Текст книги "Темный ангел одиночества"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

И я отправилась в «Скорую». После пререканий и уговоров – а то уже задолбали эти «криминальные» репортеры – я получила секретную информацию – имена врача и сестрички, дежуривших в тот вечер. Доктор Панченко и Даша Брыль. Доктор был болен, свалился с температурой, а Даша в отгуле. Адрес? Короче, получила я и адрес. Это обошлось мне всего-навсего… да ладно, не суть! Главное, я его получила.

Девушка была дома – приятная, небольшого росточка, коротко остриженная. У ног ее вился пепельный сиамский кот, терся головой о подол и беззвучно мяукал, щуря янтарные глаза. Она сказала, что прекрасно помнит тот случай и женщину в белой шубке. Она была без сознания, и они повезли в травмопункт – надо бы в больницу, но побоялись не довезти. А там все-таки стационар.

– Что с ней было?

– Травма головы, шубка вся в крови, пульса не было… Я чуть не заплакала – молоденькая, хорошенькая.

Я протянула ей фотографию.

– Она! – обрадовалась девушка. – Где она? В больнице? Я хотела позвонить, спросить, как она, но руки не дошли – то одно, то другое.

– Скажите, Даша, она могла в ее состоянии встать с носилок и уйти?

– Ну что вы! – удивилась Даша. – Она была без сознания, и пульса почти не было. Я даже подумала, что она… – Девушка осеклась. – А где она сейчас?

– В больнице.

– Живая?

– Живая.

– Слава богу! – воскликнула она импульсивно. – А почему вы… – Она не закончила фразы, но я ее поняла. – А что же вам нужно?

– Спасибо, Даша, вы мне очень помогли.

Значит, все-таки Марта. И что мы имеем на данный момент, как любит повторять друг любезный Юрий Алексеевич. А на данный момент мы имеем загадочное исчезновение, а затем загадочное появление Марты… или явление. И загадочное пребывание ее неизвестно где. И странное ее состояние. И я не помню раны на голове…

Звонок мобильного заставил меня вздрогнуть. Это был Леша Добродеев…

Глава 14
Двое в зимнюю ночь. Интермедия

Они, не сговариваясь, сворачивали в боковые улочки, снова возвращались в центр, на площадь, и говорили, говорили, говорили…

Они не виделись три года, тогда им было тринадцать, сейчас – ему семнадцать, ей шестнадцать. Они росли вместе и были неразлучны. Их называли женихом и невестой, и они знали твердо: они могут жить через океан, но рано или поздно они будут вместе.

Лия с родителями уехала в Нью-Йорк три года назад, ее отца, известного эколога, автора нескольких монографий, пригласили поработать в Мичиганский технологический университет. «Не беспокойся, – сказала ему Лия, – мы вернемся, честное слово. Или я вернусь одна. Мир сейчас тесен, и время бежит быстро. Мы станем взрослыми, и никто нам не указ».

Они все знали друг о друге. Лия учится в хайскул, Игорь заканчивает музыкальное училище. Они знают все о жизни там и здесь – друзьях, учителях, родителях, школьных предметах. Ему говорили, что Лия не вернется, оттуда никто не возвращается, но он твердо знал, что она вернется. В январе проводится традиционный городской конкурс юных пианистов, который приобретает статус международного, впервые принимая исполнителей из Японии, Польши и Хорватии. С восьмого по двенадцатое января. Первый тур – сольная программа, второй – концерт с оркестром, и он участник. Десять часов в день! Он живет за пианино. Мама силком отрывает его от инструмента и выталкивает подышать.

Они встречаются каждый день в сетях, несмотря на разницу во времени. Ему кажется, что Лия его талисман. И словно нет между ними океана. Он ни о чем другом не может говорить…

– Ты изменилась, – говорит он ей, рассматривая ее лицо на экране.

– Постарела?

– Нет, стала еще красивее.

– А ты… ты… у тебя усы! – смеется она. – Ты скучаешь?

– Очень! А ты? – Он хочет спросить: – У тебя кто-то есть? – но не смеет, боится услышать «Да!».

– Не скажу! – смеется она. Вообще, она смеется много и охотно, поддразнивает его, и ее маленькое личико похоже на личико куклы из кукольного театра – шаловливое и радостное, совсем некрасивое. Уметь радоваться – тот же талант. – Ты счастлив?

