, – недовольно проворчал он, – могу предположить, что вы изобрели для меня новую пытку.

– Ваши способности к дедуктивному мышлению делают вам честь, – ехидно отозвалась Жюли, бесцеремонно стягивая одеяло с его колен. – Но сегодня вы не совсем точны.

Многострадальный пациент подозрительно сощурился:

– То есть?

– Сегодня вас ждут две пытки, – небрежно сообщила она. – Так что можете изругать меня сразу за обе, не растягивая перебранку на два раза. Сегодня, граф Батьяни, вы откажетесь от одной трости, и… – Жюли изящно взмахнула рукой, – при помощи оставшейся спуститесь по лестнице в сад.

– Мне нужны обе трости, черт подери, и вы это знаете!

На лбу больного выступила испарина при одной мысли о лестнице. Жюли об этом конечно же и не подозревает, но не далее как вчера он стоял на верхней площадке. Одна ступенька, одна-единственная ступенька – вот и все, что ему удалось преодолеть, прежде чем голова закружилась, ноги обмякли, а земля стремительно понеслась ему навстречу.

– Я не могу…

Жюли покачала головой.

– Одно из трех, мой дорогой граф. – Она нервно затеребила край передника, заставляя себя произнести жестокие слова. – Либо вы слишком ленивы, либо слишком малодушны, либо просто боитесь… Уверена, если вы захотите, то сможете!

Вынужденная прибегнуть к резкости, чтобы раззадорить Адама, Жюли не без удовлетворения отметила, как глаза юноши вспыхнули гневом, обретая стальной оттенок. Она вручила ему трость и отступила на шаг, давая возможность подняться.

– Отлично. – Негодующий взгляд в ее сторону не произвел на Жюли должного впечатления. – Теперь зажмурьтесь и сделайте несколько глубоких вздохов.

Адам повиновался, а она тем временем встала ближе и положила одну ладонь ему на поясницу, а другой накрыла пальцы, сжавшие трость. В свою очередь закрыв глаза, Жюли представила его сильным, твердо стоящим на ногах.

Адам ощутил, как по телу разливается расслабляющее спокойствие: боль поутихла. Возможно, от физических мук так и не удастся избавиться до конца, объяснял Ференц. Повреждено слишком много нервов и мускулов. Но в один прекрасный день он снова сможет передвигаться самостоятельно. Чего же лучше?

Жюли почувствовала, как побелевшие пальцы ровнее легли на набалдашник трости.

– А теперь мы пройдемся, – тихо сказала она и шагнула вперед.

Адам не пошевелился, и она вопросительно оглянулась.

– Как вам это удается? – В глазах его уже не было раздражения, цвет их смягчился до оттенка туманного утра.

Жюли молча покачала головой. Адам коснулся ладонью ее щеки, прежде чем вспомнил, что не имеет на это права. Он любит Илону. Он не должен прикасаться к другой женщине, пока Илона не отомщена. Рука его бессильно упала.

– Я проклинаю вас. Я ненавижу вас, – проговорил Адам беззлобно. – Но вот вы касаетесь меня, и я чувствую… – Не в состоянии подыскать нужное слово, он покачал головой. – Словно наркотик, но только не притупляющий чувства, а напротив, воскрешающий.

Жюли пожала плечами: всякий раз упоминание о даре смущало и тревожило ее. Она сама не понимала происходящего, не могла описать его словами, а когда задумывалась о своих способностях всерьез, то казалась самой себе некой природной аномалией, чем-то вроде уродца в цирковом шоу. Родители нежно любили дочь, но ее дар пугал и озадачивал даже их.

– Ну же, – побуждала Жюли. – Если трости недостаточно, обопритесь на мое плечо.

Бок о бок они медленно двинулись по коридору.

Тяжело опускаясь на скамью, Адам чувствовал, как по спине потоками льется пот. Удалось! – ликовал он, упиваясь победой. И плевать, что за полчаса он прошел расстояние, которое ребенок преодолел бы за считанные минуты!

Дыхание перехватывало в такт с резкими судорогами, что сводили ноги и спину, но Адам не проклинал эту муку – напротив, приветствовал как друга. Впервые боль стала знаком отличия за одержанную победу. Впервые он поверил, что в один прекрасный день и в самом деле выздоровеет.

