Текст книги "Бабский мотив (Киллер в сиреневой юбке)"

Автор книги: Иоанна Хмелевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Разумеется, над этим я тоже уже ломала голову.

– Я так поняла, что она неразговорчивая?

Так ведь ясное дело: он ей болбочет без умолку, а она башкой кивает и кивает. То есть все понимает, поддерживает и восхищается. Ни с чем не спорит, ни о чем не спрашивает. А разговор идёт только о нем, любимом. Поэтому мудрее женщины на всем свете нет. Стефан любит, чтобы ему внимали. Со мной бедняга наверняка измучился: я не носилась с ним, как с тухлым яйцом, и занималась своими делами, а не им одним. Да и собственное мнение иногда случалось.

– Кто бы сомневался, – согласилась Агата. – Кроме того, как я поняла по пьяным бредням техника, Уршуля в постели просто виртуоз.

Отлучённый от груди возлюбленный горько рыдал, что в жизни ничего подобного уже не найдёт.

Я пожала плечами, не очень-то и расстроившись, потому что не секс составлял для меня смысл жизни.

– Слушай, я тебе говорила, что мне дважды звонили с анонимными пакостями? Один раз донесли, что мой муж бегает за какой-то Уршулькой. Интересно, что это был за доброжелатель?

Вряд ли та самая подруга-помощница?

Агата тоже пожала плечами:

– Да мало ли кто… Баба звонила?

– Баба.

– Тогда кто угодно. Какая-нибудь Уршулькина врагиня.

– Нет. Тон был ядовитый и ехидный. Рассчитанный на то, что я сей момент начну мужа когтями драть.

– Так над чем тут раздумывать? Ты должна была накинуться на мужа и тем сильнее ему опротиветь. Ты же с когтями не полезла, поэтому тебе перестали звонить и дразнить. То есть афёру мы с тобой разобрали по косточкам, плюнь и разотри.

Это уже все в прошлом. И не тебя компрометирует, а Стефана!

Я не задумываясь поддержала Агату, хотя не была уверена, можно ли здесь вообще говорить о компрометации. Он просто влюбился, сам того не ведая, в злоехидную идиотку, а остальное пошло, как обвал в горах.

Каким же ошибочным оказалось моё представление о случившемся!

Журналистика – это нечто совершенно другое, чем органы правосудия. До меня доходили слабые отголоски сплетён о моем пьянстве, на которые никто из новых коллег не обращал внимания. Если человеку нравится писать в пьяном виде – ради бога, его дело, лишь бы писал хорошо и не делал элементарных ошибок. Ошибок я не делала. Кроме того, никого не соблазняла, не подсиживала и палок в колёса не вставляла, по крайней мере в первые месяцы работы.

Потом все началось по новой, но уже как бы помягче и с меньшим размахом.

Если бы не свалившаяся на меня журналистская популярность и если бы столы в редакции не были завалены письмами на юридические темы, меня бы наверняка снова выкинули, потому что в газету посыпались жалобы. И, разумеется, доносы. Главным образом устные.

В редакции добрых знакомых вроде Яцуся у меня не было, поэтому прямо мне никто ничего не говорил, зато удалось подслушать пару разговоров. Сначала это получилось случайно, а потом я уже специально держала ушки на макушке.

И опять двадцать пять: в очередной раз в очередном кабаке я грозилась снять какого-то директора, потому что у меня связи в прокуратуре и потому что я не кто-нибудь, а пресса. Правда, имя-фамилию свои я выкрикивала уже не так громко, но кабацкая пьянь ими особо и не интересовалась.

Что самое скверное – я принялась делать людям пакости. Оказалось, что я звоню разным известным людям – политикам, актёрам, писателям и прочим, – договариваюсь с ними об интервью, а потом не являюсь. И даже хуже: раза два я на интервью все-таки заявилась, продемонстрировав такой набор добродетелей, что моя несчастная жертва надолго возненавидела всю журналистскую братию. Мало того, что тупая и необразованная халда, так ещё и здорово под мухой.

Подобные эксцессы случались со мной реже, чем раньше, но именно они заставили меня усомниться в версии Агаты. Мужа у меня теперь не надо отбивать, детей против отца я не настраиваю, так в чем же дело?!