– Я счастлив!

Ему хочется сказать так много, но он не умеет говорить много. И в этом они совпали – она говорит, он слушает. Конечно, счастье. И взаимопонимание, и хорошо вместе, даже молчать хорошо.

Сегодня утром вдруг – звонок в дверь. Он с неудовольствием оторвался от пианино. Это была Лия! Они стояли, внезапно оробев – он в прихожей, она на лестничной площадке, – пока он не догадался посторониться. И тогда она вошла – снег на вязаной шапочке, на плечах, запах снега и стужи…

– Лия… Это ты? Ты… надолго? – Он запинался, не веря глазам – живая, настоящая, из немыслимого далека!

– Это я, не очень. Я тоже рада! У тети Зары. Ты первый, потом договорилась с девчонками из класса! – отрапортовал она, и он счастливо рассмеялся от одного звука ее голоса. Он часто не поспевал за взлетами ее мысли. Она была стремительна, как ручей, а ему часто не хватало слов, чтобы рассказать о том, что он чувствовал.

Они стояли, неловко обнявшись, и он вдыхал родной запах ее волос.

Три дня! Целых три дня! Нет, на конкурс она не останется, но будет с ним… мыслями и душой.

– Ничего, – говорила она, – у нас все впереди. Я окончу колледж, ты приедешь ко мне… можно поступить в Джуллиард, ты талантище, Игорек! И работяга! Тебе там понравится, там размах, это Мекка! Музыканты со всего мира! Ты еще выступишь в Карнеги-холле, Игорек, и мир будет тебе аплодировать. А я буду сидеть в зрительном зале и гордиться, а потом принесу тебе цветы. Ты нагнешься и возьмешь букет! Весной – розовых пионов и жасмина, летом – голубых и лиловых ирисов, осенью – темно-красных георгинов. Мы все преодолеем, вот увидишь. Самое главное, что мы есть, правда? И мы вместе.

Он кивал согласно.

…Было много снега и не холодно. Снегопад прекратился – похоже, зима исчерпала декабрьские запасы и решила передохнуть. Иногда лишь посверкивали редкие снежинки в свете уличных фонарей; снег скрипел под ногами и пах крахмальными простынями.

Они отправились на площадь смотреть на елку. Елка была с трехэтажный дом, украшена гигантскими шарами и разноцветными лампочками, которые вспыхивали ритмично. Было людно, галдеж стоял страшный, и музыка была, что-то радостное – хрипло, невнятно, с трудом узнаваемо, – но даже это не могло испортить ему праздник.

Они бродили по центру, держась за руки, сворачивали в узкие пустые улочки и говорили, говорили, говорили. Вернее, говорила Лия, а он слушал звук ее голоса, не всегда улавливая смысл. Вот что было главным! Звук и ритм ее речи, которые совпадали с его внутренними вибрациями. Люди для него были звуком! Много людей сразу, толпа – какофонией. Шум деревьев и воды, посвист ветра, шорох маленького животного в траве – гармонией. Отец рокотал контрабасом, мать говорила негромко, голос ее был глуховат; учительница химии фальшивила, и у него начинало ломить в затылке. Звук Лии был чист, тонок, нежен, как флейта! Он мог сыграть Лию, как легкую и шаловливую пьесу – рондо, каприччио, вальс или польку.

Она дула на его холодные пальцы – тебе нужно беречь руки, – удерживая их в своих горячих маленьких ладонях…

Они шли по пустой улочке, забыв о времени. На площади пробили часы, они стали считать, но после седьмого удара сбились со счета и рассмеялись.

Навстречу им шла шумная компания подвыпивших молодых людей.

– Слышь, чувак, – обратился один из них к Игорю… – а чего это вы ночью гуляете? И малявка твоя замерзла! Хочешь, погрею? – Он шагнул к Лии.

Игорь рванулся, но второй парень его попридержал, больно ткнув кулаком в грудь. На Игоря пахнуло перегаром. Лия вскрикнула…

Глава 15
Грустная вечеря

Идти к ним мне не хотелось, но отвертеться я не сумела. Леша Добродеев заявил, что, во-первых, он привезет меня силком по просьбе трудящихся и, во-вторых, будет Евгений с последними новостями о Марте. И неужели я, как лицо заинтересованное и обнаружившее, не хочу знать, что случилось дальше? Я ответила, что хочу.