Жюли не сводила с него глаз. Адам дышал прерывисто, с трудом, кожа вокруг рта побелела от напряжения. Инстинктивно чувствуя, что сейчас в поддержке он не нуждается, девушка не пыталась прикоснуться к нему. Хотя ей бесконечно этого хотелось. Хотелось взять за руку и разделить его радость.

Постепенно дыхание его выровнялось, морщины разгладились – боль уходила. Скоро он поправится и уедет, подумала Жюли. На сердце у нее вдруг стало тяжело. Вместе с Адамом из ее жизни уйдет звено, соединяющее ее с Ференцем.

Впереди маячило унылое, безотрадное будущее – словно мертвая, продуваемая ветрами пустыня. Видение длилось лишь мгновение, но оставило тоскливый осадок в душе. Будут другие пациенты, напомнила себе Жюли. Те, кому она будет нужна.

Адам обернулся к Жюли, собираясь сделать ее участницей своего триумфа. Та смотрела прямо на него, но в отсутствующем взгляде не было узнавания. С кем она сейчас? Внезапно нечто острое, как физическая боль, пронзило его сердце и исчезло прежде, чем Адам смог подобрать для него название – ревность.

Нет, он не имеет права на какие бы то ни было чувства в отношении Жюли. Долг призывает его быть верным Илоне. Кроме того, нельзя забывать о происхождении Жюли. В памяти Адама воскресли давние картины утраты и бессилия.

Жюли очнулась от размышлений и отчитала себя за то, что забыла о пациенте. Она вознамерилась было обратиться к нему, но слова замерли на устах: взгляд Адама стал темен от горя.

– Что-то не так?

Юноша хрипло рассмеялся. Упоение победой прошло, он снова превратился в беспомощного калеку.

– У меня такое ощущение, будто я преодолел дистанцию от Марафона до Афин… на четвереньках. – Адам презрительно усмехнулся.

– Не смейте над собой издеваться! – вознегодовала Жюли.

Ухватив своего подопечного за рукав, она для острастки основательно встряхнула его. Адам снова рассмеялся, но на этот раз от души. Взгляд потеплел.

– Сейчас вы – ангел милосердия, радеющий о сирых и недужных этого мира и творящий мелкие чудеса, а в следующее мгновение – взрывное устройство с очень коротким фитилем.

– Ваш цинизм и ваши насмешки и святого превратят во взрывное устройство, – проворчала Жюли, не осознавая, что сердце ее непроизвольно отозвалось на ласковый взгляд. – Вам есть чем гордиться и чему радоваться!

Адам собрался было признаться, что действительно рад и горд, и хотел поделиться своим счастьем именно с ней, да только она не вовремя ушла в себя… И вдруг глаза ее вспыхнули, засияли расплавленным золотом. Но только на одно мгновение. Затем взгляд погас, сделался тусклым и безжизненным.

Глядя через плечо Адама, за кованой садовой оградой Жюли заметила Ференца Батьяни, и сердце ее радостно дрогнуло. Затем она увидела миниатюрную блондинку рядом с ним. Выражения лица своего кумира Жюли не различила, но ясно разглядела, как Ференц обнял женщину за плечи и легко коснулся пальцами ее щеки. Любовь и нежность, заключенные в простом жесте, преодолели разделяющее расстояние и нанесли Жюли удар в самое сердце.

Адам проследил за ее взглядом и увидел Ференца и Марию, но почему-то не испытал привычной задушевной радости. Он обернулся к Жюли. Та по-прежнему завороженно глядела в одну точку.

Не понимая, что за эмоции владеют им, Адам уступил мгновенному порыву. Схватив Жюли за плечи, он развернул ее лицом к себе, заставляя обратить на себя внимание.

– Как патетично! – воскликнул Адам, стараясь задеть Жюли побольнее. – Вы так и пожираете его глазами, как изголодавшийся ребенок пряники в витрине кондитерской. – Он встряхнул девушку. – Ференц женат на женщине, которую любит больше всех на свете. Он никогда не станет вашим!

– Вы думаете, я этого не знаю?

При звуках бесконечно печального голоса гнев Адама утих словно по волшебству. Но он не собирался сдаваться.