– Слушай, может, она чувствует себя не очень уверенно.'' встревоженно предположила Агата, когда как-то вечером мы устроили очередное заседание, на сей раз без шампанского, потому что отмечать было нечего. – Может, она боится, что Стефан вернётся к тебе, и на всякий случай поддерживает твоё замечательное реноме?

Потому что других поводов я не вижу.

– И я тоже. Но если ты права, то она и впрямь жуткая дура. Не сумела разобраться, что Стефан за человек. Да и меня могла бы изучить.

– А ты его уже совсем не любишь?

– Опомнись! Да кто угодно, только не он!

И если бы он попытался вернуться, то оказался бы не только кретином, но и тряпкой. И она что, считает его тряпкой?

– Каждый судит по себе, – философски вздохнула Агата.

– Тогда её можно поздравить. Но дети, по-моему, стали вести себя нормальнее, больше не смотрят на меня зверем. Добровольно со мной встречаются и даже делятся своими проблемами.

Меня только беспокоит какая-то тётя Феля, которая несколько раз у них промелькнула в разговорах, но я пока не выспрашивала.

– Что за тётя Феля? И откуда?

– А черт её знает. У этой Уршульки сестрички нет?

– Я ничего такого не слышала. Вот ведь незадача! Мне пора возвращаться на работу, потому что сколько можно груши околачивать, а жаль!

Я бы с удовольствием ещё пошарила и повынюхивала…

* * *

После чего я получила нежданный-негаданный подарок судьбы. Мой таинственный противник совершил две ошибки.

Первой стало очередное «моё» интервью – с писателем, иногда печатавшимся у нас в журнале. Он примчался с фельетоном в редакцию, как раз когда я была на работе. Мы столкнулись у главного редактора, и меня представили.

– Что-о?! – не очень вежливо заорал писатель, вытаращив от изумления глаза.

– Наш сотрудник Барбара Борковская, – повторил ошарашенный редактор.

– Как это? – изумился писатель ещё больше. – У вас работают две полные тёзки?!

У меня аж мурашки побежали по коже!

– А что? – хищно спросила я. – Вы встречали другую Барбару Борковскую?

– Фамилия распространённая, – заметил мой шеф.

– Не далее как вчера! – перебил его писатель. – Пани Барбара Борковская пришла ко мне для интервью, но, если честно.., как бы это сказать…

– Лучше всего – прямо, – посоветовала я. – Потому что у меня сложилось впечатление, что она вам не очень понравилась.

– Должен признаться, совсем не понравилась. До такого уровня стыдно опускаться… Убогая, необразованная, решительно вульгарная, понятия не имеет, о чем надо говорить… По это были не вы! – быстро добавил он.

Во мне нарастал азарт. Вот оно!

– Естественно, что это не я, я ни у кого вчера интервью не брала. Ваши слова мне как бальзам на сердце, умоляю, повторите ещё раз!

Пан редактор, прошу внимательно послушать!

– Так я же и слушаю, – пробормотал главный редактор в полной растерянности.

Писатель внимательно пригляделся ко мне.

– А знаете, вы на неё слегка похожи…

О, простите ради бога, я вовсе не хотел вас оскорблять! Рост, фигура, волосы… Нет, лицо у неё другое, но словно карикатура… Ах, ну что за глупости я говорю! Все не так. Если вас овульгарить до последней степени, нанести дикий макияж, изничтожить обаяние и интеллигентность… тогда вы будете на неё похожи, да и то не совсем.

А кто эта женщина?

– Таинственная дама, которая уже несколько лет прикидывается мной, – вздохнула я. – Вы первый, кто видел оба воплощения за столь короткий промежуток времени. Не иначе как перст судьбы, провидение постаралось, потому что мне никто не верит, когда я говорю, что она – не я, а я – не она.

– Быть того не может, ни один человек в здравом уме не способен ошибиться!

– И все-таки… У меня уже давно сложилась репутация алкоголички, скандалистки, развратницы и психопатки, да к тому же непроходимой тупицы.

