Текст книги "Шаги по воде"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Если смешать высушенный и истолченный стебель его с нутряным салом и сделать свечку, говорила бабушка, то ни одна ведьма не подойдет ближе чем на сто метров. Ни бабушка, ни я тем более не знали, что в Италии коровяк называется «зажженной свечой Господа». Об этом я позже, совершенно случайно, прочитала в какой-то книжке…

Поближе к воде, где стояла полутень от зарослей лозы, высились ровные высокие стебли богородицыной травы с розовыми хрупкими кисточками цветов…

* * *

Бабушка умерла, когда мне исполнилось двадцать три. Ровно десять лет назад. Умерла легко, во сне. Сейчас я думаю, что она предчувствовала смерть – за несколько дней все перебирала бумажки в ящиках стола, всякие расчетные книжки, письма, открытки. Рано ложилась. Я в своем молодом эгоизме не придала этому значения.

– Сядь! – позвала как-то вечером бабушка. Взяла мою руку, долго молча смотрела на меня темно-серыми, почти черными, глазами.

– Бабулечка, что? – Я почувствовала неладное. – Что с тобой?

– Сядь, – повторила она, хотя я уже сидела у кровати, придвинув стул. – Ничего не бойся.

Я подумала, что она заговаривается, и ощутила укол неосознанного страха.

– Не бойся, – повторила бабушка. – Бог не без милости. Никогда никому не говори… Забудь!

– О чем, бабушка?

– Ты поймешь… потом. А может, никогда. Оно и к лучшему. Никому не показывай и не рассказывай… всегда будь как все. Как все. Ни слабости, ни страха. Главное, молчи и не вмешивайся. И помни – ты такая же, как все…

– А разве я не такая? – спросила я наивно.

– Нет, – ответила бабушка кратко. – И Таня была не такая…

Таня – так звали маму. Я пожала плечами – никаких особенных достоинств я за собой не замечала. Бабушка усмехнулась, словно прочитав мои мысли.

– Дай Бог, чтобы и не узнала… Всем будет спокойнее. Главное, подумай хорошенько, прежде чем… – она замолчала.

– Чем… что? – спросила я, озадаченная. Правда, самую малость. Меня ожидали девочки, мы собирались в кино.

– Ничего, – ответила бабушка. – Узнаешь, когда придет время. Обещаешь подумать?

– Обещаю, – ответила я. – Бабуля, хочешь, я останусь?

– Иди! – Бабушка оттолкнула мою руку и засмеялась. – Глупая… Не гуляй поздно!

Когда я вернулась, она спала. Я слышала ее ровное дыхание. Этот звук наполнил меня чувством теплой радости – дом, бабушка, все хорошо… думала я невнятно, уже засыпая. Не столько думала, сколько чувствовала…

Я сидела на кровати, запустив пальцы в волосы. Воспоминания нахлынули на меня лавиной. Я вспоминала всякие мелочи, детали, слова, жесты, интонации, то, о чем никогда раньше не вспоминала, что лежало в нафталине на дне старого сундука памяти.

«Молчи! – сказала бабушка. – Молчи и не вмешивайся! Обещаешь подумать?» – просила она.

Бабушка была красивая, вдруг подумала я с удивлением. Я поняла это только сейчас. Небольшая, быстрая, сероглазая, с прекрасными каштановыми волосами. Первая седина в бабушкиных волосах появилась, когда ей было около шестидесяти. Тогда же она остриглась под скобку – ей стало трудно управляться с косой. А мама? Удивительное дело, я никогда не думала о ней. Моей семьей была бабушка, и я принимала это как данность. Среди ее бумаг не осталось ни письма от мамы, ни фотографии. Ничего. Как будто меня принес аист или нашли в капусте. Бабушка словно оберегала меня от чего-то. Неужели знала?

«Подумай, молчи, не вмешивайся!» Заклинание,взломанное проклятым колдуном.

