Текст книги "Лев с ножом в сердце"
Автор книги: Инна Бачинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
И снова я пошла в спальню, теперь уже не мою, откапывать в стенном шкафу постельное белье, выуживать из глубин столетнее верблюжье одеяло, пахнущее нафталином, и подушки.
– Класс! – похвалила Ира, проворно устраивая постель Катьке. – Как дома. Давай сюда принцессу!
Миша передал ей спящую девочку. Ира страстно чмокнула дочку в лобик, щечки, ручки, расцеловала ножки и укусила за пяточки, осторожно уложила и прикрыла махровой простыней. Катька издала воркующий звук, но не проснулась.
– Теперь до утра, – сказала Ира. – Так, все на кухню! Доча, показывай, где тут у тебя что. Миш, ты чистишь картошку, я – в душ.
На кухне она распахнула дверцы холодильника, присвистнула:
– Небогато! Ну, ничего, главное, – картошечка! И хлеб. С маслом.
– Хлеба нет, – сказала я.
– Как нет? – изумилась Ира. – Забыла купить? Сейчас Мишка сгоняет. Миш!
– Я не ем хлеб, – пробормотала я.
– Как не ешь? – еще больше изумилась Ира. – Совсем? Диета, что ли?
– В общем… да. – Я испытывала страшную неловкость – мы с ней до такой степени не совпадали, что любое сказанное ею слово отзывалось во мне диссонансом. Мы просто не понимали друг друга. Я чувствовала себя в гостях, в отличие от Иры, которая везде, по-видимому, была как дома.
– Какая, к черту, диета! – воскликнула она. – Ты же светишься вся! У женщины должно быть тело. Правда, Миш? Мужики не любят кости, – она рассмеялась, игриво ткнула его пальцем под ребра. – Да, Миш? – Не дождавшись от парня ответа, сказала: – Ну, ничего, мы это дело поправим. Ты ничего из себя, только надо макияж поярче, шмотки… а то закуталась, как старуха… Ты что, совсем не красишься?
Непосредственность моей матери поражала.
Миша вышел из кухни, вернулся через минуту, уже в куртке, встал на пороге, выразительно глядя на Иру.
– Что? – спросила она.
Он дернул плечом, но промолчал, продолжая смотреть.
– Доча, – Ира повернулась ко мне, – ты не одолжишь? Мы достанем денег, ты не думай. В дороге потратились. А?
Я с сожалением вспомнила о сотне, подаренной пьянице из подворотни. С какой стати, спрашивается? Бутылку разбил? Так ему и надо, алкоголику. Пожалела, скажите на милость, а чем теперь гостей кормить? Хоть и непрошеных. У меня есть немного денег, отложенных на туфли…
– Сейчас, – сказала я, не глядя на нее, и вышла из кухни.
Миша взял деньги и сказал… о чудо, голос прорезался! Он сказал «спасибо» низким, каким-то утробным басом.
– Миш, ты там возьми колбаски, селедочки, хлебца… ну, знаешь! Можно огурчиков маринованных. Сам посмотри. И давай одна нога здесь, другая там. Жрать охота!
Миша кивнул согласно, хлопнул дверью, побежал вниз по лестнице.
– Я в душ, – сказала Ира, скрываясь в ванной.
Я перевела дух и принялась чистить картошку. Оторопь, не отпускавшая меня с момента появления матери с семейством, стала потихоньку отступать, способность мыслить, похоже, восстановилась, и я подумала… Я подумала, что моя прежняя жизнь закончилась безвозвратно. Яростное ощущение перемен вдруг охватило меня. Сколько раз я мечтала, что вдруг откроется дверь и войдет моя мама, прекрасная, нежная, тонкая, и закричит, заламывая руки… В разных сценариях текст был разный. «Доченька! – кричала моя мать. – Какое счастье! Я так долго тебя искала!» Или «Лизочка!» Нет, она же не знает, как меня зовут… «Девочка моя! – кричала она. – Тебя похитили негодяи…» Какие негодяи? Какая разница – негодяи, и все! «Но я всегда верила, что найду тебя!» «Кстати, а как Ира нашла меня?» – пришло мне в голову. Растерянная, я не сообразила спросить.