Главный редактор сурово нахмурил брови:

– Минуточку, минуточку! Это не только ваше дело. Эта особа представляется как сотрудник нашей редакции? И ведёт себя компрометирующе? Подобные выходки марают нашу профессию! И она пользуется вашей фамилией?

– Постоянно.

– Вы должны подать на неё в суд!

– Как же, разбежалась! Во-первых, я понятия не имею, как её зовут, может быть, точно так же, как меня, фамилия действительно распространённая. Во-вторых, у меня нет свидетелей. Пан Якушак – первый, кто видел нас обеих с близкого расстояния. То-то он обрадуется, когда я его начну таскать по судам как свидетеля!

Писатель попятился.

– Нет-нет, увольте! У меня времени в обрез!

– Но это же компрометирует всю нашу профессию, – упрямился главный редактор. – С этим надо что-то делать! Все прояснить, и публично!

Я заверила редактора, что уже несколько человек пробовали разобраться в этой истории, но тщетно. Какая-то развесёлая гражданка развлекается за мой счёт, и лучше всего не относиться к ней серьёзно. Пусть себе резвится, но при условии, что её не будут принимать за меня, а меня – за неё, и хотя бы часть общественности поверит, что она – это она, а я – это я.

Оба джентльмена горячо заверили, что мне верят, а той, другой, – нет.

* * *

Второй подарок свалился на меня через три недели.

Я сидела вечером в другой редакции и отвечала на письма читателей. Домой таскать эти тонны макулатуры мне не хотелось, поэтому я допоздна корпела в офисе. Внезапно появился фотограф, который что-то там напутал со снимками. Изрыгая себе под нос изощрённые проклятия, он скрылся в тёмной комнате, чтобы напечатать новые. Мы с ним переговаривались через дверь, из жалости к замученному коллеге я приготовила кофе, и, когда он покончил со снимками, мы устроились в моем кабинете. Вечер был тихий, ничего не происходило, мы немного поболтали и разошлись по домам.

И я знать не знала, что снова выиграла в лотерею по трамвайному билету.

На следующий день фотограф примчался раньше обычного и прямо с порога вытаращился на меня.

– Слушай, я вчера был трезвый? – подозрительно спросил он.

– Как стёклышко. А что? Снимки не получились?

– Нет, ты у меня не получилась. Мне показалось, что ты сидела туч все время, даже дольше, чем я. Правильно я говорю?

– Совершенно правильно. Все сходится.

– Совсем даже не сходится! Ты была в это время в кабаке «У Швейка», куролесила там как пьяный заяц. Если бы я тебя сам здесь не видел – просто одурел бы! То есть наоборот – одурел бы, увидев тебя там! Раньше меня ты не могла попасть в кабак, что все это значит?!

Я вскочила из-за стола.

– Ты меня там видел? Вблизи? Чётко?

Говори же толком!

– Не то чтобы вблизи. В зубы я тебе не заглядывал, но ты так хулиганила, что не заметить тебя было трудно. Васька, что творится? У тебя есть сестра-близнец?

– Нет, но ты для меня просто как ангел небесный!

– Вот это новости! – обрадовался он. – Ангелом я ещё в жизни не работал.

– Вот сейчас и начнёшь. Какой кусок меня ты видел? Морду, верх, низ, башку? Может, юбку?

– Морду и.., как бы это поэлегантней сказать.., портки. Ты ведь вчера была в штанах?

Именно. Для разнообразия я стала чаще ходить в брюках. Обычно в чёрных. Сегодня я была в тех же брюках, что и вчера. Я встала и вышла из-за стола.

– Томек, посмотри на меня внимательно, – потребовала я. – Похожи?

– Те же самые, – сообщил Томек, присматриваясь ко мне с большим интересом. – Но не в этом дело, я бы и не настаивал, что это ты, особенно потому, что я тебя видел в другом месте, но ведь мне подсказали, кто это! Опять, говорят, Бася Борковская народ развлекает…

– И ты поверил?!

– Сначала я пригляделся. Потом опешил – ведь выглядела эта баба совсем как ты. А потом, когда тебя силком выволокли из зала, я решил не думать вовсе, чтобы не спятить. На всякий случай.

– И очень жаль, – сухо сказала я и снова села за стол. – Надо было заглянуть мне в зубы, чтобы убедиться, что я – на самом деле я.