Собрались все: похудевший пасмурный Евгений, странно молчаливая Лола, серьезная тяжеловесная Юнона. Озабоченная Нина накрывала на стол, Паша, стараясь не шуметь, расставлял стулья. Все вели себя так, словно в доме покойник. Леша Добродеев сидел рядом с Евгением и громко вздыхал. Не было только Юрия – Паша сказал, что звал, но тот отказался. Он не позвонил мне ни разу с того вечера! Ну и не надо! Видеть его мне не хотелось, за минуту слабости было неловко. Права Галка – одиночество до добра не доводит.

Первой не выдержала Лола:

– Может, кто-нибудь скажет наконец, что происходит? Меня уже тошнит от ваших несчастных физиономий. Евгений! Это связано с Мартой? Что случилось?

– Марта попала в аварию, сейчас она в больнице, – сказал Евгений.

– В новостях она? – ахнула Нина. – Я боялась спросить.

– Когда? Я четыре дня была с группой в Австрии, отстала от событий, – сказала Лола. – Что, так серьезно?

– В прошлую пятницу, – сказал Евгений безжизненным голосом.

– Где она?

– В больнице.

– У меня есть знакомые врачи, – уронила Юнона. – Я могу поговорить, если нужна консультация.

– У нее хорошие врачи, – важно сказал Леша. – Мы приняли все меры.

– В какой больнице? – спросила Лола.

– В частной. Все будет хорошо, – сказал Леша.

– У нас есть частная больница? – удивилась Лола. – Впервые слышу!

– Какая разница! – Нина подошла к Евгению, погладила его по плечу: – Держись, Женечка. Скажи, если нужно что-нибудь.

– Что-то тут не то, – пробормотала сквозь зубы Лола. – Принцесса в частной клинике! Что-то новенькое.

– А что с ней? – спросил Паша. – Переломы, ушибы? А чего ты в прошлый раз не сказал?

– Понимаешь, Паша, какая штука, никто не знал, где она, – осторожно объяснил Леша Добродеев. – Она не вернулась домой, и… вот.

Евгений шевельнулся протестующе, но промолчал.

– То есть ее пришлось искать? У нее что, не было с собой документов?

– Не было, ее сумочка исчезла. Это случилось вечером, может, отлетела в сторону, никто не заметил.

– И когда же вы ее нашли? – спросила Лола.

Евгений коротко взглянул на меня.

– В субботу, в городской травматологии.

– И теперь она в частной больнице? – допытывалась Лола. – Что с ней? Действительно, так серьезно?

Евгений снова взглянул на меня, потом перевел взгляд на Лешку. Я поняла, что он не хочет рассказывать им все. Я даже не была уверена, что Леша Добродеев в курсе.

– Вывих плеча, ушибы, – вступил тот, словно разворачивая дымовую завесу.

– То есть ничего особенного? – настаивала Лола.

– Ребята, за стол! – объявил Паша. – Кто что будет пить? Девочки?

Лола, как и в прошлый раз, оказалась рядом со мной.

– Вечно с принцессой какие-то приколы, – прошептала мне в ухо. – Все не как у людей! Нам, простым смертным, и больница для бедных хороша, а ей подавай частную.

Она была мне неприятна своей вечной издевательской ухмылкой, которая делала ее похожей на ведьму. Я представляла их вместе – тощую злую Лолу и пьяноватого дипломированного фотографа Ивана, похожего на большого добродушного пса, и думала, что Ивану повезло – уж лучше одиночество, чем компания Лолы. И мысль мелькнула: лучше бы я осталась дома!

– А где твой друг? – продолжала она. – Юрий, кажется? Он сказал, что вы встречались и чуть не поженились.

– Встречались когда-то. Кстати, я познакомилась с твоим другом Иваном!

– Иваном? – неприятно удивилась она. – Где, интересно?

– Так, случайно пересеклись.

– Он еще не спился? – высокомерно спросила она.

– Пока нет. Наоборот, его пригласили оформлять юбилейный номер «Елисейских Полей», посвященный Дому моделей, – сказала я с удовольствием. – Его очень ценят как художника. И он получил главный приз на выставке в Торонто.