Сомнительная Ира, сомнительный ее спутник… Чужие, незнакомые люди пришли и сказали… Единственное, что не вызывало у меня никаких сомнений, вернее кто, – это Катька. Реальное, чистое, невинное существо, далекое от мирской грязи, не подозревающее, у кого ее угораздило родиться. Как ни странно, мне ни разу не пришло в голову, что это самозванцы и жулики. Не знаю почему. Чувствовалось, что оба биты жизнью. Мне они казались вполне искренними. Хотя из меня плохой психолог, и обмануть вашу покорную слугу пара пустяков. Взять пьяницу… Он, правда, не обманывал, но чуть не плакал и был страшно расстроен. Вот скажите, много ли вы знаете женщин, которые в такой ситуации отдали бы последнее… на водку? Боже, какая я дура!
Я вспомнила, как однажды меня ограбили. Сняли кроличью шапку – дело было зимой. Причем я слышала, как этот тип нагоняет меня, и вместо того, чтобы рвануть на другую сторону улицы, где шли люди, продолжала оставаться на «опасной» стороне. Угадайте, почему? Ни за что не догадаетесь. Я побоялась обидеть его! А вдруг это не вор, а нормальный человек, а я брошусь бежать, как ненормальная! В итоге он сорвал с меня шапку и был таков. Шапка копеечная, да речь не о том. А о том, что… какие полезные советы может дать несчастным брошенным девушкам такая чудачка, как я?
Ира была человеком из мира, мне неизвестного, с этой ее речью необразованного человека, молодым любовником, почти мальчиком, бесцеремонностью… Из забубенного мира, где матерятся, пьют, дерутся и с легкостью проживают все до последнего гроша. Но, странное дело, я, кажется, не имела ничего против их появления. Она называла меня «доча», и словечко это не резало мне слух, разве что поначалу. Ира, такая непохожая на меня, вызывала у меня любопытство.
Глава 13
Не ждали… (окончание)
Она вышла из душа, благоухая моим шампунем, с тюрбаном из полотенца на голове, в черном атласном халате моей приемной матери. Лицо, отмытое от сомнительной косметики, сияло. Ира, казалось, сбросила лет двадцать. «Как Афродита… из пены», – пронеслось у меня в голове.
– Господи, как хорошо! – воскликнула она страстно. Упала на диван, пощелкала пультом, нашла музыкальную передачу, врубила звук. Заметив мой взгляд в сторону спящей Катьки, махнула рукой: – Ничего, она привычная!
Я забормотала что-то о соседях сверху, но она взглянула на меня так удивленно, что я замолчала, невнятно подумав, что те тоже… хороши, со своими скандалами по ночам… И еще подумала – пусть только сунутся, Ира их встретит! Я чуть не рассмеялась, представив, как «верхний» Колька, чучело болотное в семейных трусах, явится объясняться к пугливой девушке, а наткнется на… Иру в распахнутом халате.
Странное чувство зарождалось во мне… даже не знаю, как его назвать. Чувство стаи? А может, одиночество сказалось?
Ира споро, как и все, что она делала, освобождала сумки, принесенные Мишей. Радостно приговаривая, раскладывала свертки на столе. Я уже поняла, она не могла помолчать и минуты. Оглушительно гремела музыка из гостиной, перекрикивая ее, болтала Ира. Мне пришло в голову, что они идеально сочетаются – шумная, неумолкающая Ира и ее молчаливый друг.
Миша открыл бутылку водки. Ира подставила стаканы. Сначала свой, потом мой. Я открыла было рот, чтобы сказать, что не надо, но тут же заткнулась, предвидя реакцию мамы Иры.
– Вздрогнем! – скомандовала она. – За встречу! – Мы чокнулись, и она опрокинула стакан первая. Ахнула громко, занюхала хлебом. – Пей до дна! – пропела, глядя на меня шальными глазами.
И я, к своему изумлению, шарахнула сразу весь стакан, хотя терпеть не могу водку. Спиртное сразу же оглушило меня, кухня закачалась, стол поехал в одну сторону, буфет в другую. И все стало трын-трава. Я расхохоталась.
– Молодец! – похвалила Ира, разливая по новой. – Сколько той жизни! Поехали! Давай за… эту женщину, из детдома… как ее?
– Светлана Семеновна! – При мысли о моей приемной матери глаза защипало. – Давайте!
– Чокаться нельзя, – предупредила Ира. – Спасибо вам, Светлана Семеновна, за Лизочку! – произнесла она громко, задирая голову к потолку.