Потому что это кошмар моей жизни. Прицепилась ко мне эта гадина. И хоть убей, не знаю почему.

Томек заинтересовался, сел по другую сторону стола и потребовал подробностей. Я пересказала ему свою историю.

– Невероятно! – воскликнул Томек. – Слушай, невозможно ведь, чтобы никто и никогда тебя не видел так же, как я, – в двух разных местах почти одновременно. У тебя знакомые есть?

Я тоже задумалась.

– Раньше я вела организованный образ жизни, и довольно легко было угадать, где я в данный момент нахожусь. Теперь хуже – я вольный стрелок, мотаюсь туда-сюда, иногда бываю в пяти местах, и то день на день не приходится. И вот, пожалуйста, у неё снова не вышло. Второй раз. Я так надеюсь, что ещё пару-тройку раз она проколется… Погоди-ка! – оживилась я. – Томек, я тебя умоляю, если ты меня где-нибудь увидишь – в кабаке, на улице, где угодно, особенно при каких-нибудь скандальных обстоятельствах – сфотографируй, а? Два, десять, сто раз, если сможешь!

И крупным планом! Особенно если я буду лезть через окно в чью-нибудь квартиру.

– С огромным удовольствием, – согласился Томек. – Представляешь, вчера у меня с собой тоже был фотоаппарат. И почему мне это сразу в голову не пришло!

– Не повезло, ну да ладно, не буду ныть.

Что-то ведь уже сдвинулось с места!

В результате я получила роскошную коллекцию снимков, но сначала устроила подлянку телевидению. Когда я об этом узнала, волосы у меня встали дыбом. Оказалось, что я звонила в различные программы, предлагая выступить под соусом, что я – прокурор, которого незаконно уволили, и охотно поведаю публике о тайнах своей профессии. Когда же со мной наконец договорились, я продинамила встречу. Теперь и телевидение на собственной шкуре убедилось, что я совершенно безответственная хамка, а сплетники раздули случившееся просто до невероятных размеров.

Нет, в тайне я все эти истории не держала.

Их прекрасно знали Агата, Мариоля, живущая тремя этажами выше, Яцусь, с которым я продолжала дружить, а также мои родители и брат. Отец в эти глупости не верил, мать не хотела их слушать, брат на мою болтовню не обращал внимания, да и виделись мы редко. Правда, моя невестка лелеяла надежду, что в рассказах есть доля правды. Ещё я судорожно цеплялась за Томска, который был одержим идеей увековечить меня в пьяном виде, лучше всего крушащей мебель.

Увы, ничего такого ему пока не попадалось.

Куролесила я значительно реже, чем четыре года назад, к тому же, можно сказать, кучно. Два месяца вела себя безукоризненно, после чего на неделю впадала в безумства и через каждый божий день выкидывала фортель за фортелем, то частным образом, то на профессиональной ниве.

Я скрупулёзно рассчитала эту синусоиду, и Томску наконец удалось сделать вожделенный снимок.

Правда, он выговаривал мне за разгульный образ жизни, который я заставила его вести в течение этой недели, но цели мы достигли.

И как все замечательно вышло, просто чудо!

Наша надежда зиждилась на том, что если уж я начинаю дебоширить, то делаю это довольно долго и со вкусом, поэтому есть шанс меня застать. Устроив очередной рейд по злачным местам, Томек напоролся на роскошную сцену.

В холле гостиницы «Виктория» я, крича во все горло, вырывала из рук какого-то шведа свою сумочку, которую тот пытался отобрать, одновременно вопя ничуть не тише. Язык у обоих скандалистов заплетался, потому что ни швед, ни я трезвостью не отличались. Но из выкриков было ясно, что швед слишком щедро оплатил мои услуги. До этого он кутил со мной в ресторане, потом мы перебрались в его номер, и, наконец, я спустилась вниз, а он с воплями погнался следом. Все закончилось тем, что я швырнула ему комок смятых банкнот и убежала. Швед поостыл и отказался давать показания.

Естественно, я, как всегда, всюду и всем не забывала доложить, кто я есть такая.

