Текст книги "Игры для мужчин среднего возраста"

Автор книги: Иосиф Гольман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– И обжалованию не подлежит, – заверила его любимая на этот вечер женщина.

«Вот это облом», – чуть не произнес вслух Ефим. А Вера в одно касание вернула его от отчаяния к восторгу:

– В кабаке появишься, а потом поедем ко мне. Если захочешь, – добавила она.

– Ты издеваешься? – не выдержал Береславский. – Захочу ли я? – И обнял ее так, как не следовало бы на общественном мероприятии.

– Я примерно так и предполагала, – высвобождаясь из небратских объятий, вовсе не рассердилась Вера. – И, как видишь, не против. Только одно условие.

– Любое, – согласился Ефим.

– Ты мне позируешь для картины.

– Ладно, не проблема.

– Причем до.

– А почему не после!– заныл было Береславский.

– Потому что мне взгляд нужен, которой до.

– Жалобно-просящий, что ли?

– Ну, типа того, – улыбнулась Вера.

Далее все шло по плану.

Противная костлявая девица из телевизора потрясла его за руку и сказала:

– Валя!

«Вижу, что не Вера», – мрачно подумал Ефим.

Потом она стала запихивать в Береславского различные предметы: в ухо – один микрофон, за лацкан – второй, во внутренний карман – батарею от радиопетли. И нудно репетировать ответы на будущие вопросы.

Вот этого он вообще не любил. В телике ему вообще-то красоваться приходилось, но даже на центральных каналах не пытались вложить в уста готовые ответы. На центральных каналах просто не приглашали тех, чья точка зрения могла не совпасть с правильной.

В случае же с Ефимом – то есть далеком от политики – таких фокусов вообще не применяли. Нет уж, и здесь отвечать будет он сам.

В принципе он мог бы сбежать от Вали и ждущей следующей, радийной, девчонки. (Вот эта была гораздо более симпатичная. Нет, не зря Ефим любил радио больше, чем ТВ!) Но Вера сидела тут же, а убегать от нее Береславский уж точно не планировал.

Потом еще надо было сказать пару слов при открытии банкета, причем понимающая улыбка Веры ему мешала. Потом договориться с первым экипажем – опять через понимающую улыбку, – что его не будет в связи с важными служебными делами. Затем договориться с механиком, Сашкой, что он берет третью машину «немножко обкатать». И наконец, предупредить Дока, что он либо вернется позже, либо утром.

Док идеи не одобрил.

– Я ж тебе говорил, у них у всех все одинаковое, – втолковывал он Ефиму очевидный медицинский факт. А когда Ефим оказался необучаемым, дал ему зачем-то таблетку с витамином С. «Тоже мне, друг! – оскорбился Береславский. – Уж лучше бы виагры дал». И тут же опять суеверно сплюнул: раньше допинг был не нужен и, даст бог, потом еще долго не понадобится.

Вера ждала внизу, в роскошном фойе. Вообще рестораны в провинции перестали уступать столичным. Ефим в другой раз с удовольствием бы осмотрел интерьерные штучки, но не сейчас.

Они прошли через двор к машинам. Все пять «Нив» стояли здесь, вымытые и подготовленные к завтрашней езде. Ефим даже испытал муки совести, но снова успешно с ними справился, решив, что успеет вымыть машинку на ночной мойке. Да и зачем мыть, если завтра все равно перегон?

– И вот на этомвы пересечете страну? – ужаснулась Вера.

Ефим даже почему-то обиделся за свою машинку, с которой успел сродниться. Впрочем, он тут же вспомнил, что и сам, узрев эти авто, поначалу подумал в том же ключе.

– Еще как пересечем, – нейтрально пообещал он и завел мотор. Движок в 1,7 литра не потрясал отдаваемой мощностью или экономичностью. Но на бескрайних просторах России гораздо важнее было то, что он не глох, хлебнув почти любого бензина. И еще то, что умелые Сашкины руки могли вмиг раскидать и собрать мотор безо всяких хитрых диагностических стендов.