От выпитой водки во мне проснулся зверский голод. Я уминала картошку, хлеб с маслом, селедку, колбасу, маринованные огурцы. На ночь глядя, вместо привычной овсянки… Мои гости от меня не отставали. Казалось, мы ели взапуски.
– Как… ты меня нашла? – Я наконец задала вопрос, занимавший меня весь вечер.
– Написала одной старой знакомой, – сразу ответила Ира, не удивившись, словно ожидала, что я рано или поздно спрошу. – Она сходила в роддом, взяла адрес акушерки. Потом в детдом. И… вот.
– А… мой отец? – снова спросила я.
– Мальчик… чуток меня постарше, – ответила Ира не сразу. Казалось, она пыталась вызвать в памяти этого мальчика, что ей не вполне удавалось – на лице ее появилось сомнение. – Никогда его с тех пор не видела… Я ведь сразу уехала, не могла больше с теткой. Поступила в медучилище. Потом работала нянечкой в детсаду. Потом музыкальным руководителем в Доме культуры. Потом… даже семечками торговала. Ну, а после встретила Мишу. Да, Миш?
Он кивнул, не переставая жевать.
– Мы с Мишей исколесили весь Север, – продолжала Ира. – И в Тюмени на буровой работали, и в Архангельске на судоверфи. А потом потянуло домой. И Катька подоспела… Правда, Миш?
Он снова кивнул.
– Музыкальным руководителем? – Сознание выхватило одну ее фразу, показавшуюся мне странной.
– Ну да, хор у них вела. У меня голос хороший. Все говорят. Я думала пойти учиться, да все как-то… то одно, то другое. Хочешь, спою? Гитара есть?
Я покачала головой – нет. Хотя гитара была – Светланы Семеновны, подарок ей от Майкла Миллера, рок-музыканта, местной знаменитости, которого она когда-то увела с улицы. Мне не хотелось давать Ире гитару, так как я еще не определилась со своим к ней отношением.
– Ну и хрен с ней, – махнула рукой Ира. – Можно и так. Миш, выруби телик, – попросила она. – Мешает.
Тишина после орущего телевизора оглушила. Ира кашлянула, прикрыв глаза. Положила руку на грудь, вздохнула глубоко, выдохнула и запела сильным, чуть дрожащим голосом такого необычного тембра, что я мигом протрезвела.
По-за-а-араста-а-али стежки-дорожки,
Где проходи-и-или милого ножки.
Позарастали мохом-травою,
Где мы гуляли, милый, с тобою.
Она побледнела, взгляд невидяще устремился куда-то в пространство. С легкостью выводила мелодию, как дышала. Миша смотрел на нее… Он так смотрел на нее… Как на икону, ожидая чуда, – впившись глазами, приоткрыв рот, подавшись вперед. Грубые его руки, с силой сжатые в кулаки, лежали недвижно на столе.
– Мы обнима-а-ались, слезно прощались, – пела Ира, и голос ее, как рукой, стискивал сердце. Стискивал и сразу отпускал – и сердце блаженно взмывало вверх…
Помнить друг друга мы обещались.
Нет у меня с той поры уж покою…
Кажется, я заплакала. Сидела, не дыша, чтобы не разреветься громко – такая печаль, такая тоска, такое одиночество звучали в ее голосе.
Она вдруг прервала песню, расхохоталась, закашлялась.
– Совсем голос сел, зараза!
И магия закончилась…
В ней, казалось, уживались два человека – до сих пор я видела одного, бесцеремонного, неунывающего, которому море по колено. Теперь выглянул другой – чувствующий, тоскующий, полный тайного смысла и памяти… И какой из них настоящий – не понять…
– Давай, Миш, наливай, – сказала она хрипло. – Нельзя оставлять… слезы! И хорош гулять, пора на боковую.
* * *
– Почему они так говорят, Елизавета? – горестно вопросил меня Аспарагус, заявившись вечером на обычные посиделки.
– Кто, Йоханн Томасович? – спросила я.
– Все! Люди из средств массовой информации, политики, все! Почему они говорят все эти ужасные слова: «имидж», «машинерия», «опция». Почему, Елизавета, нормальный человек, получивший образование здесь, а не где-нибудь там, говорит «опция», прекрасно сознавая при этом, что это стилистическое извращение и насилие над языком? Убей, не понимаю! Почему не сказать «выбор»? Или еще одно… относительно свежее – «позиционирование». Что оно значит, это слово, а, Елизавета? И не выговоришь сразу – язык сломаешь!