«Лучше бы я его не встречала!» – таков был неутешительный вывод моего ночного бдения. То же самое, кажется, говорила и Стелла…

У бабушки был дар, поняла я внезапно, по-новому осмысливая события детства. И она скрывала свой дар. Она боялась прослыть другой, отбиться от стаи, так как не обладала для этого достаточно сильным характером. Редкому человеку удается подавить в себе стадный инстинкт, повернуться спиной к людям и остаться одному. Да и люди при нужде умоляют помочь, а потом за спиной скрещивают пальцы от сглаза и шепчут: «Ведьма проклятая, тьфу, тьфу, тьфу!» И, упаси Бог, приключится что поблизости – упадет ли пьяный сосед с лестницы и разобьется, ограбят ли квартиру на лестничной площадке рядом, заболеет ли на ровном месте злостная подъездная сплетница, обругавшая накануне ее «ведьмой проклятой», – все сыплется на нее, хоть из дома беги…

Кофе в то утро я не пила вовсе. Я даже думать не могла о нем без отвращения. Молоко и черный хлеб с медом – любимая еда, которой я себя не часто балую. Как правило, довольствуюсь кофе и овсянкой.

В семь я была уже на работе. Радостного чувства нетерпения от предстоящего бесконечного трудового дня я не испытывала. Жизнь моя перевернулась, и уверенность в завтрашнем дне сменилась чувством тревоги и ожиданием дурных вестей. Я не узнавала себя! От моей жизненной позиции сильного и жесткого человека почти ничего не осталось. Разве что память. Бесцельно бродившая по пустым комнатам женщина была не победительницей, а побежденной… Я мысленно спрашивала бабушку – ты знала? Ты об этом предупреждала? Что же теперь мне делать?

Я вспоминала господина Бьяготти и его слова о спящей красавице. Я вспоминала десятки случаев своей правоты, когда судила о людях или принимала решения. Я поняла, о чем говорил Александр: я тоже знала результат заранее, только не отдавала себе в этом отчета. Я думала, что срабатывает интеллект, жизненный опыт… просто везение. А тут было другое. И бесполезно пытаться понять что. А теперь появились еще и картинки… Как будто бы недостаточно того, что уже было…

И робкая надежда теплилась – а может, это пройдет? Как насморк? Если я не хочу этого подарка, то его должны забрать назад… И слава богу!

Глава 15
Снова Александр Урбан

Во второй половине дня позвонил незнакомый человек, представился оперативным работником Николаем Алексеевичем Астаховым и попросил о встрече. Я спросила, почему не вызвали повесткой. Он долго и душевно смеялся, потом сказал, что это будет не допрос, а неофициальная встреча в домашней обстановке, так сказать. Я спросила, в чьей. Он не понял. Я переспросила, в чьей домашней обстановке. Он снова долго смеялся. Он хотел казаться нестрашным, как Бармалей, все время повторявший: «Я хороший».

Мы договорились встретиться в четыре в небольшом кафе неподалеку от моего офиса. Я узнала его сразу по цепкому взгляду и фальшивой улыбке. Губы оперативного работника улыбались, а глаза лезли в душу.

– Ксения Валентиновна, спасибо, что пришли, – произнес он сердечно, улыбаясь до ушей и протягивая мне руку – на, мол, смотри, открытая ладонь, без тайного кинжала. – Много слышал о вас от Александра Урбана. Мы с ним дружим много лет. Он нам здорово помогает.

Интересно, он слышит себя со стороны? Хоть иногда? Наверное, нет. Иначе его стошнило бы от собственной фальши. Добрый следователь, ха! Для полноты антуража не хватало антипода. Самое ужасное, что я тоже улыбалась. И моя улыбка была такой же фальшивой. Он, разумеется, не дурак и видит меня насквозь. Два неглупых человека, встретившись впервые в жизни, дурачат друг друга без всякой на то надобности, следуя дурацким, придуманным неизвестно кем стереотипам.

Он предложил кофе, я с отвращением отказалась.