– А мой брат знает, что стал объектом столь беззаветного обожания?

Глаза Жюли расширились, и, прежде чем она осознала, что делает, тонкие пальцы вцепились в его рукав.

– Нет! Обещайте, что ни слова ему не скажете. Обещайте, Адам!

Что его растрогало? Паника, прозвучавшая в ее голосе? Блеснувшие в глазах слезы? Настойчивое прикосновение пальцев? Или то, что Жюли впервые назвала его по имени?

Кто он такой, чтобы судить ее? Разве Жюли когда-либо выносила ему приговор? Кто он такой, чтобы отказывать ей в сострадании? Разве не она утешала его ночами, унимала грызущую боль? Адам обхватил ладонями ее лицо.

Жюли глядела в его глаза, удивляясь внезапной перемене. Лед и сталь сменились оттенками луговых цветов и сумеречного неба. Затем она ощутила прикосновения сильных рук – успокаивающие, ласковые, словно волны южного моря. Время остановилось, будто они остались одни в целом мире.

Бархатистая кожа, прохладная и нежная, точно летний дождь, потеплела под его ладонями. Пальцы Адама ощутили, как на виске неистово пульсирует жилка. Взгляд остановился на полураскрытых губах: само целомудрие и невинность! Не в силах противиться искушению, он наклонился…

Но перед глазами внезапно возник иной образ. Золотистокарие глаза превратились в синие, ясные, словно озерная гладь. Черты лица изменились. Словно обжегшись, Адам отдернул руки… и чары развеялись.

– Не думаю, что тебе удастся вытащить Жюли из клиники. – Князь Алексей Муромский провел рукою по темным волосам жены. – Даже ради поездки в Париж. И я не уверен, что нам следует вмешиваться. – На его взгляд, роль сестры милосердия не слишком соответствовала положению юной княжны, но его светлость видел, как много значит для дочери ее работа.

– Клиника сведет Жюли в могилу. Каждый вечер она возвращается домой без сил: тени под глазами все темнее, а взгляд все печальнее. – Княгиня Ирина отложила в сторону вышивание. – Надо увезти ее отсюда, хотя бы ненадолго.

– Я тебя понимаю, дорогая. Но мы не всегда делаем то, что для нас объективно полезно, верно? – Изогнув темную бровь, князь многозначительно поглядел на жену.

Княгиня проигнорировала намек мужа.

– Стоит Жюли вбить что-то голову, и переубедить ее невозможно. Наша дочь упрямее кавказского мула.

– Интересно, от кого она это унаследовала? – Алексей Муромский задумчиво потер пальцем щеку, скрывая улыбку. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне вспоминается, как ты с редкостным упорством настояла на том, чтобы сопровождать человека, бежавшего из-под стражи, через всю Россию в разгар зимних морозов. И при этом едва не погибла.

Князь глубоко вздохнул. С тех пор минуло уже тридцать лет, но при мысли о самоотверженном поступке Ирины у него до сих пор сжималось сердце.

– Это другое дело. Да не смотри на меня так!.. – возразила княгиня, подметив лукавую гримасу. – Сравнения здесь неуместны. Ты был холост. А Жюли влюблена в женатого человека.

– Что?!

Алексей Муромский приподнялся с места, в раскосых золотистых глазах вспыхнула неукротимая ярость, но нежная рука жены бесцеремонно толкнула его обратно в кресло.

– Я не говорю, что у них роман, Алексей. Бедная девочка влюблена, а он, скорее всего, понятия об этом не имеет. Это главный врач клиники, доктор Батьяни. Мы видели его с женою в опере месяц назад, помнишь?

– И с чего ты взяла, что он не знает о чувствах Жюли?

– Потому что я видела, как он смотрел на жену. – Княгиня подошла к мужу и склонила голову ему на грудь. – Примерно так же, как ты смотришь на меня.

Князь Муромский обнял рукою хрупкие плечи жены.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал он.

Адам услышал, как открылась дверь, и напрягся, зная, что это Жюли еще до того, как уловил аромат вербены. Юноша раздраженно поджал губы. Он злился, ибо приход Жюли прервал его раздумья. Злился, ибо его преданный, молчаливый слуга Янош вскочил и покинул палату, а сам он не имел возможности поступить так же. Злился потому, что слишком хорошо помнил взгляд девушки, обращенный к Ференцу и Марии. И еще потому, что горькая досада до сих пор жила в его груди, хотя логически объяснить это он не мог.