– Не знаю, Йоханн Томасович, – ответила я. Мне было не до него.
– Вот вы, Елизавета, вы в своем романе тоже, например, называете пришельца «алиен»? Как его, кстати, зовут?
– Нет, я называю его пришельцем. Нибелиус. Его зовут Нибелиус. Но… вы же сами знаете, что язык художественной литературы отличается от газетного.
– Ясен пень. Поневоле начнешь жалеть о цензуре, – проворчал он. – О добрых старых временах… Нибелиус? Пришелец по имени Нибелиус?
– Да. А… что?
– Странное имя для пришельца.
– Вообще-то, его зовут иначе. Но он называет себя Нибелиусом. Ему так нравится.
– Однако фантазия у вас… Вы что, уже уходите? – Он заметил наконец, что я собиралась. В голосе зазвучали интонации обиженного ребенка, у которого отнимают игрушку.
– Ухожу, – ответила я. – Меня ждут.
– Кто? – спросил он бесцеремонно, и я подумала: до какой же степени главред считает меня своим парнем! Даме подобных вопросов, как правило, не задают.
– Извините, – спохватился он. – Я не должен был…
– Ничего, Йоханн Томасович, – утешила я его. – От вас никаких секретов. У меня гости, приехали вчера. – Я помедлила, потом бросилась, как в омут головой: – Моя мать… с семьей.
– Кто? – остолбенел он. – Кто? Вы сказали… ваша… мать? Настоящая мать? Вот так… взяла и приехала?
– Да.
– А… – протянул он озадаченно.
– Ее зовут Ира, с ней муж и ребенок. Девочка Катя, десяти месяцев от роду.
– Вы, кажется, говорили, что никогда не видели мать раньше?
– Не видела. Теперь увидела…
– И… что?
Мне показалось, он смотрит на меня с жалостью. Я пожала плечами.
– Они приехали с Севера.
– Надолго?
– Я не спрашивала.
– Я к вам пришел навеки поселиться, – пробормотал он. – Ясен пень. А… что они за люди?
Я снова пожала плечами.
– Люди как люди. Нормальные. – Я, правда, так не думала, но не выворачиваться же перед ним наизнанку. – Мама прекрасно поет…
– Она певица? – тут же спросил он.
– Нет, музыкальный работник. Руководитель хора.
– И… что она сказала?
– В каком смысле? – не поняла я.
– Ну… как она могла вас бросить…
– Она была совсем молоденькой, очень испугалась…
– А почему появилась только сейчас? – настаивал он. – Когда вы… выросли?
– Не знаю, Йоханн Томасович. Ничего не знаю. Мы это не обсуждали.
– Разумеется, – в его голосе звучал сарказм. – Разумеется, не обсуждали. А вы, Елизавета, с вашей несовременной деликатностью, не посмели спросить, где она была все это время, так?
Каждым своим словом Аспарагус словно гвозди в меня забивал. Я и сама думала о том же, но гнала от себя эти мысли. Я почувствовала, еще минута – и я разрыдаюсь. Он понял, подошел ко мне, обнял.
– Бедная девочка, – пробормотал. – Бедная моя…
От него пахло табаком, коньяком, старым твидовым пиджаком. Почувствовав его твердое плечо, я наконец дала себе волю и расплакалась. Тучи собирались со вчерашнего вечера, но гроза разразилась только сейчас. Аспарагус достал из кармана носовой платок, промокнул мои слезы, заставил высморкаться.
– Все будет хорошо, – приговаривал он, хлопоча. – Просто расчудесно… Может, это и к лучшему. А то все одна и одна. Мать все-таки, хоть и… – Он вовремя прикусил язык. – Поживем – увидим. Помните, Елизавета, я – ваш друг. Понятно? – Он приподнял пальцами мой подбородок, заглянул мне в глаза. – Что бы ни случилось…
– Понятно, – кивнула я. – Спасибо вам, Йоханн Томасович.
Глава 14
Мама Ира
– Поедем ко мне, – сказал Рыжий Лис. – Приглашаю тебя в свой замок!
– Сегодня я занята, – соврала Иллария неизвестно зачем. Хотя нет, известно – нечего тут командовать! – К сожалению.
– Не ври, – хладнокровно ответил он. – Ничем ты не занята, не надо понтов. Заеду в семь, будь готова.