Мы пили холодную минеральную воду. Он бросал на меня испытующие взгляды. Потом перешел к делу. Его интересовало, в каких отношениях я с этими людьми – с четырьмя участниками драмы на озере. Я ухмыльнулась внутренне: он не спросил, знакома ли я с ними, как будто это разумелось само собой. Такой оперативный прием. Я не знаю, как помогал им Александр Урбан, но ни в какие сверхъестественные примочки они не верили. Служба такая. А потому он хотел знать правду. Что там произошло с этим перстнем, где я видела его раньше… То есть убийца уже у них в руках, есть признание. Все чин чинарем. Но перстень не давал ему покоя. Потому что именно перстень подтолкнул их к раскрытию преступления. Нет, они бы и сами раскрыли его, без дураков, ну, может, не так быстро… Мой сон был как прыжок через формальности, новые допросы, обыски, изучение местности, опрос родственников и знакомых. Я сэкономила им массу времени. И он хотел знать, как это у меня получилось. Точка.

Я ответила, как в анкете: нет, не была, не числилась, понятия не имею. Не видела раньше. Не привлекалась.

Он, конечно, не поверил. На лице его читался здоровый скепсис. А сон? – спросил он. Да, признала я, был сон. Во сне я увидела перстень и нарисовала его по просьбе Александра Урбана. Никогда ничего подобного раньше со мной не случалось. Никогда не выигрываю в лотерею. Так как никогда не покупаю лотерейные билеты, прибавила я мысленно. Головными болями не страдаю. На память не жалуюсь. Много работаю и вообще веду здоровый образ жизни. Не колюсь, не пью, не курю.

Тогда он спросил, как я сама расцениваю то, что произошло. Я честно ответила, что никак. То есть сначала я удивилась, а теперь уже вроде как привыкла и даже не вспоминаю. Мало ли на свете необъяснимых вещей. На его лице было написано, что он для того и несет службу, чтобы их стало как можно меньше. Случайность, сказала я. Просто совпадение, и больше ничего.

Говорить было не о чем, и мы замолчали, не глядя друг на друга. Он испытывал неловкость homo sapiens, которому впаривают про всякие чудеса, а он по долгу службы задает вопросы, зная наперед, что его дурачат.

Мы расстались не вполне довольные друг другом. Ему не удалось расколоть меня. А я раскаивалась в том, что согласилась на встречу. Я чувствовала себя в шкуре человека, который говорит правду, а ему не верят. И ничего не попишешь. У оперативника своя правда, у меня своя. Причем странноватая, необходимо заметить. И никогда им не сойтись…

Я вернулась на работу. Он проводил меня до двери. Невольно я поймала себя на мысли, что толкую в «полицейском» смысле любое его слово или жест. И проводил он меня не потому, что ему это приятно, а потому, что думал, может, я расслаблюсь и ляпну что-нибудь по дороге… Во всяком случае, я так решила.

На прощание он посверлил меня подозрительным взглядом, задержал в ладони мою руку и со значением произнес: «До свидания». И мне стало ясно – свидание не за горами. Это была прикидка, как у спортсменов, а соревнование впереди.

В тот день я засиделась на работе допоздна, смутно надеясь, что меня будут искать. Что Александр Урбан будет меня искать. Ведь не может же он не знать, что его друг виделся со мной. Но телефон молчал. И домашняя телефонная почта оказалась пуста – домой мне тоже никто не звонил.

Я набрала номер Стеллы, озверевая от пустоты вокруг, но у нее никто не ответил. Ее опять не было дома, а мобильник, видимо, давно разрядился. Стелла и доктор Лапин все еще не могли оторваться друг от друга.

Прошел день, другой. Ожидание, надежда и апатия переплетались в причудливых синусоидах, то падая, то взмывая кверху. Я находила десятки объяснений тому, почему он не звонит. Внезапная командировка, новое преступление, любимая женщина, курсы повышения квалификации для магов и волшебников. Я смотрела его передачи. Они были довольно серые, но, в конце концов, этот способ зарабатывать на хлеб ничуть не хуже любого другого. И вопросы ему задали дурацкие: про барабашек, полтергейст, сглаз и так далее. Какой-то сон разума! Он, не скрывая скуки, отвечал. Я жадно рассматривала его мимику, улыбку, глаза. Иногда он взглядывал на меня с экрана, и я вздрагивала.

Желание видеть Александра ни в коей мере не удовлетворялось изображением на экране. Но я, как эзотерический фанат, ровно в пятнадцать минут первого переключала телевизор на его передачу. Он привычно смотрел на меня, обаятельно улыбался.