– Я сделал все упражнения, съел всю морковку и трижды обошел вокруг сада.

– Превосходно. – Жюли не обратила внимания на язвительный тон. – Тогда вам придется по душе мой новый план.

– Мне придется по душе, если меня оставят в покое! – рявкнул Адам.

– Ах, беда какая!

Радуясь гневной вспышке, Жюли намеренно поддразнивала юношу. Даже негодование лучше, чем холодное, циничное равнодушие!

Адам развернулся, тяжело опираясь на трость, готовый разразиться потоком ругательств. Но тут же прикусил язык. Лицо Жюли преобразилось, словно по волшебству: куда исчезли уныние и обреченность, и горестная покорность судьбе? В глазах полыхало золотое пламя. Адам сам изумился тому, сколько удовольствия доставила ему перемена. Как ему не хватало этой бодрости, этого задора!

– Чего вы хотите? – В его голосе уже не слышалось прежней враждебности.

– Вот эту штуку. – Неуловимым движением Жюли выхватила трость у него из рук, крепко прижала к груди и отступила на шаг.

Лишившись поддержки, Адам пошатнулся, взмахнул руками, но удержался на ногах и выпрямился. Он потянулся за тростью, но Жюли снова шагнула назад, сохраняя дистанцию.

– Черт подери, а ну-ка, отдайте! – Глухой отзвук собственного голоса выводил Адама из себя.

– Ах, вам нужна трость? – Жюли отступила чуть дальше. – Так идите и возьмите ее сами.

Да он без нее и шагу не сделает! Или сделает? Юноша не сводил с трости глаз, словно одного вида ее было достаточно, чтобы не упасть.

– Адам!

Он заставил себя поднять голову. В ее глазах по-прежнему полыхало золотое пламя, но куда исчезли насмешка и лукавое поддразнивание? Во взгляде читалась только ласка – и нечто большее. Адам затруднился бы подобрать нужное определение, но знал одно: это чувство необходимо ему как воздух.

– Пожалуйста…

Никогда прежде Жюли не обращалась к нему с этим словом. Она отдавала приказы, терроризировала и бесила его. Но вот «пожалуйста» Адам от нее не слышал. Черпая силы в смиренной просьбе и ласковом взгляде, он переставил вперед одну ногу. Затем вторую.

Медленно пересекли они палату. Адам – шаг вперед, Жюли – шаг назад, все дальше, не останавливаясь, пока ее лопатки не коснулись противоположной стены. Оба замерли, тяжело дыша, словно пробежали целую милю.

Жюли протянула трость. Адам взял и долго разглядывал, прежде чем швырнуть на кровать. Затем обернулся к Жюли: та в изнеможении прислонилась к стене и закрыла глаза.

– Жюли, посмотрите на меня.

Длинные ресницы затрепетали, по щекам хлынули слезы. Адам порывисто шагнул вперед, преодолевая оставшееся между ними расстояние, и заключил ее в объятия.

Жюли уткнулась ему в плечо и обвила руками шею. Долго стояли они так – недвижно, молча, поглощенные друг другом. Постепенно дыхание их выровнялось, сердца забились в унисон.

Когда хрупкое равновесие нарушилось, это тоже произошло в унисон. Не размыкая объятий, молодые люди повернулись так, чтобы каждый мог видеть лицо другого.

– Спасибо вам, – тихо проговорил Адам.

Растроганная до глубины души, она только кивнула. Никогда прежде он не говорил с нею так. Только сейчас Жюли осознала, сколь много значат для нее эти простые слова.

Золотистые глаза расширились, на пушистых ресницах крохотными бриллиантами поблескивали слезы. Адам поднял руку. Прикосновение к влажной щеке всколыхнуло в его груди целую бурю чувств, жаркую и всесокрушающую, и юноша вздрогнул от боли. Схожая, мучительносладкая боль пронзила Адама в тот день, когда он впервые встал на ноги.

Лица их сблизились, как несколько дней назад, в саду. Жюли ощущала исходящее от него тепло. Глаза его потемнели до оттенка морской волны накануне шторма. В них отражались чувства, которым она не смогла бы подобрать определения, – знала лишь, что они несут в себе скрытую угрозу.