– Но я правда… – Иллария упорствовала, ей хотелось сбить с него хоть немного самоуверенности. Неплохо бы также подержать его в неведении, помучить, подинамить… Неплохо, но с Кириллом подобные штуки не проходят. «Мы с тобой одной крови», – сказал он как-то. В переводе на обычный язык это значит: я вижу тебя насквозь, знаю тебя как облупленную, чувствую тебя. Мы похожи, но командовать буду я. Потому что я умнее и сильнее. Потому что я мужчина.
Впервые в жизни Иллария встретила человека, которому могла бы подчиниться… пожалуй.
– Ладно, – рассмеялась она. – Жду. А что на ужин?
– Ужинать вредно, – ответил он и повесил трубку.
– Нахал! – Иллария хмыкнула. Положила руки на клавиатуру и задумалась. Кирилл смотрел на нее отовсюду насмешливыми рыжими в коричневую крапинку глазами: с экрана, со стен, чуть покачиваясь, висел в воздухе. Взмахивал резко головой, отбрасывая назад торчащие вихры, улыбался волчьими зубами. Она зажмурилась, отгоняя наваждение. По экрану компьютера плавала глупая сине-желтая тропическая рыба, разевала рот, выпускала пузырьки воздуха и подмигивала Илларии. На секунду ей показалось, что рыба похожа на Кирилла – так же невозмутима и самоуверенна. Иллария снова рассмеялась… Она много смеялась последнее время. Даже Нюся это отметила. Кирилл…
Тут дверь распахнулась, и в кабинет Илларии влетела Аэлита в соплях и слезах, потрясая зажатыми в руках исписанными листками. Успенская вздрогнула.
– Иллария Владимировна, что же это такое! – рыдала Аэлита. – Я больше так не могу!
Она смотрела на нее голубыми заплаканными глазами.
– В чем дело, Аэлита? – спросила Иллария.
У звездного дитяти был пронзительный, удивительно неприятный голос уличного репортера, причем она страшно частила и проглатывала половину слов. Иллария представляла, как тощая, плохо свинченная Аэлита бежит за очередной знаменитостью, тычет ей в лицо микрофон и верещит: «Поделитесь вашими планами на будущее! Это правда, что вы разводитесь? Говорят, вас пригласили на гастроли в Лондон! Это правда?»
«Если бы не ее папа, – думала Иллария, рассматривая зареванную Аэлиту. – Если бы не этот жирный чертов боров-папаша, он же спонсор издания, обожающий свое чадо, которое сдуру решило, что может делать журнал, то… Аэлиту бы отсюда как ветром сдуло». Конечно, «Елисейские поля» уверенно стоят на ногах, но у Илларии далеко идущие планы, и… вот. Приходится терпеть Аэлиту и надеяться на кошелек… нет, сегодня нужно говорить «чековую книжку» ее родителя.
– Аспарагус! Аспарагус зарезал материал! Сказал, что скорее повесится… А-а-а! – Аэлита зарыдала с новой силой. – Ну и пусть вешается! Все ребята жалуются! Никому житья не дает!
– О чем материал? – спросила Иллария.
– Известный предприниматель Онопко спонсирует местный конкурс красоты! Такое культурное событие, такие возможности для девушек нашего города!
– Онопко? – переспросила Иллария, приподняв бровь. Бизнесмен Онопко был темной лошадкой, возникшей ниоткуда несколько лет назад. С ним связывали сеть полуподпольных массажных кабинетов, на которые местные власти смотрели сквозь пальцы до тех пор, пока в одной из точек не убили известного бизнесмена господина N. Сразу же началось расследование, возня со свидетелями. Полезла некрасивая информация, причем с фотокомпроматом на людей, которые считались радетелями за державу на местном уровне. Конфуз, одним словом, вышел полный. Иллария видела некоторые снимки и подозревала, что автором был ее собственный папарацци Сеня. «Какой все-таки гад, – думала она. – Мог бы сказать! Мог поделиться!»
У нее мелькнула мысль сунуться самой в мутную воду и половить там… что поймается, но трусливый Веня Сырников ее отговорил. Вернее, он сказал: «Если ты это сделаешь, я уйду. Онопко сволочь, его дни сочтены. Не лезь туда». Иллария и сама понимала, что лезть не следует, но уж очень хотелось… Дядя Бен оказался прав. Онопко исчез, поговаривали даже, что его убрали. Устранили физически. История подзабылась, народ, повозмущавшись, переключился на другие, не менее интересные события, но тут вездесущий Онопко снова возник, как птица Феникс из пепла, и полез на сцену. На сей раз с конкурсом красоты. Каков разброс интересов, однако! Хотя, если подумать, интерес все тот же.