Нет, определенно выбор был правильным.

Вера жила на самой окраине города, а может, и за городской чертой. По крайней мере, кроме них и одинокого мотоциклиста, увиденного профессором в зеркальце заднего обзора, никто так далеко по узкой дорожке не заехал.

Но наконец приехали.

Остановившись перед автоматическими воротами, Ефим даже не мог предположить, насколько приличным окажется это жилище. Видно, финансовая тематика приносила Вере неплохой доход.

В большом гараже, в который они въехали, стоял паркетник «Лексус» и очень эротичный «мерс»-купе. Его давно хотел Береславский, но что-то постоянно оказывалось нужнее и важнее.

Они зашли на сверкающую хромом кухню, набрали легкой еды и всякого питья. Береславский покинул ее без сожаления: хай-тек во всем, что связано с физиологией, его напрягал, а набранная пища и куча одноразовой, но удобной посуды делали подходящим любое помещение.

Затем Вера отвела его в студию. Это было приличное место площадью никак не менее метров восьмидесяти. Из техники – правильно поставленный профессиональный свет и невидимая взору аудиосистема.

Вера налила в фужеры шампанского (Береславскому в такой ситуации было абсолютно безразлично, что пить, но шампанское тоже было роскошным), поставила их на столик. Включила приятную, замечательно воспроизводимую мелодию – в аудиотехнике Ефим разбирался профессионально.

И – легким движением плеч сбросила с себя платье. Правда, в отличие от дневного перевоплощения, когда под черной материей скрывался черный же купальник, теперь под ней не скрывалось ничего.

Откуда-то из недр Ефима чуть не вырвался стон глубокого физического удовлетворения. Но – не время. Он же сам обещал, что – после.Или Верочка передумала?

Нет, не передумала. Вера прямо на голое тело надела короткий голубой рабочий халатик, весь изляпанный пятнами краски. «Черт-те что», – разозлился Ефим. Такой халатик был не менее эротичен, чем полная обнаженка. Но дал же слово!

– Ты уж потерпи, ладно? – усмехнулась женщина.

– Уж потерплю, – согласился Береславский. А что ему оставалось?

Она поколдовала над светом, и Ефим оказался мягко освещен несколькими лампами. Даже жмуриться не приходилось, потому что их свет отражался от специальных зонтов.

– Ну, вот так пойдет, – одобрила Вера и встала к мольберту.

– Так что это будет? – спросил заинтригованный Береславский.

– Как расскажешь живопись? – улыбнулась Вера. – Потерпи немного – увидишь. Я работаю быстро.

– А быстро – это как?

– Если повезет – за три-четыре часа управлюсь.

«Ни хрена себе, – подумал рекламист. – Как бы сегодня не заиметь первый случай любви с виагрой». Но решил не настраивать себя на плохое и приготовился терпеть.

А терпеть действительно пришлось. Оказалось, что просто сидеть, не двигаясь и не меняя положения, – занятие отнюдь не простое. Через некоторое время у него попеременно затекали то рука, то шея, а то и все сразу.

А вид Вериного халатика, хоть и распахивались красиво его полы при ходьбе, уже не вызывал таких безумных эмоций.

«Эх, знать бы, во что ввязываешься… Но ведь все равно б ввязался, чего там!» – честно поправил он сам себя. Уж себя-то точно не обманешь…

Музыка тихо играла, Вера так же тихо ходила вокруг мольберта, искоса бросая взоры на начавшую задремывать модель. Ефим даже чувство времени утратил, потому что менять положение руки Вера строго запретила, а так циферблата было не видно. Вот тебе и любовь…

Оказалось, что это не он подумал. Оказалось, что это Вера сказала. Она подошла вплотную, обняла его нежно и прижались своим халатиком, полы которого опять очень своевременно распахнулись.

– Дождался? – уже не веря, спросил Ефим.

– Ага, – просто сказала Вера.

Дальше было долго и славно. Не так долго, как в кино, и не так славно, как в женских романах. Ну да чего там придираться? По крайней мере, виагра не понадобилась точно.