Она иронически хмыкнула и замолчала, и я подумала мстительно, что мне удалось испортить ей настроение. Она мне не нравилась. Я вспомнила, как Иван сказал, что она умная, но злая, и все время воспитывала его. И еще я подумала, что она всегда будет одна. Тут мне пришло в голову, что я ведь тоже одна.

Напрасно я сюда пришла. Непонятны игры Евгения… Зачем вообще им что-то объяснять? Зачем устраивать пресс-конференции, вызывая подозрения и вопросы Лолы и этой, из банка, – Леди-деньги. Вон как зыркает молча, себе на уме.

– Странная история, – вдруг сказал Паша. – Ты говоришь, в пятницу, а я видел Марту в субботу…

– Где? – встрепенулся Леша, даже жевать перестал.

– Я проезжал мимо центрального парка, она сидела на скамейке со стороны пушек. Похоже, она. В своей белой шубке, рыженькая. Днем, около двенадцати. Я еще подумал…

– Она же была в субботу в больнице! – резко перебила его Лола. – Евгений!

– Я не знаю, где она была! – в отчаянии закричал Евгений. Голос у него был тонкий и неприятный. – Она ушла из больницы, из травмопункта! Я ничего не знаю!

Не боец, сказала бы Галка. Слабак. Врать так врать.

– То есть ты хочешь сказать, что она очнулась и ушла, была неизвестно где, а потом снова попала в больницу? – спросила Лола, глядя на него в упор. – Или… что ты хочешь сказать?

– Я не знаю, что я хочу сказать. – Евгений уже угас. – Мне нечего сказать.

– Но я все-таки не понимаю… – Лола наткнулась на взгляд Леши и осеклась. Только прошипела сквозь зубы: – Идиотизм!

– Ты давно ее знаешь? – спросила я шепотом.

– Они вместе два года. Евгений как с ума сошел – Марточка, Марточка! А ведь ничего особенного, никакого образования, училась плохо. Вышла удачно замуж, попала с мужем в аварию, его насмерть, а ей хоть бы хны! – Она вдруг неслышно ахнула. – Это вторая авария! И снова жива и невредима!

– Она же в больнице, – напомнила я. – Откуда ты про нее знаешь? У вас общие знакомые?

– Мы учились в одной школе, она моложе на пару лет. Мне рассказала наша англичанка Ансанна – как-то столкнулись на улице, я и спросила, помнит ли она такую. Оказалось, помнит. Ничего особенного, никакая, училась плохо. А я ее совсем не помню, не обращала внимания.

– В какой школе?

– Во второй. Самая крутая в городе. А ты?

– Там же.

– Тебя я тоже не помню.

Я промолчала – разве старшеклассники обращают внимание на малявок?

– И все-таки я не понимаю, что-то тут не то! – Лола постучала пальцем по столу. – Но я узнаю! Не я буду.

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Затем! Ненавижу, когда меня держат за джокера.

– Это не твои проблемы, – не удержалась я.

– Не мои, но я все равно узнаю.

В голосе Лолы мне почудилась злая радость. Она была ищейкой, взявшей след. Ее нос учуял запах жареного. Она была мне неприятна. Я поймала понимающий взгляд Леши и пожала плечами.

– За Марточку! – сказал Паша, поднимая рюмку. – Дай ей Бог!

– К ней можно? – спросила Нина. – Что принести?

– Пока не нужно, – поспешил Леша. – Евгений скажет, когда можно.

Евгений выпил залпом, страшно сморщился. Нина заботливо положила ему мяса с картошкой. Он уставился в тарелку, словно не понимая, что нужно делать. В воздухе тучей висела недоговоренность, все прятали глаза, не зная, что сказать. Нина была печальна, Лола недобро ухмылялась, Юнона сидела королевой – высоко поднятая голова, прямая спина – и рассеянно жевала какой-то листик. Ее рука, лежавшая на столе, касалась руки Евгения, и он своей руки не убирал. Лола не сводила с них злобного взгляда. Евгений… Евгений был пьян, на лице его появилось бессмысленное выражение – лицо с классически красивыми чертами казалось вылепленным из мягкой аморфной массы. Леша с удовольствием уминал все подряд – ничто не могло испортить ему аппетит. Паша был хмур, весь в мыслях о чем-то своем.