Иллария знала, почему взбунтовался главред. Герой статьи был из тех, кому Аспарагус даже под страхом смертной казни не подал бы руки. А из живучей сволочи Онопко и конкурса красоты вкупе получалась та еще гремучая смесь.
– Илья Борисович говорит, что для девушек это станет шансом устроить свою судьбу, – всхлипывала глупая Аэлита. – Он и меня пригласил. В жюри от нашего журнала. И Лешу Добродеева.
– А что, – осторожно начала Иллария, – вопрос с конкурсом уже решен? Я ничего не слышала…
– Почти решен. Илья Борисович говорит, что это вопрос двух-трех дней. Представляете, Иллария Владимировна, человек из нашего журнала будет в жюри. То есть я! – Она перестала плакать, глазки засияли. – А он… этот Аспарагус, говорит: ни за что! – Аэлита снова зарыдала.
Иллария в общих чертах ухватила ситуацию. Ничего с конкурсом красоты еще не решено, Онопко только начинает раскручивать свою идею и очень рассчитывает на «Елисейские поля». Только такой глупый карась, как Аэлита, мог купиться на подобную разводку.
– Оставьте ваш материл, – сказала она. – Я сама просмотрю.
– Спасибо, Иллария Владимировна, – шмыгнула носом Аэлита.
Иллария, задумавшись, откинулась на спинку кресла. «Онопко… – думала она, перебирая в памяти детали „массажного“ скандала – В чем, собственно, его обвиняли? Если какая-нибудь из массажисток позволила себе… что-то…»
Иллария не была ханжой, она знала изнанку жизни и то, как трудно заработать на хлеб девушке без профессии. И если девушка молода, красива, без комплексов, то почему бы и нет? А убийство… что ж, всякое бывает. И на улице убивают. Сейчас Онопко изо всех сил лезет обратно в бизнес, деньги у него, видимо, есть. Ему нужна реклама, дружба с «Елисейскими полями», и он готов платить. Только надо запросить… приличную сумму.
«Или не связываться? – раздумывала Иллария. – Или… все-таки связаться? Только Дяде Бену ни слова. А главред… – Портить отношения с Аспарагусом не хотелось. – Ладно, – решила Иллария, – оставим на потом и додумаем в спокойной обстановке. Сейчас я все равно ни о чем, кроме Кирилла, думать не способна»…
Под занавес, когда рабочий день уже закончился и народ нестройно потянулся к выходу, через турникет проплыла необыкновенная личность, небрежно бросившая вахтеру: «В журнал, по личному делу!» Тот только заморгал растерянно, отложив газетку, хотя мимо него обычно и муха не проскакивала. Не потому, что объект требовал такой уж неусыпной охраны, а исключительно по вредности собственного характера.
Личность представляла собой женщину, скорее молодую, чем старую, в ярко-красном платье, в белом жакете и белой шляпе из крашеной соломки с букетиком полевых маков, из-под широких полей ее ниспадали пышные золотые локоны. Большая лакированная сумка красного цвета и красные же туфли на высоких каблуках довершали наряд. Вахтер подумал даже, что незнакомка по красоте и стати, пожалуй, переплюнула Илларию, которую он очень уважал.
Женщина уверенно поднималась по широкой парадной лестнице бывшего профсоюзного учреждения. Сбегающие ей навстречу служащие почтительно прижимались кто к стене, кто к перилам, а она королевой шествовала по центру вперед и вверх. Достигнув третьего этажа, она уверенно свернула в длинный коридор и замедлила шаг, присматриваясь к табличкам на дверях. Неторопливо прошла до конца коридора и попала прямиком в «Уголок поэта», где в данное время находились расстроенная, кипящая жаждой мести Аэлита и утешающий ее Эрик Шкодливый. Оба дымили, как паровозы.
– Ты только подумай, Эрик, – страстно жаловалась Аэлита, выпуская дым в потолок, – этот старый дурак ломает мою карьеру! Этот… троглодит! Монстр!
– Не понимаю, почему Ларка так за него держится, – поддержал ее Эрик. «Ларкой» молодняк называл начальницу. – Аспарагус устарел морально.