Томек нащёлкал с дюжину снимков, больше не успел, потому что застал лишь тот момент, как я швыряю свой гонорар шведу в физиономию.

Снимки я рассматривала с бешеным интересом.

Господи, моя причёска, моя одежда, моя сумочка, лицо снято в таком ракурсе, что запросто можно принять эту бабенцию за меня! Не сиди я во время скандала в комиссариате полиции своего района и не беседуй о новой криминальной группировке, о которой собиралась написать материал, заподозрила бы у себя раздвоение личности.

В полиции наверняка решили, что у меня поехала крыша, потому что я дважды звонила им, спрашивая, действительно ли была у них и когда именно.

Фотографии, подкреплённые показаниями представителей власти, меня очень и очень утешили, но после телефонного звонка с «Радио-Зет», куда я не явилась на прямой эфир, что-то во мне сломалось. У врагов имелся даже номер моего телефона, которого не было в справочнике, и эти сволочи раздавали его направо и налево. Мне срочно надо, было отдохнуть, прийти в себя и решить, что делать дальше с этим кошмаром.

Я разделалась со всеми своими редакционными делами и на неделю укатила в Колобжег. Курортный сезон закончился, народ разъехался, и я могла поселиться где только пожелаю.

Отдохнув, я вернулась в Варшаву и выяснила, что меня убили.

* * *

Инспектор Бежан и комиссар Гурский пошли мне навстречу и согласились спуститься на три этажа, в мою квартиру. Мариоля попрощалась с нами с сочувственной миной.

Три мужика, копошившиеся в моем доме, оторвались от своего увлекательного занятия. Я отлично знала, что они делают: исследуют всю мою биографию, чтобы найти хоть какой-нибудь мотив для убийства. Я бы охотно им выдала все мотивы, какие только можно, если бы сама знала хоть капельку!

– Учитывая, что я, как вы сами видите, жива и здорова, не могли бы вы быть так любезны и прекратить крушить мою квартиру? – сухо попросила я. – Интересно, кому здесь придётся убираться… Этот кошмарный порошок очень плохо отмывается. А я только что проехала на машине пятьсот километров и пережила сильный шок. Кто-нибудь уже распотрошил мой письменный стол?

По сконфуженным взглядам я поняла, что стол распотрошили.

– Стало быть, у вас уже есть моя метрика, мой диплом, свидетельство о браке, свидетельство о разводе и парочка других бумажек. Кажется, где-то там завалялась и моя медицинская карта школьных времён с фотографией, антропометрические данные помогут вам проверить, я это или нет. И что теперь? Мне умереть, чтобы у вас все сошлось?

– Боже упаси! – вежливо возразил инспектор. – Помимо всего прочего, вы нам гораздо полезнее живая. По-моему, нам надо многое выяснить, давайте начнём с самого простого. Вы знаете какую-нибудь другую Барбару Борковскую?

– Нет.

– Вы когда-нибудь теряли паспорт?

– Нет. Зато я теряла журналистское удостоверение, и мне пришлось потом выправлять новое.

– Вы не знаете, кто жил в этой квартире до вас?

– Знаю. Никто не жил. Это был новый дом, и я въехала в числе первых жильцов.

– Сейчас вы вернулись из какой-то поездки. Откуда?

– Из Колобжега.

– Долго там пробыли?

– Ровно неделю.

– Где вы жили?

– В отеле «Сольны».

– Все время?

– Все время.

– Несомненно, кто-нибудь вас видел…

Из жалости я его перебила:

– Если вы проверяете моё алиби, я вам сразу скажу, что ни на одну ночь у меня его нет.

Ночью я спала одна, без всякой компании; Зато днём мозолила глаза всем подряд: персоналу гостиничного ресторана за завтраком, горничным, дежурному портье, сторожу автостоянки, официанткам в двух рыбных ресторанчиках и одной пожилой даме, на которую постоянно натыкалась, прогуливаясь по пляжу. Не знаю, как её зовут, но мы друг с другом здоровались. Может, меня видел кто-нибудь ещё, но об этом я ничего не знаю, потому что не обращала ни на кого внимания. Как я понимаю, печальное событие произошло в Варшаве, поэтому вам придётся просто проверять, не пропадала ли я с глаз всех перечисленных свидетелей на соответствующий срок. К тому же я не знаю, когда.., впрочем, знаю! Вы сказали, если мне не изменяет память, «позавчера»? То есть двое суток назад. Так.., что я делала двое суток назад? Все то же самое, что и в остальные дни.