Я не понимала, зачем мы здесь. Может, замысел был разговорить их и узнать… что? Вряд ли, Евгению не до игр, ему явно плохо и страшно. Чего же он боится? Он боится за Марту. Или есть еще что-то? Может, это Лешкина затея? Он способен подвигать фигурки на шахматной доске, тот еще манипулятор. И что в итоге? Паша видел Марту в парке в субботу, и мы все, оказывается, учились в одной школе. Информация к размышлению. А может, он просто боится остаться один?

Недоговоренность и тайна. Вопросы, на которые нет ответов.

– Брось, не лезь, – прошептал Каспар. – Это не твоя тайна, бог с ними. Ведь нашлась, спасибо и на том.

– Отстань! – пробормотала я, и Лола бросила на меня острый взгляд исподлобья.

…Леша отвез меня домой и напросился на чай. Или кофе, все равно. И перекусить не помешало бы. Я рассмеялась, и он заявил, что у Паши с Ниной ничего не ел, так как обстановка не способствовала. Обстановочка была та еще, как на похоронах. А казалось бы, нужно радоваться – Марта нашлась, присмотрена, постепенно придет в себя, и жизнь снова войдет в колею. Леша был в своем репертуаре – пьяноват, болтлив и ура-оптимистичен.

– Не вижу трагедии! – заявил он, падая на диван. – Ну легкий сдвиг по фазе, подумаешь! Никто и не заметит. Она всегда была домоседка, говорит мало, ест мало, места занимает тоже мало. И спрашивается, что переменится? Сейчас нормальных нет, малышаня. – Язык у него заплетался.

– Легкий сдвиг? – повторила я с недоумением. – Что значит – легкий сдвиг? Что ты имеешь в виду?

– Она всегда была немного ку-ку, слегка… как бы это тебе поточнее… неадекватная! – махнул рукой Леша. – Хотя страшная лапочка. Я ее страшно люблю. Мы все любим. Наверное, после аварии, той, первой. А сейчас Женька боится, что она вообще потеряет память. Если она ушла из травмопункта в пятницу вечером и исчезла до вечера понедельника, то возникает вопрос – а где она была все это время? Сидела на скамейке в парке? А она молчит. Он думает, она его не узнает. А Лолка – язва, у нее кликуха по месту работы «змея», только это между нами, малышаня. И язык раздвоенный.

– Леша, подожди! Где она сейчас? Евгений сказал, частная больница. Что за частная больница?

Лешка отвел глаза, почесал кончик носа.

– Как тебе сказать… Это психбольница, малышаня! Обыкновенная психушка. То есть, конечно, не обыкновенная. Для денежных тузов, плюс анонимные алкоголики. Кроме того, у Лемберга – он главный там – какая-то особенная методика, там и наркоманы, и с Альцгеймером, говорят. Он гений в этой области. Если он не поможет, не поможет никто. Я говорил Женьке: сиди тихо, никто ничего не знает – ну заболела, ну выздоровеет. Сюжет из вечерних новостей забудется, жизнь катит дальше. Так нет, друзья должны знать! Мы всегда думаем, что кому-то есть до нас дело. Фиг тебе! Каждый умирает в одиночку. А теперь пойдут сплетни. Женька не боец, выдержки ноль, боится остаться один.

– Ты давно знаешь Марту? – перебила я.

– С тех пор, как она с Женькой. А что?

– Просто спросила. Чай, кофе?

Он задумался – только относительная воспитанность помешала ему сказать: и то и то.

После третьей чашки чая я прямым текстом сказала ему, что хочу спать. Он завернул манжет и удивленно посмотрел на часы. Было два ночи.

– Засиделся, однако, пора и честь знать, – фальшиво застеснялся он. – Спокойной ночи, малышаня. А то пошли на площадь смотреть елку, а? Я еще не видел!

Он рассматривал меня круглыми детскими глазами небесной голубизны, ожидая, должно быть, что я с радостью соглашусь и мы, взявшись за руки, побежим под елку. Или хотя бы я предложу еще кофе.

Таков Леша Добродеев – как пионер, всегда готов. Не дождавшись ни ответной радости, ни кофе, он разочарованно расцеловал меня в обе щеки и отбыл.

А я осталась переваривать информацию о том, что Марта в психбольнице и по-прежнему молчит; что Паша видел ее в парке в субботу в полдень; что учились мы в одной школе и у нас была одна учительница английского – незабываемая Ансанна, тот еще персонаж!