На сей раз он раскрыл на закладке в виде кинжала старинную книгу в черной коже, проникновенно посмотрел на зрителей и с выражением прочитал следующий отрывок:

– « Ясновидение. Мы подозреваем под этим словом видение посредством духовного зрения духовных предметов так же, как и видение происходящего на расстоянии. Эти личности имеют дар прозрения в духовный мир и в некотором роде и в некоторой степени способность переноситься в духе в отдельные местности и видеть, что там происходит. Этих личностей называют ясновидящими и прозорливыми». [2]2
  ДьяченкоГ. Из области таинственного. 1880 г. (Прим. авт.).


[Закрыть]

Он оторвал глаза от книги и взглянул на меня. Выражение его лица говорило – ну и что ты на это скажешь?

– Согласно восточным верованиям, ясновидение является следствием открытия так называемого «третьего глаза», то есть полного раскрытия Аджна-чакры, – сказал он, все еще глядя на меня, и отложил книгу в сторону. – Согласно более современным представлениям, это свойство считается функцией развитого правого полушария… – Он помолчал, давая возможность оценить сказанное. Потом усмехнулся и добавил: – Я уверен, что среди моих зрителей нет ни одного человека, не имеющего собственного мнения о феномене ясновидения. Как известно, официальная наука феномен этот не признает. Он необъясним с точки зрения науки, а все существующие объяснения… скорее из области фантастики. Но многим из вас, я уверен, есть что сказать по этому поводу… Как правило, рассказы о сверхъестественном начинаются одними и теми же словами… – Он сделал паузу, подогревая интерес аудитории. Рассудив, что интерес уже достиг нужного накала, продолжил: – «Я не верил, но…», «Я не верил в привидения, но, заночевав в одном старинном доме…» и так далее. То, что я сейчас собираюсь сделать, несколько выходит за рамки моего поведенческого стереотипа. – Он снова помолчал. – Как вы знаете, при обсуждениях различных проблем я никогда не говорю «я сам видел». Как правило, я ссылаюсь на различные источники…

Я слушала Александра с нарастающим чувством оторопи и тревоги. Мне казалось, я знаю, что последует за этим вступлением. И я не ошиблась.

– Я воочию убедился в том, что ясновидение не выдумка! Совсем недавно благодаря феномену ясновидения было раскрыто тяжкое преступление. Я не могу посвятить вас во все детали, так как следствие еще не закончено, но… это было! Человек… увидел сцену преступления. Мои слова могут подтвердить работники следственных органов. Со временем вы узнаете подробнее о том, что произошло. Я уверен, что об этом будут писать неоднократно. То, что случилось, воистину поразительно!

Я сидела на диване с горящим лицом, в ушах моих противно и тонко звенело, пальцы до боли вцепились в жесткую гобеленовую подушку. Мне казалось, что я урод, которого выставили на всеобщее обозрение на ярмарке. Как он посмел! Ради рейтинга своей паршивой передачи он… предал меня! Он не имеет никакого права! Он словно орал своим недоразвитым зрителям – ату урода! Они не знают моего имени? Завтра узнают. Александр Урбан знает, следователь знает, завтра будет знать любая городская свинья. Подонок!

Я бродила по квартире, не находя себе места, чувствуя унижение, как человек, публично получивший пощечину.

Заливистое треньканье дверного звонка заставило меня вздрогнуть. Не спрашивая кто, я распахнула дверь. Александр вошел как ни в чем не бывало и произнес вместо приветствия:

– Господи, как я соскучился!

– А как же моя карма? – ядовито поинтересовалась я, чувствуя, как холодок побежал по спине от звука его голоса.

Но он не услышал. Он прижал меня к себе с такой силой, что затрещали мои бедные ребра.