Потом Вера напоила его горячим кофе.

А тут и интерес у Ефима проснулся – что же она такое наваяла?

Он пошел к мольберту, но Вера его остановила:

– Знаешь, у меня довольно специфическая манера портретирования.

– Ну и что? Все равно интересно.

– Ну посмотри, раз интересно.

Ефим подошел, посмотрел и…

Ну, иногда просто не знаешь, что сказать.

С немаленького – примерно шестьдесят на восемьдесят сантиметров – вертикально расположенного полотна на Ефима глядел…

Безусловно, глядел-то Ефим. Но так же безусловно, что на Ефима глядел бегемот. Не так чтоб фотографично изображенный – не как в книжках Брема. Но бегемот стопроцентный: сильный, нетрусливый (хоть и без нужды не нарывающийся), ценитель сна и лежания в болотной жиже (но умеющий отстоять свое лежбище от любого чужака).

Короче, бегемот – он и есть бегемот, любитель пожрать и потрахаться.

А тут еще пришла Ефиму мысль, что бегемоты-то – родственники кабанов. То есть – свиней. Ну и как относиться к подобному искусству?

– И как тебе? Я тебя увидела – просто влюбилась, – созналась художница.

– В меня или в фактуру? – поинтересовался Ефим.

– Ну, я же тебя еще не знала… – деликатно объяснила Вера.

– Интересно, конечно, – хоть что-то попытался сказать Береславский.

– Значит, не оценил, – вздохнула женщина. Да так эротично вздохнула…

Ладно, бегемот так бегемот.

Береславский схватил Веру, вновь такую желанную, в свои толстые лапы и, засопев, потащил к невысокому дивану.

– Ну вот, я же все правильно увидела, – хихикнула откуда-то снизу Вера.

– Похоже, что да, – вынужден был согласиться справедливый, в общем, Ефим, погружающийся, скажем так, в самое любимое свое состояние.

Уезжал он уже глубокой ночью.

А перед этим Вера показала ему свою галерею. На стенах висели роскошные портреты двух оленей, двух кабанов, медведя, буйвола, осла («Муж, что ли?» – лениво подумал Береславский), кролика и даже черепахи, причем черепахи-самца, по взгляду чувствовалось. Портреты были вполне звериные, однако узнать при встрече изображенного человека было куда легче, чем по фотороботу.

– Это все работы или еще есть? – спросил Ефим.

– Еще есть, – застенчиво ответила Вера. – В городской квартире, в мастерской. Да и раздарила много, подругам.

Провожать она его вышла до ворот. Уже выезжая, снова непривычно поработав рукояткой, опустил стекло. Она наклонилась и поцеловала его в губы.

– Ты не такой, как все, – прошептала Вера.

– Бегемоты – редкий вид для Сибири, – согласился Береславский.

– Да ладно тебе. – Она вложила Ефиму в руку визитку, сделанную на плотной дорогой бумаге. – Я вообще-то вторую встречу не планировала. Но если захочешь, позвони, ладно?

– Ладно, – пообещал Береславский. Он вообще-то вторую встречу обычно тоже не планировал. Но Вера уж точно не подпадала под определение «обычная».

– Не заблудишься? Может, проводить тебя на «Лексусе»?

– Ну конечно! Полстраны проехал – не заблудился. Ладно, счастливо, Верочка.

Ефим бережно взял ее ладонь своими двумя ладонями, легонько сжал и – выпустил.

Жизнь поехала дальше, и тем она и интересна, что никогда не знаешь, что будет за поворотом.

А уже через несколько минут он точно понял, что заблудился. Спросить было не у кого. Из людей был опять какой-то мотоциклист, то ли тот же, то ли другой. Скорее всего другой. Но и этот, обогнав, уехал вперед.

Определиться помог компас, всегда лежавший в бардачке, и зарево отражающихся на низких облаках городских огней.