Пальцы скользнули под оборки чепца, погладили волосы. Он нагнулся ниже. Веки Жюли словно отяжелели, и внезапно Адама охватила паника.

– Нет! – Пальцы его напряглись. – Откройте глаза и взгляните на меня!

Длинные ресницы послушно взметнулись вверх. Причиной тому явились не столько сами слова, сколько требовательное нетерпение, в них прозвучавшее.

– Что случилось, Адам? Что-то не так? – Нежные ладони заскользили по его спине, стремясь облегчить боль.

Адам прижался к ней лбом, в груди разливалось облегчение, паника схлынула. Жюли назвала его по имени. Жюли смотрела на него. На него. Ни на кого другого!

– Адам?

Ее дыхание – теплое, благоуханное, зовущее – щекотало ему губы. Пальцы Адама бережно и ласково проследили очертания ее бровей, что, словно крылья, осеняли золотистокарие глаза. Затем опустились к скулам.

Касалась ли когда-либо его рука кожи столь нежной? Пальцы скользнули вниз, на мгновение задержавшись на ее губах, – так же легко, как бабочка опускается на цветок. Адам осторожно тронул ямочку на ее подбородке, наслаждаясь этой безыскусной лаской не меньше, чем ощущением разлитого в крови жара.

Ее губы приоткрылись под его пальцами. Вздохнув, Жюли запрокинула голову – совсем чуть-чуть, в непроизвольно завлекающем жесте.

И взгляд штормовых глаз, и горячие ладони, ласкающие ее лицо, приковали Жюли к месту: в мире существовал только Адам. Тонкие руки сами легли на его талию. Ей захотелось зажмуриться от восторга, но она удержалась. Она знала: глаза закрывать нельзя, хотя не могла вспомнить, почему.

Подушечки его пальцев задержались на ее губах, словно Адам пытался запомнить их форму. Но Жюли требовалось больше. Она попыталась сказать об этом, но язык не слушался. И снова чуткие пальцы скользнули по ее губам, и губы потеплели под легкими прикосновениями. Сладостная истома разливалась по телу словно теплый, пронизанный лучами солнца мед.

Адам наклонился вперед – расстояние между ними исчезло. Уста их соприкоснулись и замерли на мгновение. Затем медленно и осторожно язык Адама проследовал по тому же пути, что и пальцы, потом погрузился в благоуханную сладость, легко щекоча нёбо. Но вот Адам властно завладел ее губами. Поцелуй заключал в себе трепетную нежность, однако страсть пульсировала у самой поверхности, – так алая, раскаленная лава струится по недвижным камням. Вкус ее губ кружил голову, как хмельное вино, и на этот раз глаза закрыл Адам.

Чем глубже погружался он в чувственный экстаз поцелуя, тем настойчивее образы, что жили в его сознании, рвались на свободу, зубами и когтями пробивались сквозь чувственный восторг и радость.

Адам резко отстранился. Горестные воспоминания грозили задушить его. Однако неким непостижимым образом они отчасти утратили былую власть. Не в состоянии разлучиться с Жюли, юноша не размыкал объятий, удерживая ее рядом, словно одно только прикосновение гибкого, упругого тела разгоняло кошмары прошлого.

Жюли очнулась от чарующего оцепенения: так замерзающий путник, мечтающий о жарком огне, неожиданно приходит в себя и различает вокруг только снег и лед. Блаженство и тепло иссякли, остался лишь холод.

Как она могла? Но даже во власти смущения и стыда, Жюли обнаружила, что не способна высвободиться из объятий Адама и уйти. Она по-прежнему льнула к его груди. Сторонний наблюдатель счел бы молодых людей возлюбленными.

Жюли не искала себе оправданий. Она знала, что обнимает ее Адам. Знала, что именно Адам целует ее в губы. И при этом жаждала новых поцелуев и новых ласк. Что она за женщина? Как может она любить Ференца, и в то же время таять от восторга в объятиях его брата?

– Простите меня, я забылся и… злоупотребил вашим доверием, – виновато произнес Адам, не в силах убрать ладони с хрупких плеч.