– Типичный совок, – сказала Аэлита. – Совсем из ума выжил.
– Слушай, – Эрик понизил голос до шепота, – а может, между ними что-то есть? – Эрик был страшный сплетник и всегда держал нос по ветру.
– Ты что, офигел? – воскликнула Аэлита. – Он же урод и старый!
– Есть женщины, которым нравятся мужики постарше.
– У Лары, кстати, есть мужик.
– Кто? – удивился Эрик, который, как ни странно, был не в курсе.
– Один предприниматель. Рыжий такой, – ответила Аэлита. – На шикарной тачке.
– А почему Лара… – начал Эрик, но запнулся на полуслове, уставившись на прекрасное видение в красном платье и белой шляпе.
– Привет, девочки! – воскликнула Ира, останавливаясь перед молодыми людьми и поправляя шляпу. – Это редакция?
– Э-э-э, редакция, – не сразу опомнился Эрик. – А вам кого?
– Елизавету, – отвечало видение в красном.
– Из писем? – уточнил Эрик.
– Ну! – ответила мама Ира. – Закурить не найдется?
– Конечно, конечно, – заторопился Эрик, вытаскивая из нагрудного кармашка майки пачку «Lucky Strike» и протягивая незнакомке. – Пожалуйста.
Ирина, прищурившись, рассмотрела пачку, достала сигарету, вложила в рот и выжидательно взглянула на Эрика. Он немедленно зашарил по карманам в поисках зажигалки. Аэлита оказалась проворнее – она достала свою и щелкнула под носом у дамы в красном. Та втянула щеки, раскуривая сигарету, красиво выпустила дым и величественно кивнула:
– Мерси.
– На здоровье, – ответил Эрик. – А кто она вам? Или вы… по письмам?
Фраза была несколько загадочна – видимо, Эрик имел в виду, что мама Ира принесла важное письмо лично, не доверяя почте. Или, наоборот, пришла за ответом. Ирина значительно молчала, рассматривая Эрика. Молодой человек, по своему обыкновению, был одет нестандартно, с творческим огоньком. Линялая розовая майка с дыркой у ворота, из которой торчало костлявое бледное плечо, выгоревший череп на груди, черные подтяжки в маленьких хорошеньких черепушках, черные короткие брюки-капри, розовые носки и остроносые туфли.
– Я сама по себе, – ответила она наконец не менее загадочной фразой.
– Это ваша… – снова закинул Эрик, сгоравший от любопытства.
– Сестра, – встряла Аэлита. – Сразу видно. Вы очень похожи.
– Сестра? – изумился Эрик. – Сестра Лизаветы?
– Ну! – ответила мама Ира, выпуская очередной клуб дыма. Она чувствовала себя вполне непринужденно – стояла, опираясь спиной о стену и согнув ногу в коленке.
– А… – начал неугомонный Эрик, но Аэлита ткнула его локтем под ребра и прошипела: – Тише! Вот он!
– Кто? – не понял Эрик, оглядываясь.
– Да Ларкин же… на шикарной тачке! Он каждый вечер за ней заезжает. Везет ее ужинать в «Английский клуб».
Вся троица, выглядывая из-за угла, наблюдала, как длинный парень шел по коридору, как остановился у двери начальницы, отворил ее, не постучавшись, и вошел.
– Ничего особенного, – сказала Аэлита. – По сравнению с Ларкой… И рыжий!
– А по-моему, ништяк. Мне понравился, – сказал Эрик.
– Кто это? – полюбопытствовала мама Ира.
– Новый друг нашей Лары, – объяснила Аэлита. – Она от него без ума.
– Откуда дровишки? – поинтересовался Эрик.
– Нюська говорила Гелке, а Гелка девочкам. Ой, да все уже в курсе! Лара прямо светится.
– Гормоны, – заметил Эрик философски.
– Лара – это кто? – напомнила о себе Ира.
– Владелица журнала.
– А… он?
– Кирилл Пушкарев, предприниматель, – ответила всезнайка Аэлита.
– Кирилл Пушкарев? – повторила Ирина задумчиво. – Вот как…
– Говорят, Лара собирается за этого замуж. Хотя… – Аэлита задумалась на миг. – Речицкий не позволит! Он от нее без ума. Они хотели пожениться в сентябре!
– А его жена? – спросил Эрик.
– Развелись!
– Чего? – не поверил Эрик. – Я видел их позавчера в «Белой сове».