Глава 16
Свидание

Я совершенно забыла о Нонне Гарань, но мой клиент, бизнес-консультат Сергей Шеремет, напомнил о ней сам. Он позвонил и спросил, как продвигается его дело. Дело! Громко сказано. Я поспешила сказать, что у меня нет ничего нового, что я пыталась, но, увы! Он ответил, что нам нужно поговорить и он приглашает меня на ужин в «Английский клуб». Ого! «Английский клуб» – самый крутой ресторан в городе.

…Он ожидал меня в холле. Завидев, поднялся навстречу. Высокий, представительный, прекрасно одетый мужчина средних лет с благородной сединой на висках. Сергей Шеремет, бизнес-консультант. Я отчиталась наскоро по телефону, сообщила, что следы Нонны Гарань давно остыли и в нашем городе ее нет, скорее всего. Я не поняла, зачем нужна была личная встреча. Не привык ужинать в одиночестве? Заскучал в чужом городе?

– Вы пришли вовремя, – улыбаясь, заметил Шеремет. – Редкое качество для женщины. Рад вас видеть, Екатерина Васильевна.

Он называл меня полным именем с легкой не-обидной иронией.

– Это же работа, – возразила я, вспомнив, как друг любезный Юрий Алексеевич пилил меня за дурную привычку приходить на свидания вовремя. Он считал это неженственным и плебейским. Настоящая женщина должна быть женственной – капризничать, опаздывать, дуть губы, не отвечать на звонки, привирать… какой-то восемнадцатый век! А стоило мне опоздать, начинался пилеж в обратную сторону – он как дурак ждет, а меня все нет. Мужская логика. Не скоро я поняла, что потребность устраивать выволочки никак не зависела от моей вины: что бы я ни сделала, выволочка меня не миновала. Сейчас я спрашиваю себя: неужели это была я? Неужели понадобилось три бесконечных года, чтобы я стала платить той же монетой и бить наотмашь? Действительно, тупик. Тупик по имени любовь. Галка же считала, что он меня зазомбировал. Может, и так. Не знаю, а только помню, что от одного звука его голоса в телефонной трубке у меня подгибались колени.

– Вы красивая женщина, Екатерина Васильевна, – сказал он, когда мы уже сидели за столом и он откровенно меня рассматривал. – Почему вы не замужем?

Я вспыхнула, удерживая резкий ответ. Какое тебе дело!

Он понял и сказал мягко:

– Извините, я не должен был… Знаете, когда разъезжаешь по стране и видишь каждый день новые места и новые лица, невольно теряешь понятия о социальных табу. В путешествиях все запросто. Вы не представляете себе, насколько откровенны бывают люди со случайными попутчиками. Выкладывают семейные тайны, истории супружеских измен, хворей, мелких подлостей – словно исповедуются! Попутчик удобен тем, что не осудит и не выдаст, да и безразличен. Поговорили – и разбежались. Царапает что-то здесь, – он коснулся груди около сердца, – просится на волю. Мы – стадные животные. Я запросто могу написать книгу о нравах. А в ответ привыкаешь спрашивать, скажем, для поддержания разговора, а также в силу психологического интереса к породе хомо сапиенс. Еще раз извините.

– Почему вы решили, что я не замужем? – не удержалась я.

– В вас много юного, зрелости не чувствуется. Еще, пожалуй, некая неуверенность в себе. Замужние дамы обычно раскованнее и самоувереннее. И пришли вовремя. Вы даже не представляете себе, как много можно сказать о женщине, которая не опаздывает на свидания.

Он, улыбаясь, смотрел на меня. Не столько смотрел, сколько доброжелательно присматривался. Он был более чем зрел и источал те самые уверенность в себе и раскованность, которых не хватало мне. Я не знала, что сказать – я-то считала себя успешной, зрелой, раскованной… и так далее. Хотя, нет! Не считала. Делала вид, оставаясь внутри неуверенной и закомплексованной. Неужели это так бросается в глаза? Друг любезный Юрий Александрович пытался воспитать во мне самоуверенность, высокомерие и презрение к быдлу. Быдлом было все, что находилось за пределами его круга. Я оказалась плохой ученицей, и кончилось тем, что я обозвала его «сам быдло». Он был потрясен.

Эх, прекрасные дни юности, бескомпромиссной и прямодушной! Невольный вздох исторгся из моей груди, и я чувствовала, как горячая пульсирующая волна заливает щеки, уши, грудь.