На узкой дороге начал разворачиваться. Вперед – руль налево. Назад – руль направо. Каждый раз – без привычного парктроника – обидно стукался задним бампером обо что-то твердое. Стукался довольно жестко. Но вылезать посмотреть было лень. Если и есть повреждения, то уж посмотрим все сразу.

Развернувшись, поехал в сторону города. Завтра с Сашкиной помощью как-нибудь разберется.

Но у первого же фонарного столба все-таки остановился, пошел смотреть, что стало с задницей бедной «Нивы».

В целом, несмотря на неприятные звуки, все было терпимо. При более детальном рассмотрении – уже с фонариком, тоже всегда лежащим в бардачке, – обнаружил щель, причем не в бампере, а в трубе заднего обвеса. Похоже, она была не заварена, а запаяна или даже заклеена.

– Ну дела, – вслух удивился Береславский.

Однако еще более он удивился, когда увидел, как из щелки медленно сыплется какая-то пыль, посверкивавшая в бело-голубом свете фонаря.

Он подставил ладонь, подождал, когда пыли собралось достаточное для анализа количество. Поднес к глазам.

Когда-то он уже видел нечто подобное. Во французской кинокомедии. Там один болван перевозил таким образом кокаин.

А здесь другой болван…

Внезапно все отдельные части мозаики сложились. И пулевые дырки в дверцах. И несказанная доброта анонимного дарителя из строительной компании. И капли крови в салоне.

Мотоциклист подъехал бесшумно: выключил вдали двигатель и тихо скатился с горки.

Ефим отскочил, готовый к драке, но, к несчастью, с пустыми руками: фонарик на оружие никак не тянул.

– Здорово, Ефим! – поприветствовал его парень и снял шлем. Раскосые глаза Самурая весело смотрели на Береславского.

– Здорово, – ошеломленно ответил тот. И совсем некстати подумал: интересно, в каком виде его изобразила бы Вера?

– Чего тут у тебя? Сломался, что ли?

– Да нет, все нормально.

– А чего встал?

– Думаю, что с героином делать. Или с кокаином, черт его знает без анализа.

Самурай посерьезнел, поставил мотоцикл на распорку и подошел к другу. Сам подставил ладонь под порошок и даже попробовал его кончиком языка.

– Героин, – сказал он. – Я что-то типа такого и ожидал.

– А я вот нет, – развел руками рекламист.

– И много его у тебя?

– Чертова туча. Может, на сто тыщ. Хотя скорее на миллион – труб в машине до хрена.

– А может, что на полтора миллиона? – вдруг спросил враз подобравшийся Самурай.

– Может, и на два. Я ж в граммах не вешал, – зло пошутил Береславский и непривычно крепко выругался. – Вот ведь влип!

– Думаешь, наваляют за него? – спросил Самурай.

– Не-а, – ответил Ефим. – За него не наваляют. За него убьют.

– И чего делать будем? – прервал молчание парень.

– Ты – ничего. Сваливай отсюда. Ты не при делах. Это мои проблемы.

– Ошибаешься, мой белый друг, – текст шел шутливый, но интонация была серьезной. – Я очень даже при делах. И мне нужны полтора миллиона долларов.

– Не, Самурай. С этим порошком не выйдет.

– Почему?

– Потому что я его сожгу. – Береславский принял решение и, как всегда, когда Рубикон был перейден, вновь стал спокойным. – Сгорят твои миллионы. Либо тебе придется меня убить. Если сумеешь.

– Хороший текст, – одобрил Самурай. – Решительный и граждански ответственный. Не возражаю, порошок пусть сгорит. Торговать зельем нельзя. Я уже даже с Шаманом советовался, были у меня полусомнительные идеи. Но здесь могут и другие деньги гулять.

– Не знаю, – развел руками Ефим. – Нет комментариев.

– А дрель есть? – неожиданно спросил внезапный союзник.

– И дрели нет. Хотя наверняка есть у Дока.

– Тогда поехали к Доку, – скомандовал Самурай.