– Как я соскучился! Я чуть с ума не сошел! – повторял он, целуя мое лицо, волосы, шею. Он терся, как щенок, о мои щеки… У него были сильные руки… твердые губы… И целовался он просто потрясающе…

…Кажется, мы не закрыли входную дверь. Не помню, как мы добрались до спальни… не разнимая рук, не разнимая губ… Мы сбрасывали с себя одежду, помогая друг другу. Он запутался в пуговичках блузки неловкими пальцами, и я, бросившись на помощь, рванула изо всех сил и услышала треск – это рвалась тонкая шелковая ткань…

…Я видела над собой его лицо, искаженное гримасой словно от боли, с закрытыми глазами, почти страшное в свете красного ночника… обнимала его плечи, притягивая к себе и отталкивая прочь… Мы любили друг друга яростно и молча… И только в самом финале он застонал, больно впиваясь в мой рот своими горячими губами, содрогаясь в последних, мощных, уже не подвластных сознанию взлетах и падениях…

На рассвете я спросила:

– Зачем ты это сделал?

Он крепче прижал меня к себе и сказал:

– Ничего не бойся. Моя аудитория и не такое слышала. Это затравка, приглашение к дискуссии… Завтра никто и не вспомнит о тебе, но зато в студию хлынут десятки писем очевидцев с разными историями… – Он рассмеялся.

Объяснение было несколько циничным, но, в общем, я его поняла – живи и давай жить другим. Лежа в кольце его рук, я бы еще и не то приняла и поняла. Мне уже казались странными возмущение и злость, которые я испытала всего лишь несколько часов назад…

–  Танцы в темноте, – пробормотала я.

– Танцы в темноте? – повторил он удивленно. – Что это значит?

– Так говорил господин Бьяготти. Отношения между людьми – это танцы в темноте… в том смысле, что никогда не узнаешь человека до конца…

– Никогда не узнаешь, с кем танцуешь… – протянул он задумчиво. – Отлично сказано, хотя и неверно.

– Почему?

– Потому. Я тебя знаю! И ты меня…

– Я тебя? Да я тебя вообще вижу в первый раз… – ответила я. Как-то незаметно мы перешли на «ты».

Он рассмеялся и шлепнул меня ладонью по губам.

Кажется, я уснула. Разбудили меня звуки, долетавшие из кухни: звяканье посуды, хлопанье дверцы холодильника, а над всем этим победительно плыл божественный запах кофе, – Александр возился на кухне с завтраком. Я не спешила вставать. Лежала в постели с закрытыми глазами, улыбаясь до ушей, прислушиваясь к звукам и запахам, испытывая удивительное ощущение гармонии с миром и космической невесомости…

Услышав его шаги рядом, я произнесла, не открывая глаз:

– Черный, крепкий, без сахара, пожалуйста.

– Хорошо, – ответил он, сбрасывая на пол мой синий халат. – Потом!

Глава 16
Взрыв

Оба мы в страну обманную

Забрели и горько каемся,

Но зачем улыбкой странною

И застывшей улыбаемся?

Мне хотелось муки жалящей

Вместо счастья безмятежного…

Анна Ахматова

Поделиться было не с кем. Меня распирало желание кричать на весь мир об Александре, о нашей первой ночи. О том, как… Обо всем! От одной мысли об Александре у меня темнело в глазах и мгновенно пересыхали губы. Я роняла на пол предметы, вызвала к себе бабу Броню, а когда та пришла, удивленно воззрилась на нее – забыла, зачем позвала.

Стас долго грузил меня о преимуществах нового софта, я только и спросила: «Сколько?» Он запнулся, не решаясь произнести цифру. Глаза у него стали собачьи. «Ну?» – подтолкнула я. Он выдохнул цену, и на лице его было написано отчаяние. Он знал, что ему не обломится. Еще вчера не обломилось бы. Но со вчерашнего дня столько всего случилось…

– Иди к главбуху, скажи, я разрешила, – велела я, улыбаясь.

Стас смотрел на меня с восторгом верующего, увидевшего чудо.

– Спасибо, Ксения Валентиновна! – крикнул он уже на ходу, вылетая из кабинета.

Я представила, как он в состоянии абсолютного восторга скачет на одной ноге в бухгалтерию, и рассмеялась. Мужчины и их игры!

– Ксения двинулась, – сообщил Стас Кире, сидевшему в Интернете.

– Она и была двинутая, – ответил тот хладнокровно.

– Дала денег на софт!

– Перепихнулась! – поставил диагноз Кира.

– Ну, козел! – в сердцах произнес Стас.

– Сам козел! Я видел ее с мужиком.

– Когда? – заинтересовался Стас. – Она ж тут все время.