Мне очень жаль, но ничего другого мне, не сочинить.

Инспектор задумчиво и чуть смущённо смотрел на меня. Вообще-то на меня таращились и все остальные, и всем было несколько неловко, а я изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

Так я и разбежалась пересказывать им всю правду! Эта правда превратит меня в первейшую подозреваемую, мотив просто напрашивался. Отличный способ окончательно избавиться от осточертевшего двойника, от этого камня на шее.

Подумаешь – была в Колобжеге! Да я туда специально поехала, чтобы обеспечить себе алиби, а тут оставила нанятого киллера, Внезапно я вспомнила про Агату и встревожилась.

– Простите! Кого вы уже так любезно уведомили о моей трагической кончине? Брата, родителей, подругу?..

Атмосфера тотчас накалилась. В задумчивости инспектора отчётливо проступили элементы раскаяния и смятения.

– А ещё вашего бывшего мужа, так что, боюсь, и детей, – пробормотал он. – Ваша подруга в шоке…

– Агата! Господи Иисусе!

– Да, пани Агата Млыняк…

– Где она? В больнице?

– "Дома, но под опекой профессиональной медсёстры. Сейчас мы все уведомления отменим…

– Вы уж лучше не пробуйте, давайте я сама им сообщу, что жива-здорова. Вы хотите продолжить допрос или пока оставите меня в покое?

Я охотно дам вам все мыслимые показания, но позвольте мне заново обустроиться в доме!

Как же, буду я сейчас обустраиваться…

Они выполнили мою просьбу и убрались к черту. А я кинулась к телефону. Прежде всего Агата!

Трубку у Агаты сняла медсестра. Пообщались мы весьма продуктивно – как глухой со слепым!

– Могу ли я побеседовать с пани Агатой Млыняк?

– Простите, нет, она на седативных средствах…

– Минуточку! Я её подруга, меня зовут Барбара Борковская…

– Идиотская шутка, проше пани. Нечеловеческая и мерзкая.

Она повесила трубку. Я снова позвонила.

– Пожалуйста, не бросайте трубку! Я жива!

– Очень, очень жаль. И как таких гадин земля-матушка носит! Да как вы смеете!

– Как это «смею», как это «смею»! Случилась ошибка! Я только что вернулась из поездки, убили какого-то другого человека!

– Убили Барбару Борковскую?

– Ну да, но это не я! Я-то жива!

– Ну и что, что вы живы? Очень вас прошу не устраивать глупых розыгрышей. Пани Млыняк пережила тяжкий шок в связи со смертью подруги, и очень хорошо, что я здесь, никто не будет терзать её такими звонками…

Я горько пожалела, что не предоставила полиции объяснять их собственные ошибки. Вот ведь упрямая баба!

– Проше пани, вы никогда не слышали о том, что бывают ошибки? Это не подругу пани Млыняк убили, а какую-то совершенно чужую женщину, которая по чистой случайности носит ту же фамилию. Это я подруга, и никто меня не убивал! Ведь Агате надо об этом сказать, она от такой вести сразу выздоровеет! Спросите хотя бы у полиции, они только что у меня были и все проверяли.

Медсестра слегка заколебалась. Неизвестно, сколько бы ещё длилась наша беседа, если бы Агата не заинтересовалась звонком и не сняла трубку параллельного аппарата, стоявшего на тумбочке у кровати.

– Алло, – сонно сказала она.

– Агата, это я! – завопила я что есть мочи. – Это не меня угробили, а ту, вторую!

Я сейчас к тебе приеду!

Я совсем не собиралась применять шокотерапию, просто хотела сообщить ей о своём воскрешении как можно деликатней и ненавязчивей, но испугалась, что медсестра вырвет у неё трубку из рук, и всякая дипломатия пошла к чертям. Агата на том конце провода словно подавилась, медсестра возмущённо заорала, они о чем-то перекрикивались в трубке, но я уже не слушала. Наплевав на родственников, я выскочила из дому и помчалась к Агате.