Глава 19
Омск, 23 июля
Из дневника Самурая (запись четвертая)

…Я уж забыл, на чем в прошлый раз остановился.

Ах да, поговорил с Ефимом и решил поехать в Омск. Не столько из-за Береславского, сколько из-за моего гнусного соплеменника, Ваньки Алтухова, успешно продолжившего добивание моего народа производимой им водкой.

Деньги на билет были, других идей не было, почему бы не поехать? Тем более Шаман благословил.

Да, Шаман, Шаман…

Ничего страшного, наверное, не случится, если я назову его так, как зову только я, – деда Сережа. На самом деле имен у него несколько. По документам – Сергей Матвеевич Митрохин. Я лично нашел документы в архиве районного поселка. Шаман, наверное, и сам не помнит, что они у него есть.

А они у него есть.

И из них следует, что папа его – Матвей Сергеевич, с той же фамилией Митрохин, русский, член ВКП (б), управлял – по крайней мере в 1923 году – всем нашим маленьким народом, не будучи тогда его членом.

Управлял по ходу дела хорошо, потому что численность вверенного ему народонаселения неуклонно шла вверх вплоть до середины тридцатых годов. Он, кстати, в конце 20-х сам женился на девушке по имени Айну – больше про нее ничего в документах сказано не было. И она родила ему Шамана. Точнее, Сережу Митрохина. Шаманом он стал куда как позднее.

В конце 30-х Матвей Сергеевич ушел вслед за многими-многими членами его родной партии, которая с увлечением пожирала собственных детей. Следы девушки Айну теряются – скорее всего она стала ЧСИР – членом семьи изменников Родины, была тогда такая устойчивая аббревиатурка. Упоминаний о ней больше нет.

Мальчик Сережа тоже стал ЧСИРом – а куда ж деваться? Родная партия ни одного ребенка не забывала. И попал в нечто среднее между детским домом и тюрьмой, где Родина на всякий случай сохраняла для будущего своих пасынков.

Сохранялись там пасынки неважно. Больше – помирали.

Мальчик Сережа был умный и смелый – папа хоть и был членом ВКП (б), но совсем не возражал, чтобы сынок изучал окружающий мир не по учебникам. Более того, он не протестовал даже тогда, когда главным учителем малолетнего отпрыска стал тогдашний шаман. (Об этом – отдельный донос. Мне его показали позже.)

Почему? Кто же теперь скажет?.. Может, потому, что не был слишком прямолинейным. А может, потому, что – очень похоже – шаман был недальним родственником его жены Айну.

Но все оказалось более чем в жилу.

Сережа не стал ждать смерти и удачно бежал из детдома-тюрьмы, применив все полученные от таежного родственника навыки.

Не думаю, что за ним организовывали серьезную погоню – списали немощную единицу, и дело с концом. Мало ли их мерло, предателей Родины и их отродья? Одним больше – одним меньше, страна большая.

Но выжить в осенней тайге, когда тебе одиннадцать лет, – это круто.

Потом, правда, когда он добрел до своих, ему помогали. Но ведь надо было добрести!

Когда кончилась война и Сережа стал большим, он все-таки пошел получать документы, назвавшись, правда, на всякий случай Сергеем Ивановичем Ивановым. Это стало еще одним его именем.

В армию его не забрали по смешной причине – плоскостопие. Мол, будет плохим ходоком, не успеет за другими бойцами.

Это Шаман-то не успеет! Диву даюсь я на то, как такая безумная власть прожила-таки почти три четверти века.

А Шаман тем временем поспевал везде. В тюремном детдоме он, несмотря ни на что, научился читать. И читал при каждом удобном случае. У него в лесу библиотека уж точно посерьезнее районной. Особенно с учетом ее подбора.

Как-то незаметно и само собой Шаман сделался значимым человеком. С ним советовались, у него лечились, он был мировым судьей да и народным тоже – из лесу до нормального правосудия неблизко. Да и где оно, нормальное правосудие?