– Праздновали развод, – не задумалась ни на секунду опытная Аэлита.
– Ладно, девочки, – мама Ира докурила сигарету, ткнула ее в банку с песком. – Где, говорите, кабинет Елизаветы?
– Отсюда направо, третий. А вы к нам надолго? – спросил Эрик уже в спину мамы Ирине.
– Пока не знаю, – ответила та, не оборачиваясь, и, покачивая бедрами, поплыла по коридору, а молодые люди смотрели ей вслед.
– Шикарная женщина, – заметил Эрик.
– Ничего особенного, – ответила Аэлита, пожимая плечами. – Лично мне Лизавета нравится больше.
– Сравнила! – присвистнул Эрик. – Это… женщина! А твоя Лизавета – сплошное недоразумение!
– Много ты понимаешь в бабах, – уколола коллегу Аэлита.
– Я воспринимаю окружающий мир исключительно эстетически, – важно заявил Эрик. – И женщин в том числе. В этой сестре чувствуется личность, такая и коня остановит и… вообще. А Лизавета… Ты видела, как она одевается? Ужас! Она прячется от мира. Отгораживается, боится жить. Я как-то предложил сделать ей лицо, она отказалась таким тоном, будто я предложил ей переспать…
– Ладно, я пошла, – сказала невпопад Аэлита.
– Давай. До завтра.
Аэлита чмокнула Эрика в щеку и упорхнула. Он докурил сигарету и не спеша двинулся в свой закуток.
Дверь в отдел писем распахнулась.
Я оторвалась от письма девушки по имени Николь, которую только что бросили и которую я собиралась утешать, и опешила от неожиданности – Ирина, яркая, как с обложки… «Елисейских полей», картинно застыла на пороге и, опираясь рукой о косяк, смотрела на меня взглядом триумфатора. Ну и как я тебе, казалось, говорил ее взгляд. Хороша, ответила я восхищенно, окидывая с головы до ног прекрасное видение.
– Привет, доча, – произнесла Ира своим чуть сипловатым голосом и качнула бедром. Дремавший в гостевом кресле Йоханн сделал стойку: открыл глаза, тут же полезшие на лоб. Вскочил на нетвердые ноги и замер.
– А я шла мимо, – продолжала мама Ира, бросая на главреда короткие взгляды. – Дай, думаю, забегу…
– Ирина, – произнесла я, оглядываясь на Йоханна. – Я рассказывала. А это наш главный… редактор, Йоханн Томасович.
– Ира, – Низкий голос и улыбка, от которой зашлось сердце.
– Йоханн Аспарагус, – расшаркался главред. – Можно просто Йоханн. Очень рад! – Он благоговейно принял руку мамы Иры, приник к ней губами.
– Я тоже, – произнесла она. – Лизочка много рассказывала о вас.
– Не может быть, – пробормотал побагровевший Аспарагус.
– Рассказывала, честное слово!
Тут я опомнилась и предложила ей сесть. Йоханн развернул кресло, усадил мою мать. Уселся на свободный стул рядом. Она сидела царственно, забросив ногу на ногу. Поправляла локоны. С улыбкой оглядывалась.
– А здесь довольно мило, – сказала она наконец, выдержав долгую паузу. Достала из сумки сигареты. Стрельнула взглядом. Йоханн подскочил с огоньком. Она придержала его руку длинными трепетными пальцами, хищно сверкнули кроваво-красные ногти.
Мне казалось, я в театре. Наблюдаю сцену совращения праведника. На моих глазах умный и циничный главред, сильная личность, превращался в восторженного щенка, преданно заглядывающего в глаза хозяйке. У него даже лицо поглупело. Обо мне он забыл напрочь. Неужели так мало нужно, чтобы сбить мужчину с пути? Наша дружба, интеллектуальные посиделки, философские беседы о смысле бытия – все было забыто. Но при всем при том я не чувствовала себя задетой. Ни капельки. Скорее, наоборот – я ощутила что-то похожее на гордость. Ира в новом, безумно дорогом, как мне показалось, платье, с сумкой, которую я видела в витрине эксклюзивного бутика, в красных туфлях оттуда же, выглядела потрясающе. Добавьте сюда сильный удушливый запах парфюма – меня бы он убил, а ей подходит, абсолютно. «А деньги откуда?» – мелькнула мысль. Мелькнула и тут же пропала. У таких женщин должны всегда водиться деньги… какая разница, откуда!