Агата, слегка измученная, но сияющая, встретила меня в дверях. Медсестра перестала сомневаться и начала жаловаться на бардак в стране, из-за чего даже трупы путают и людей в депрессию вгоняют почём зря. Я сообразила, что в её присутствии нам не удастся свободно поговорить, Агата тоже это поняла и с трудом, но удержалась от вопросов. Чтобы не создавать таинственной атмосферы, я принялась обзванивать родных. В конце концов, они тоже люди.

Родня поверила мне гораздо быстрее, чем медсестра.

– Значит, не надо завтра ехать опознавать твой труп? – обрадовался братец. – Вот здорово, а то у меня со временем напряг!

– А я и не сомневался, что все это ерунда какая-то, – заявил отец. – Под стать предыдущим глупостям. Ты только приезжай, матери покажись.

Я обещала приехать завтра или послезавтра и возложила на них обязанность сообщить детям, что их родительница жива. Черт с мужем, но дети, возможно, оплакивают окончательную потерю маменьки, так что надо донести до них правду.

Медсестра все ещё торчала у нас над душой.

Бросить пациентку без согласия врача она не решалась и стала ему названивать. Я подключила мобильник к заряднику Агаты и принялась отменять свою кончину. Из всех знакомых только Анка Парлицкая не вынудила меня врать и объясняться, просто по-человечески обрадовалась, что я жива, – да так обыденно, словно нашёлся потерянный кошелёк. И тут же потребовала комментарий к только что раскрытой афёре автоугонщиков. Тема не аховая, но каждое из таких дел отличалось своей спецификой, и постепенно рождалась слабая надежда, что угонщиков в конце концов прижмут.

Самые страшные муки я пережила с Яцусем и Томском. Увы, обоих я застала на месте, и они отреагировали так, что меня затошнило. Намёки, будто я лично избавилась от кошмарного двойника, просто вылезали из каждой фразы как шило из мешка. Оба торжественно поклялись не выдать меня даже под пытками.

От их дружеских излияний я обливалась холодным потом, потому что не могла даже объявить, что думаю об этих клеветнических измышлениях, протестовала вполголоса и иносказательно. Медсестра жадно вслушивалась в каждое моё слово. Агата пыталась симулировать новый приступ, чтобы хоть как-то её отвлечь, но, поскольку и сама так же заинтересованно подслушивала, медсестра не купилась на её жалкое кривляние.

Наконец медсестра все-таки убралась восвояси.

– Ну слава богу! – сдавленно зашипела Агата, едва за медсестрой закрылись двери. – Что я пережила!

– Ну что ты, балда этакая, истерики закатывала! – сердито упрекнула я. – Никто так себя не вёл, ты одна. Ну и померла, что тут такого, все там будем!

– Да не в этом дело, – с досадой ответила Агата. – Совсем даже не из-за твоей смерти, просто подумала, что эта мразь тебя все-таки достала, а я не успела ей рожу порвать, и меня чуть кондратий не хватил от злости. То есть именно что сначала хватил, а потом я уж больше симулировала, потому что не знала, что говорить.

– А теперь знаешь?

– А теперь-то зачем?

– Так ведь стало гораздо хуже, чем было!

Я ни в чем не призналась, но обстоятельства мне благоприятствовали, поэтому все прошло как по маслу, но во второй раз мне и святой Пётр не поможет. Нам надо прямо сейчас решить, что мы знаем, а что нет. Иначе.., ты только подумай, у кого ещё, кроме меня, мог быть мотив?

– У-У-У в эт черт.., действительно!

Мы устроились за маленьким столиком, Агата заварила чай. Времени у нас было мало, потому что мне ещё предстояло убирать это следственное безобразие. К тому же нам элементарно не хватало информации. Агата сразу после контакта с полицией впала в шок, и её не успели допросить.

Ей даже не задавали вопросов, поэтому она не смогла ничего вычислить. Сама я знала только то, что бабу убили позавчера, когда она шла на интервью к писательнице Хмелевской, перед которой наверняка собиралась меня скомпрометировать в пух и прах. Даже при каких обстоятельствах убили эту тётку, я понятия не имела – слишком рано спровадила ментов.