Семьи у Шамана никогда не было. Уже недавно он объяснил, что любовь к одному мешает любить весь народ. Так что отказ от детей – у него осознанный момент. Хотя, я думаю, было немало женщин, желающих за него выйти.

А вот я умудрился стать его ребенком. То ли сыном, то ли внуком – с детства помню его уже очень пожилым человеком.

Моя история сколь типична, столь же и грустна. Раньше наших близких задирал медведь, убивала пурга или лесной пожар. Потом к этим печальным причинам добавились Советская армия и ГУЛАГ. И наконец, во второй половине XX века страшным лидером в деле уничтожения моего народа стала обычная водка.

Народец-то был никому не нужен. И на самом деле – это правильно. И если б он и дальше оставался никому не нужен, может, я сейчас не искал бы денег на резервацию.

Но – жить стало лучше, жить стало веселее. Детей стали забирать в интернаты, в которых уже никто не умирал. Более того, там ужас что было бы с персоналом, если бы кто-то умер. А потому – никакой таежной жизни, никакой стрельбы или ночевок в снегу.

И никаких смертей, разумеется.

Смерти начинались потом. Когда ставший враз самостоятельным – а точнее, бесхозным – выпускник появлялся в родном поселке. Ничего не умея и даже не желая здесь жить.

Ах, как они хотели обратно в интернат с его сытостью, ясностью и предопределенностью.

Так хотели, что некоторые даже выбрали тюрьму – гораздо более грубое подобие интерната. А некоторые утопили печаль все в той же водке.

Шаман всегда пытался бороться с течением. Он и меня-то подобрал незаконно, обязан был сдать в органы опеки, ведь я ему даже родственником не был.

Вот со мной у него получилось. А с народом – пока не очень. Но надежда есть, иначе бы он остановил меня раньше.

Ладно, перейдем к вещам более близким.

С Алтуховым я встретился сразу после прилета. Ванька стал еще большей тварью, чем был. Хотя, например, Береславский считает, что человек уже в три года представляет собой то, что он есть. Его можно научить что-то скрывать или сдерживать, но переделать, по мнению Ефима Аркадьевича, невозможно.

Мы с Алтуховым не сошлись сразу же.

Ванька задал разумный вопрос:

– Если я перестану возить водку на Север, другие тоже перестанут?

Я промолчал, а он удовлетворенно добавил:

– По крайней мере у меня она не самопальная.

Денег он дать отказался, даже когда я слегка пригрозил Шаманом. Побледнел, конечно, но отказал. Понимает, сволочь, что всех таких, как он, не перевешаешь. Всегда найдется следующий, для кого рубль или доллар будет дороже не то что чужой, но даже своей жизни.

Зато дал мне мотоцикл.

Точнее, я сам его взял. На следующий день, когда понял, что вокруг Ефима происходят странные события. И мне понадобится средство передвижения.

Я подошел к охраннику Алтухова и спросил, чья спортивная «Хонда» с привязанным шлемом и ключом в замке зажигания стоит под окном. Он ответил, что хозяина.

Я объяснил, что хозяин подарил мотоцикл мне. Детина не поверил, начал звонить Алтухову. Я дождался, пока Ванька выглянул, чтобы узнать, кому же он подарил мотоцикл. Потом помахал Ваньке рукой и ткнул охранника пальцем. Тот отрубился, я забрал мотоцикл.

Таким образом, мои действия подпадают под статью «Разбой». Поскольку использование приемов восточных единоборств – а я, прожив всю жизнь в Хабаровском крае, безусловно, занимаюсь именно восточными единоборствами – приравнивается к применению оружия.

Короче, Ванька без проблем мог бы упечь меня лет на семь, если бы захотел. Но он не захотел, не настолько сумасшедший. Хотя, на мой взгляд, все тупо жадные люди все-таки сумасшедшие.

Теперь о проблемах с Береславским.

Его «пасли». Причем двое.

Сначала, когда я вычислил первого – на голубой двухдверной «Лого», – то подумал, что дело в амурных похождениях Ефима Аркадьевича. Он все никак не может в этом плане угомониться и вполне мог разозлить детину, для которого «Хонда Лого» была явно маленьким автомобилем.