– Неделю назад… Не помню. В «Белой сове»!

– Деловой ужин!

– Ага, деловой! Они чуть не трахались прямо за столом!

– Это ты двинутый, – сказал Стас.

– А ты козел! Ну, идешь?

– Куда?

– За софтом! Мне по дороге.

И молодые люди покинули пределы учреждения.

Я сидела, развернув кресло к окну. Спиной к двери. В окно мне были видны верхушки деревьев и пышные облака на синем небе. Они летели белыми парусами, настраивая на мысли о быстротечности времени и жизни. Все проходит, говорили они, пролетая. Все проходит! Голубой простор, белые облака – и больше ничего. Ни машин, ни людей, ни грязи. Одна бездонная сине-белая радость и музыка сфер. Все проходит!

– Сarpe diem! [3]3
  Пользуйся моментом (лат.).


[Закрыть]– говорил господин Бьяготти, глядя на меня с обаятельной улыбкой. – Ни минуты впустую! Это так хорошо понимаешь в моем возрасте.

– Я не упускаю, – отвечала я. – У меня планы, как у Наполеона.

– Смысл жизни в движении! – говорил господин Бьяготти, поднимая скрюченный палец, сверкая лаком на ногте.

Маленький, быстрый, с живыми карими глазами, он с удовольствием рассматривал меня, а его колено под столом нащупывало мое. И я совсем не сердилась… Я хохотала, а он смотрел и смотрел, любуясь.

Господин Бьяготти! Жив ли? Последний раз я звонила ему полтора года назад…

С трудом я досидела до конца рабочего дня. Мои мысли были заняты Александром, мое тело требовало Александра. Я видела нас обоих в красноватом свете ночника… Его обнаженное тело, атласная кожа… Стоп! Дальше о мускулистых руках и родинках в разных местах, по закону жанра. И темных сосках, и… что там еще в наличии у героев-любовников из дамских романов? Широкий разворот плеч – разумеется! Гибкий, длинноногий – как же иначе! Руки! Не забыть руки! Поразительно красивые, они скользили… везде! Непременно узкие ступни! И так далее. А еще он должен нетерпеливо раздвигать мои колени… и, глядя в мои глаза своими бездонными, горящими страстью очами… резким движением… или, наоборот, медленно…

О господи!

Я, захлебываясь, пила из бутылки ледяную воду с пузырьками. Жажда мучила меня. Я безумно хотела кофе. Или вина. Холодного и много. Чтобы обалдеть окончательно. Я закрывала глаза, крутилась в своем кресле на колесах, сжимала кулаки, облизывала сухие губы и доставала новую бутылку минералки из холодильника.

Он догнал меня на улице. Молча пошел рядом. Не сговариваясь, мы свернули в первую попавшуюся подворотню и сразу же набросились друг на друга.

– Я чуть не подох, – бормотал Александр, пытаясь стащить с меня платье, причем сверху вниз. – Думал, не доживу!

Я обнимала его, впиваясь в его рот, уворачиваясь от его рук, краем сознания понимая, что платье рвать не следует…

Ночью я забылась в коротком глубоком, как обморок, сне. И увидела кошмар…

Черно-белый. Бодрствующие где-то на задворках сознания рецепторы понимали всю условность происходящего, но общее впечатление – мрак и ужас.

Женщина беззвучно кричала, запрокинув лицо. Я видела тонкую беззащитную шею, разбросанные в стороны руки, разлетевшиеся волосы – ее словно отнесло взрывом, эпицентр которого находился рядом со зрителем – со мной, и с силой ударило в стену. Я видела, как на долгий миг замерло ее тело, прилепившись к стене, потом последовал черный провал. В следующем кадре ее тело медленно сползло на пол… Сползая, тело сложилось пополам, как у тряпичной куклы, коснувшись пола сначала руками, потом согнутыми коленями, потом неловко упало лицом вниз…

Кроваво-красное пятно в черно-белом негативе сцены светилось на стене… Пятно медленно расплывалось вокруг головы… Во все стороны потянулись кровавые метастазы… как терновый венец…

И тут включился звук. Шаги. И пауза. Человек склонился над женщиной на полу, рассматривая ее с высоты своего роста. Присел на корточки, скрипнула половица, протянул руку… Картинка затуманилась… Я видела ее тонкое запястье в его руке… Его тень… Томительное безмолвие… Наконец он распрямился, обошел женщину… На миг картинка потемнела, словно мужчина заслонил спиной объектив… и спустя секунду до меня долетел слабый звук захлопнувшейся двери…

Женщина на полу повернула голову – и я с ужасом поняла, что это Стелла. Она, улыбаясь, смотрела на меня…

…Я кричала, захлебывалась собственным криком. Александр тряс меня за плечи. Лицо у него было испуганное.