– Ни в коем случае нельзя нагло врать, – решительно сказала я. – Ты можешь чего-то не знать, чего-то не помнить, пусть у тебя склероз крепчает, но явное враньё, которое легко раскрыть, исключено!

– А ты?

– И я врать не буду.

– Так что мне говорить, если спросят, знала ли я эту бабу?

– А ты её знала?

– С ума сошла?!

– Так в чем же дело? Не знала. Ты её в жизни в глаза не видела!

– Святая правда, – согласилась ошеломлённая Агата. – Но я про неё слышала. И как с этим быть?

– Никак. Ты можешь забыть, от кого слышала.

– Но если я что-то слышала, меня тут же прижмут к стенке и станут выпытывать, что именно. И уж тогда придётся вспомнить от кого.

Я задумалась. Плохо дело. Общие знакомые? После отъезда Агаты в Канаду и моего развода круг знакомых у нас распался. Нет, на меня ещё раньше стали косо посматривать и избегать контактов со мной. Кого бы кинуть на съедение полиции? Тех, кому на самом деле что-то известно, лучше не трогать…

– Не знаю, – в отчаянии призналась я. – Слушай, а правда, от кого ты про неё слышала?

Агата усиленно напрягла серые клетки.

– От Юречка… Хотя нет, от Юречка я слышала про эту гусыню Стефана. От её бывшего жениха? Нет, он тоже лишь про Уршульку говорил, насчёт подружки все было как-то туманно. От тебя я вообще ничего не слышала, это я тебе про неё рассказывала, я её вычислила, можно сказать, из воздуха! Слушай, ей-богу, не знаю, кто мне про неё говорил!

– И отлично, – похвалила я Агату с чувством глубокого облегчения. – Вообще-то ты могла ничего про эту бабу не слышать, это до меня доходили сплетни, а не до тебя. То есть ты про неё ничего не знаешь, и привет!

– Я видела её на фотографии, – буркнула Агата. – Ты мне показывала.

– До снимков моих пока что не добрались, квартиру они ещё не настолько разбомбили. Сейчас я вернусь домой, и фотографии сгинут на веки веков. Подумай, ты ведь и в самом деле ничего про неё не знаешь! Тебе даже врать не надо, только помни: она – это не я. Чужая тётка! Про меня можешь говорить все, что взбредёт на ум, но только отдельно от неё.

Агата пораскинула мозгами и довольно кивнула:

– Ты права. Я вообще к этому убийству никакого отношения не имею. Слушай, может, теперь подумаем, кто её укокошил? Ты-то в этих делах профессионал…

– Опомнись, в такое-то время?

– Так ведь ещё совсем не поздно!

– Знаешь, я все-таки хотела бы пожить немножко у себя дома. И мне ещё генеральную уборку делать.

Генеральная уборка перевесила все остальные соображения. Агата на время отказалась от доморощенного расследования, но пообещала прийти завтра вечером, потому что днём к ней вернутся ребёнок с домработницей, подкинутые на время Агатиного шока бабушке.

Замечу в скобках, что семейные отношения у Агаты были весьма своеобразные. Ребёнок был внебрачный, но признанный отцом, с фамилией и алиментами. И на этом отцовство заканчивалось. Несостоявшийся муж пропал где-то в голубой дали, вроде как он с увлечением исследовал разные экзотические территории – Арктику, русло Амазонки, вершины Гималаев. Зато имелась бабушка, мать несостоявшегося мужа. Бабушка занималась внуком с восторгом, утверждая, что он заменяет ей сына-отшельника, и жизнь Агате она облегчала очень. К счастью, бабушка ещё работала, иначе она вцепилась бы в Адася зубами и когтями.

Я наконец вернулась домой, обеспокоенная и расстроенная, но одновременно в глубине души благодарная неизвестному злодею, который освободил меня от кошмара…

* * *

– Ну и дурака же мы сваляли, – самокритично поведал Бежан Роберту Гурскому в тот же вечер. – Ошибка на ошибке едет и ошибкой погоняет! В жизни такого конфуза у меня ещё не было.