Да и лицо у детины было недоброе, когда он смотрел на Ефима Аркадьевича. Впрочем, может, у этого детины лицо вообще было недобрым, я с ним еще близко не знакомился.

А вот следующие товарищи меня премного опечалили. Потому что Береславский, несмотря на все свои минусы, мне сильно симпатичен. А эти двое парней могли сделать его сибаритскую жизнь гораздо менее приятной.

Для меня не проблема услышать чужой разговор с пятнадцати метров. Они говорили о том, что у Ефима есть их товар. И я так понял, товар у них забрали примерно так же, как я забрал мотоцикл у Алтухова.

Это меня очень удивило. Неужели Береславский освоил еще одну специальность? Маловероятно. Совсем мало.

Говор у этих двоих был очень характерный. Тоже из малого народа. Ну, побольше, конечно, моего. А главное – о нем знают все.

И еще – один был сильно раненный.

Потом они уехали на драном «Опеле», а отследить их мне тогда было не на чем. И я решил отследить Ефима Аркадьевича, раз уж они все дружно за него взялись.

Вечером Береславский зачем-то поперся в кабак за три километра. Притом, что прямо в его гостинице есть пара своих.

Да еще маршрут интересный выбрал – среди сплошных зарослей ивняка. Прямо клуб самоубийц. Я замучился вокруг него взад-вперед бегать, я же не знал, откуда могут ударить. Треск стоял такой, что меня Шаман бы точно выпорол этим же самым ивняком. Но уж тут было не до бесшумных передвижений. Да и перед кем бисер метать – этому толстокожему горожанину хоть над лысиной пролети – не заметит.

Короче, я побегал тогда, как кобелек на прогулке, – раза в четыре больше хозяина. Зато не зря. Наверху, на улице, которая шла параллельно речному берегу, увидел родной «Опель».

А сидело в нем не двое мной уже виденных, а трое. Причем третий был не чечен, гарантию даю.

Потом третий вышел из машины и пошел вниз, а эта сладкая парочка осталась внутри.

Я снова изобразил из себя резвого пуделя и обогнал третьего, едва не столкнувшись нос к носу с возвращавшимся, сытым и довольным, Ефимом Аркадьевичем.

Третий немедленно завязал с моим бесстрашным, но дурковатым другом беседу, а когда Ефим Аркадьевич очень умно повернулся к нему спиной, вероломно достал удавку.

Это были уже не шутки. Я, конечно, могу покритиковать Береславского, он часто того заслуживает. Но удавка – это уж извините.

Мужчина полег сразу, у Шамана блестящая в этом плане техника. Я сам видел, с какими страшными ранами дикие звери еще способны представлять для охотника смертельную опасность. А здесь – никаких ран. И никакой опасности. Единственное условие: надо уметь жить примерно втрое быстрее, чем соперник. Но это чисто технический вопрос, хватит и двадцати лет ежедневных тренировок.

Самое смешное, что Береславский ничего не заметил, более того, он, пройдя вперед, еще очень глупо аукал, ища своего несостоявшегося то ли убийцу, то ли похитителя. Соскучился, понимаешь.

Я же не хотел его останавливать, потому что не знал, как поведут себя двое из ларца, то бишь – из «Опеля».

Я чуть оттащил нападавшего, достал у него из-за брючного ремня пистолет и, поскольку никакого дальнейшего плана не имел, просто стал ждать.

Они пришли очень быстро, и уж конечно, сделав обходный маневр. В руках у них отсверкивали пистолеты.

Дело начинало дурно пахнуть. Вся моя техника ничего не стоила – ну, или почти ничего – против спокойного и нетрусливого стрелка. А здесь стрелков было двое. И уж будьте уверены – оба нетрусливые.

Конечно, их можно было бы угостить их же оружием. Но я не умею стрелять из пистолета! Я ж не тайный агент, а скромный, почти нанайский воин…

И кроме того, стрельба вообще не входила в мои планы.