– Что? Ксенечка, что? – бормотал он. – Успокойся, это только сон. Просыпайся!

Я сидела в постели, обхватив колени руками, задыхаясь, всхлипывая, захватывая воздух открытым по-рыбьи ртом. Растерянный Александр гладил меня по голове и плечам.

– Успокойся, – повторял он. – Пожалуйста.

– Это Стелла, – произнесла я с трудом. Горло мое сдавила судорога.

– Где? – спросил он, впиваясь в меня взглядом.

– Там, – ответила я, – на полу…

– Где на полу? Ксенечка, что ты видела?

– Я видела Стеллу… И кровь… везде…

– Что там произошло?

– Он ударил ее… кулаком в лицо…

– Кто?

– Не знаю… Он убил ее!

– Ксенечка, успокойся! – Он слетел с кровати, принялся натаскивать на себя джинсы. Запрыгал на одной ноге. – Пойдем!

Меня колотил озноб. Зубы противно стучали. Я бессмысленно смотрела на мечущегося вокруг меня Александра и вдруг почувствовала, как стены комнаты медленно поползли в сторону. Кажется, я потеряла сознание…

Пришла я в себя от холода. Мокрое полотенце лежало на лбу, окно было открыто, впуская холодный, уже осенний ночной воздух. Одуряюще пахло кофе. Александр сидел рядом со мной на постели, одной рукой приподнимая меня с подушки, другой поднося чашку к моему рту.

Кофе был горячий и очень сладкий. Я фыркнула от смеха, представив, как он кладет в чашку четыре ложки сахару, и закашлялась…

– Позвони ей, – сказал Александр, убирая пустую чашку.

– Она не отвечает уже две недели.

Он пристально уставился на меня, но ни о чем не спросил.

– Поехали! – Он встал и протянул мне руку.

– Отвернись! – сказала я, неловко сползая с кровати.

Уже в прихожей я вдруг вспомнила, что у меня есть ключ от квартиры Стеллы. Она принесла мне запасной, после того, как однажды захлопнула дверь и пришлось вызывать пожарников. Я застыла, вспоминая, где ключ. Пустая голова не могла удержать ни одной мысли. В глазах все еще было темно. Я стояла, прислонясь плечом к стене, боясь смотреть вниз, чтобы не упасть. В серванте, в «золотом» кофейнике! Я пошла назад в комнату, цепляясь за стены, – ноги не держали меня. Часы показывали четыре.

Александр, не спрашивая, набрал код на пульте двери в подъезд. И я мельком отметила, что он еще помнит цифры…

Нам долго никто не открывал. Он нажимал на кнопку звонка снова и снова. В глубине квартиры мелодично тренькало, и наступала тишина. Он взял у меня из рук ключ, нетерпеливо вставил в замочную скважину, повернул. Щелкнул замок, и дверь распахнулась. Слабый свет падал в прихожую с лестничной площадки. Сквозняк смахнул с вешалки красный шарфик. Он плавно опустился на женщину, лежавшую вниз лицом на полу, как раз на замысловатый, белый, нарочито небрежный иероглиф на черном шелковом халате… Скрюченные пальцы, согнутые колени… Пряди волос черным нимбом вокруг головы…

…Мы стояли у порога неподвижно, молча. Александр – подавшись вперед. Я вдруг почувствовала, как подступает к горлу дурнота, и, упершись ладонями в стену у двери, стала хватать ртом тяжелый воздух квартиры. Вышло только хуже – в следующую секунду меня словно переломило пополам и стало мучительно выворачивать наизнанку, разрывая и сжигая гортань, грудь, желудок…