– Нет. – Жюли отважно выдержала его взгляд. – Вы взяли только то, что я предложила по доброй воле.

Золото ее глаз померкло, и Адам понял, почему. Забыв об отвращении к самому себе, он попытался успокоить Жюли.

– Все произошло под влиянием момента. Вы подарили мне нечто неизмеримо важное и значимое для нас обоих.

– Да, Адам, все произошло под влиянием момента, но не совсем так, как вам хочется представить. Может, в самом начале нас и впрямь толкнула друг к другу благодарность, но финал оказался иным. – Жюли проглотила непрошеные слезы. – В финале двое наслаждались ласками друг друга, хотя сердца их принадлежат другим людям.

Пристыженный бескомпромиссной честностью Жюли, Адам снял ладони с ее плеч.

– Слова тут не помогут, верно?

Не помогут, подумала Жюли. Однако внутренний голос нашептывал ей нечто противоположное. Она метнулась к двери.

Адам потянулся удержать ее, но воспоминания и чувство вины удержали его руку. С отчаянием он смотрел ей вслед.

4

Измученная Жюли смотрела на умирающую, страдая от собственного бессилия. Дитя, на рождение которого ушли все силы женщины, появилось на свет мертвым. Врачи ничем не могли помочь ни ребенку, ни матери. Оставалось только ждать.

Дыхание молодой женщины становилось все более прерывистым. И вот с губ сорвался последний, еле слышный вздох. Но Жюли все сидела у кровати, поглаживая стиснутые пальцы роженицы.

Наконец она отрешенно поднялась с места. На пороге стоял Ференц Батьяни, не сводя с нее глаз. Забыв о собственной усталости, Жюли увидела лишь одно: под глазами доктора пролегли темные тени, а морщины, прочерченные жизнью на мужественном, красивом лице, заметно углубились.

– Вам надо отдохнуть. – Жюли шагнула к своему кумиру, борясь с желанием дотронуться до его руки, поделиться силой. – Вы уже двое суток на ногах.

– А вы – нет? Спасибо, что посидели с ней. – Ференц коснулся ее плеча. – С вами все в порядке?

Жюли с трудом кивнула.

– Я пойду домой.

Оказавшись в коридоре, она опрометью бросилась в комнату медсестер и, едва притворив за собою дверь, дала волю слезам. Чепец сбился на сторону, рыдания сотрясали тело.

Жюли не услышала, как открылась дверь, не услышала и звука шагов. Только когда кто-то опустился на жесткую кушетку рядом с нею, она резко подняла голову.

Ференц обнял ее за плечи. Жюли была такой же миниатюрной и хрупкой, как его жена. Но врач знал: под утонченной одухотворенностью скрывается неиссякаемый источник силы, стойкости и сострадательного участия.

– Смерть пациента – всегда горе, – тихо проговорил он. – К этому не привыкают. Но, если мы хотим делать то, что мы делаем, нужно справляться и с этим.

– Она была так молода! – всхлипывала Жюли. – И так хотела жить!

За долгое время работы в клинике Ференц насмотрелся всякого. Воспоминания воскресали в самый неподходящий момент, – так ноет старая рана при перемене погоды.

– Умирают не только старики, Жюли. Молодые тоже уходят – и надо с этим смириться. – Врач обхватил ладонями залитое слезами лицо и развернул к себе. – Никому не ведомо, когда пробьет его час.

– Вы так мудры… – Плечи Жюли беспомощно поникли. – И так добры и великодушны…

– Не нужно меня идеализировать. – Ференц грустно улыбнулся и покачал головой.

– О да! Вы мудры и добры! – Усталость и нервное потрясение брали свое: чувство, погребенное в тайниках сердца, впервые облеклось в слова: – И я люблю вас…

Не договорив, Жюли задохнулась от ужаса, глаза ее расширились. Что такое она сказала? В чем призналась?

– Ох, Жюли… – Душу Ференца переполняла нежность к юной, чистой девушке, что годилась ему в дочери. Он ласково погладил темные волосы. – Вы меня не любите, дитя мое. Вы видите во мне героя, каковым я вовсе не являюсь, и вообразили, что влюблены в этого несуществующего героя.

Потрясенная словами Ференца не меньше, чем собственным опрометчивым признанием, Жюли оттолкнула протянутую руку.