Я тихо отдалился. По-настоящему тихо, совсем не похоже на тот танец с саблями, который я исполнял вокруг безухого Береславского. Эти-то ребята все бы услышали и все поняли правильно.

Они сели на корточки рядом с тем, кого называли Володей, и стали искать причину его состояния.

И скорее всего просто бы дождались его пробуждения.

Но не сложилось. Наверху запела милицейская сирена, и я явственно услышал, как больной бандит сказал здоровому: «Добей его».

Я был к этому морально не готов. Я никак не ожидал увидеть такое. Когда они ушли, меня вырвало.

Да, эти ребята совсем нехорошие.

На мотоцикле мотаться стало легче. Я сгонял к острову, где Ефим Аркадьич соблазнял какую-то не вполне юную прелестницу. Точнее, я доехал до места напротив тусовки, а до самого острова доплыл.

Никто не обратил на меня никакого внимания, я даже приложился к их обильному столу, да будет вечно жива отечественная реклама.

Потом были заезд к дому дивы и довольно долгое ожидание. Хотя, впрочем, это я для справки пишу. В информационном смысле. Для меня времени ожидания не существует вовсе.

А потом оказалось, что вся его «Нива» набита героином. Это было открытие, которое заодно открыло и все остальное, кроме, быть может, поведения злого детины на голубой «Лого». Выяснилось, что все это дерьмо как раз и стоит искомые полтора миллиона. Ефиму даже показалось, что я задумался. Но я не задумался.

Шаман, как всегда, все предугадал и еще вчера сказал мне, что на нашем народе не должна быть чужая боль. Я думаю, это касается продажи наркотика. А вот если б мне удалось захапать уже собранные деньги, я был бы менее щепетилен.

Но все равно забавно, что Береславский готов был отстаивать в бою со мной право на уничтожение порошка. Может, этим он мне и симпатичен? Этакий многогрешный Дон Кихот. С фигурой Санчо Пансы (не все же ему надо мной хихикать).

Потом мы подняли с постели Дока, очень достойного человека. Может быть, даже гораздо более достойного, чем Береславский. Ефим не хотел его посвящать – равно как и меня час назад, – но я был другого мнения на этот счет. Мужчина имеет право на правду. А Док, несомненно, был мужчиной.

Еще через час мы демонтировали колесо – чтоб наша стоянка не вызывала сомнений – и методично насверлили в любимой машине Береславского кучу дыр. Что-то из этих дыр высыпалось само, что-то выдували портативным пылесосом. В итоге в наш импровизированный крематорий поступило немало опасного материала – прямо гора. Ну хорошо – пусть будет горка.

Гореть она без бензина не хотела. А с бензином – пожалуйста. С сочной черной жирной копотью.

Ефим смотрел на огонь печально, видимо, уже представляя, что ему за этот костерок светит. Док – спокойно: он и по жизни спокойнее, и ответственности несет поменьше. А я – сначала с грустью: может, там действительно миллионы коптились. А потом – с какой-то даже радостью: Шаман говорит, что любое дело засчитывается. А мы сейчас делали хорошее и очень даже небезопасное дело. Так что и зачет должен быть существенным.

И еще об одном напишу, хотя сначала думал – не напишу.

В Ефимовой группе едет женщина, которая меня задела. Не так, как Ефима задевает каждая вторая. Хотя, наверное, так, как Береславского задела его Наташка.

Но если я когда-нибудь добьюсь Татьяну Валериановну Смагину, как он добился свою Наташку, то уж точно не буду ей изменять со всякими непонятными художницами.

Я ведь не поленился слазать по карнизу на второй этаж и заглянуть, чем они там занимаются. Чисто из соображений его безопасности.

Это едва не стоило мне дорого: не заржать, увидев двух бегемотов сразу – на картине и на стуле, – было просто невозможно…

Не, Береславский, ты меня прости. Ты, конечно, мой друг. Но это было уже слишком смешно, чтобы удержаться…