– Извините, Катя, – снова сказал он. – Виноват. Теряю гибкость. – Он взял мою руку, поднес к губам.

Я с трудом удержалась, чтобы не вырвать руку из его горячих ладоней. Пульсирующая волна превратилась в цунами, и я чувствовала, что тону. Он все еще присматривался ко мне с благожелательным любопытством.

– Вы удивительная женщина, Катя.

– Я не смогу вам помочь, – пробормотала я. Мне хотелось уйти, мне было не по себе – его взгляд прожигал насквозь. Я представила себе, как вскакиваю и бегу из зала. – Я ничего не узнала и… Я хочу вернуть вам фотографию Нонны. – Я потянулась за сумочкой.

– Это не важно, – перебил он, – завтра я уезжаю. Задача оказалась сложнее, чем я предполагал. А кроме того… – Он задумался на миг. – Так ли важно, что произошло тогда? Моего друга не вернешь. Мы даже не можем быть уверены, что эта женщина жива. Оставим все, как есть, Катя. Это было чем-то вроде попытки отдать старый долг. Приступ ностальгии по былому. Есть вещи, которые навсегда останутся скрытыми, и тут уж ничего не поделаешь. Так?

Я вспомнила о Марте и кивнула.

– Спасибо, Катя. Жаль, что я уезжаю, мы могли бы продолжить знакомство.

Я вспыхнула. Он, улыбаясь, смотрел мне в глаза. В его глазах были вопрос и сожаление. Так мне показалось…

…Мы брели по заснеженной улице. Вечер был замечательный – тихий, светлый, с догорающими на востоке узкими малиновыми сполохами и первыми, робкими еще, звездами над головой. Он рассказывал о себе, поездках, смешных случаях из жизни. Он был прекрасным рассказчиком, он умел подметить смешное, трогательное и нелепое, он умел рассказывать. И голос у него был теплый, низкий… какой-то добродушный. Я много смеялась и не узнавала себя, я совершенно забыла о своем желании сбежать из ресторана. Настроение мелькнуло и ушло, и теперь не вспомнить, что его вызвало. Он мне нравился, и невольно я почувствовала сожаление, что он уезжает, и этот вечер – скорее всего прощание. Мы случайно столкнулись, разминулись, и теперь каждый пойдет своей дорогой. Такое завихрение судьбы. Завтра снова будет день и солнце, но мы больше не встретимся, наши дорожки разошлись, и каждый пошел своим путем. Вот такая мелодраматическая ностальгия по несбывшемуся. Тут мне пришло в голову, что никакой общей дорожки у нас не было, а была лишь случайная встреча, короткая, как вспышка, и какие тут могут быть сожаления? Что можно узнать о человеке, увидев его всего два раза в жизни? Отношения с другом любезным Юрием продолжались семь лет, и что, я могу сказать, что знаю его? Не знаю. То есть знаю… вернее, не то что знаю, а ничему уже не удивляюсь. И тот его порыв, и исчезновение утром, и то, что он не позвонил, – все это меня не удивило, Юрий был в своем репертуаре. Я даже почувствовала облегчение – не нужно было принимать решение, потому что от меня ничего не зависело. Юрий появился и исчез. Все. Удивило меня другое – почему я с такой готовностью снова сунула голову в петлю? Думая постоянно о Ситникове, вспоминая Ситникова и вздыхая при этом, как больная корова, я зачем-то позволила Юрию… Что это? И кто-то станет утверждать, что мы себя знаем? Опять те же грабли, сказала Галка и была тысячу раз права. Конечно, ей легко, у нее все просто. Тут мне стало стыдно – у Галки далеко не все просто! Веник, периодически сбегающий к маме, вечный пацан-переросток, который никогда толком не работал и чашки за собой не вымоет. И трое спиногрызов, которых нужно накормить, одеть и обуть. Галка крутится как белка в колесе! Шьет шапки из песца, вяжет шерстяные жакеты, взяла ночные дежурства в Институте микробиологии, торгует всякими гербалайфами. Свекор, нормальный дядька, подкидывает на жизнь, да и старшенький, Павлуша, кругом положительный, не забывает, помогает. Меньше, правда, чем раньше, – недавно женился и съехал. Галка покричала сгоряча, потом остыла и даже сказала: «Да разве я не понимаю? Достало родное раздолбайство. Он у меня мальчик серьезный… Не знаю, правда, в кого», – прибавила, подумав. В кого – тайна за семью печатями. Но я-то знаю! Помню я этого патлатого подростка, дружка Галкиного, который орал под гитару, как мартовский кот. Павлуша – нагулянный ребенок, о чем долго еще судачили наши дворовые сплетницы и о чем нет-нет да и вспомнит родная свекровь. И какой ведь удачный получился!