– Я не ребенок!

– Жюли…

– Вы думаете, меня можно гладить по головке, как трехлетнего малыша! – Она выпрямилась, призвав на помощь всю свою гордость. – Я – взрослая женщина, которая знает, чего хочет. – Жюли не пыталась сдержать гнев, зная, что это – превосходный щит, а также и оружие.

Слишком поздно осознав, что слова утешения прозвучали насмешкой, Ференц наклонился к девушке, не зная, что сказать.

Жюли стремительно вскочила. Нет, жалости она не вынесет! Глупая, сентиментальная девчонка! По щекам текли слезы, но юная княжна их не замечала.

– Пожалуйста, не надо ничего говорить. – Жюли набрала в грудь побольше воздуху, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Умоляю, забудьте мое глупое признание!

Ференц кивнул, остро ощущая свою беспомощность. Он чувствовал, что обидел Жюли до глубины души, и при этом знал, что любой его жест, любое слово только ухудшат положение.

Решительно вздернув подбородок, Жюли подошла к шкафчику. Точными, выверенными движениями надела мантилью и шляпку, затем натянула перчатки, – точно облекаясь в броню. Когда она снова обернулась, глаза ее были сухи.

– Почему бы вам не взять небольшой отпуск? – от чистого сердца предложил Ференц. – Вы слишком много работали.

Жюли не отвела взгляда: благодарение небу, в глазах доктора Батьяни не было жалости!

– Я приду завтра, в обычное время.

Ференц кивнул в знак согласия и восхищения. Жюли справится, думал он. Она может споткнуться, но не упадет.

Жюли заметила Адама в глубине садовой аллеи: юноша шел ей навстречу, зажав трость под мышкой. Шагал он медленно, но вполне уверенно.

– Да вы совсем как новенький! – пошутила Жюли, едва пациент поравнялся с ней.

Бок о бок они двинулись вверх по лестнице. Как всегда, Жюли автоматически подлаживалась к его темпу.

– Ференц пригрозил, что скоро выставит меня из клиники.

– Знаю.

Жюли закусила губу. Она вспомнила тот день, когда впервые подумала об отъезде Адама и испугалась, что вместе с ним исчезнет последняя связь, соединяющая ее с Ференцем. А теперь она, скорее всего, уедет еще раньше Адама Батьяни.

Она сама все погубила. Если бы не постыдное признание, все осталось бы по-прежнему. Впрочем, Жюли лгала себе. Ситуация все равно когда-нибудь стала бы невыносимой, и ей пришлось бы оставить клинику. Лучше раньше, чем позже.

– Мне давно пора уехать.

Слова Адама прозвучали эхом мыслей Жюли, разогнали ее задумчивость, словно резкий удар бича. Фраза прозвучала чересчур зловеще, и Жюли не удержалась от вопросов:

– Уехать? Но куда? Зачем?

– У меня есть цель. Важное, не терпящее отлагательства дело.

Глаза Адама потемнели до оттенка ружейной стали. У Жюли подкосились ноги: она не могла отделаться от странного подозрения, что ярость и ненависть в его взгляде имеют к ней самое прямое отношение.

– Вы ведь не собираетесь возвращаться в Венгрию, нет? – воскликнула Жюли, хотя ответ был ясен им обоим. – Ох, Адам, не надо! Если вас схватят… – Жюли покачала головой, отгоняя страшные картины.

Смертоубийственная ярость иссякла сама собой, и Адам испытал несказанное облегчение. Так чувствует себя человек, исцеленный противоядием. Жюли не имеет отношения к его врагам, напомнил себе он. Она ни в чем не повинна.

– Не надо, пожалуйста!

Адам заглянул в золотистокарие глаза, и сердце его дрогнуло. В умоляющем взгляде читалась неподдельная тревога. Тревога за него, Адама. А ему так хотелось… Нет, он не может позволить себе увлечься фантазиями. Или поддаться искушению.

– Полагаю, вас только порадует, ежели мои соотечественники или кто угодно сделают из меня фарш: не я ли изводил вас все эти месяцы? – По привычке Адам прибег к сарказму, скрывая истинные чувства.

Уже сожалея о своей вспышке, Жюли прошествовала в палату мимо него.