Так что все непросто у Галки. Тут, видимо, вопрос философский – важно не то, что проблемы и плохо, а то, как ты к этому относишься. Галка не заморачивается – выкричится, поскандалит, может разбить в сердцах тарелку – швырнуть в стену, – и бежит дальше. Туча, дождь, град, буря и снова солнце. Стойкий оловянный солдатик. Я так не могу, снова и снова я перемалываю в себе разные недужные проблемы, зализываю обиды, сочиняю остроумные ответы… когда уже поздно. Галка говорит, что я зануда; мама называет меня интровертом. Ситников… Ситников кричал: «Катюха, ты же ничего в этой жизни не понимаешь! Жизнь проста, как заячья капуста!» Я непроизвольно вздыхаю. «Ты это, не зацикливайся», – говорит Каспар голосом Галки. «Просто ты страшно зацикливаешься на всякой ерунде, а жизнь тем временем бежит мимо».

Ладно. О чем я? О том, что мы даже себя не знаем! Друг любезный Юрий, новый знакомый Шеремет под аккомпанемент мыслей о Ситникове и яркие картинки в придачу: на пляже – и океан сверкает; в лесу, и полно мухоморов, и земляничные поляны; в Венеции – и скрип уключин, и шаткая гондола, и жизнерадостные мандариновые корки в мутных водах канала. И появление на сцене Юрия. Выскочил, как черт из коробочки, – ох, не к добру! Знаю, проходили. Слабость, глупость, надежда на то, что ах! – вдруг все вернется и образуется… все-таки семь лет! Что-нибудь внезапно вспыхнет, эдакое прекрасное, и мы снова вместе. Вместе? Шутите? Не хочу я вместе! Только не с ним. С этим… с этим… позером и снобом с извращенным чувством юмора.

– Вы где? – спросил Шеремет, тронув меня за локоть. – Смотрите, какая красота! Зима – прекрасное время, всепрощающее.

Действительно, красота. На площади играла музыка и сияла елка. Ездили пони, впряженные в маленькие коляски. В крошечных теремках торговали кофе и чаем.

– Всепрощающее? – не поняла я.

– Снег, как всепрощение, – белый, легкий, очищающий. Скрывающий грязь.

«Как саван», – подумала я, но промолчала. Дурацкая мысль. Он прав – снег, зима, елка… радость! Самый детский праздник. А я зануда, права Галка!

– Кофе? – спросил он.

Я помотала головой.

– Я провожу вас, – сказал он. – Поздно.

И мы пошли по заснеженным улицам к моему дому. Мне было хорошо с ним. Он деликатно придерживал меня под локоть, снова что-то рассказывал. Он много ездил, он был бывалым человеком.

Всепрощающий снег все сыпал и сыпал. Город казался сказочным: зеленые и красные огни машин, сияющие елки в витринах, сиреневые уличные фонари в снежных шапках.

– Это ваш дом? Вы живете в собственном доме? – удивился он. – Никогда бы не подумал.

– Почему? – Теперь удивилась я.

– Дому нужен хозяин. А кто гвозди забивает? Вы такая хрупкая…

– Я сильная. А гвозди забивает мой двоюродный брат.

– Сильная! – Он рассмеялся. Похоже, ему не хотелось уходить. Часы на площади пробили полночь – двенадцать далеких глухих ударов. Время привидений, и поздновато для гостей. Мне тоже не хотелось, чтобы он уходил. Он вдруг притянул меня к себе, смахнул снег с волос и… Я почувствовала его запах… В конце концов, я свободная женщина! Галка не одобрила бы, но ее здесь нет, и необязательно признаваться. Можно пригласить его на кофе. Или чай. Еще есть вино. Вино в полночь… Все мы знаем, чем кончаются ночные посиделки с вином. Ну и что? Мы же современные люди! Мысли эти вихрем проносились в моей голове.