Текст книги "Две половинки райского яблока"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 12
Старое кладбище в лунном сиянии

К ночи похолодало, и ветер стал сильнее раскачивать ветки деревьев. Громадный красный диск луны медленно всходил на востоке. Поднимаясь, он бледнел и становился меньше. Отчетливо были видны сизые пятна – ночное светило напоминало кусок заплесневелого сыра. Где-то вдали выла собака.

Двое перелезли через покосившуюся кладбищенскую стену. Большой перелез первым и протянул руку товарищу. Несколько секунд тонкий силуэт словно плясал на верху каменной ограды, бросая черную ломаную тень на дорогу. Потом нырнул вниз. Большой подхватил товарища, но не сумел удержать. Оба покатились в густую жухлую осеннюю траву, и тот, кто недавно приплясывал на ограде, вскрикнул, наткнувшись плечом на чугунную могильную ограду. Большой, светя себе фонариком, поднял с земли переброшенную ранее лопату и двинулся в глубь кладбища, с шумом продираясь через дикий кустарник. Маленький последовал за ним.

Ветер гнал по небу рваные облака и шелестел сухой листвой. Время от времени облака закрывали луну, и тогда наступала кромешная тьма. Чередование света и тьмы придавало старинному кладбищу вид еще более зловещий. Луч фонарика упирался в сплошную стену из дикого винограда, хмеля и крапивы и выхватывал из темноты кресты черного и серого мрамора, изувеченных, позеленевших от времени мраморных ангелочков и скорбные коленопреклоненные женские фигуры. Тоскливый собачий вой то смолкал, то возобновлялся и, казалось, доносился со всех сторон.

Маленький шел за Большим, стараясь ступать след в след, часто оглядывался и бубнил себе под нос – похоже, ругался. Отчетливо слышалось словечко «мерд».

– Ты уверен, что помнишь дорогу? – не выдержал он наконец.

– Уверен, – ответил Большой, останавливаясь и оборачиваясь. – Сейчас выйдем на аллею, по аллее – до часовни, потом свернем за шестым памятником, а там рукой подать.

– Чертова собака! – прошипел Маленький.

– Это не собака, – отозвался Большой.

– А кто? – Маленький снова оглянулся.

– Оборотень! Место старое, спокойное, как раз для оборотней. Они любят заброшенные кладбища. А мы влезли, вот он и недоволен.

Они говорили, кажется, по-французски.

– Не смеши меня, – Маленький ненатурально засмеялся и снова оглянулся, но ничего, кроме тьмы, сзади не увидел. Невольно ускорил шаг, поспешая за Большим.

– Какой уж тут смех, – заметил Большой, вздыхая. – Тут не до смеха.

Минут примерно через тридцать они добрались до аллеи, ведущей к полуразрушенной часовне. Луна снова скрылась в облаках, и в очередной раз наступила темень, хоть глаз выколи. Оба продвигались вперед, спотыкаясь о вывороченные из мостовой камни. Свет фонарика помогал мало. Большой вслух отсчитывал памятники. Маленький вертел головой по сторонам, ничего, впрочем, не видя в темноте. Миновали часовню. Флюгер на крыше жалобно скрипел под порывами ветра.

– Здесь! – вдруг сказал Большой, останавливаясь. – Шестой памятник.

Вправо уходила вглубь и вверх узкая мощеная дорога. Вдоль дороги в глубине, заросшие кустами ежевики и крапивы, стояли полуобсыпавшиеся мраморные усыпальницы. Входы их были намертво заколочены досками. Кое-где сохранились истлевшие деревянные двери с амбарными замками на ржавых цепях. Большой посветил фонариком на разбитые фарфоровые таблички.

– Здесь, – произнес он снова.

– Ты уверен, что это склеп Якушкиных? – спросил Маленький.

– Уверен, – ответил Большой. – Я спрашивал у служителя, он показал. И буквы те же. Я запомнил. И ангел с отломанным правым крылом и отбитым носом… тоже. Вот он!

– На каком, интересно, языке вы общались? – ехидно спросил Маленький. Не дождавшись ответа, скомандовал: – Давай!

Удары лопатой по ржавому замку гулко разнеслись по окрестностям…

Через минуту трухлявый замок, глухо звякнув, упал на выщербленное мраморное крыльцо. Большой потянул за край двери. Она нехотя, со скрипом, подалась, открывая черный провал. Пахнуло плесенью и тленом.

– Тише! – вдруг прошептал Маленький, положив руку на плечо товарища. Оба замерли. Шумел ветер в верхушках деревьев, шелестела печально сухая трава. – Показалось. Что там?

Большой посветил фонариком – ступеньки уходили вниз. Белесые корни, как щупальца неизвестных земноводных, выпирали из трещин в стенах.

– Иди! – приказал Маленький, пытаясь придать голосу твердость. – А… дверь закрыть?

– Не нужно, – ответил Большой. – Здесь все равно никого нет.

Словно отвечая ему, совсем рядом взвыло дурным голосом невидимое животное.

– Черт! – вскрикнул Маленький, резко оборачиваясь.

Луна, вырвавшись из плена облаков, ярко осветила город мертвых. В двух шагах от преступников на мощеной дороге сидел большой черный кот.

– Кыш! – закричал Маленький и взмахнул рукой. Кот не двинулся с места, только хвост шевельнулся. Глаза его сверкали красным фосфорическим блеском. – Брысь! – закричал снова Маленький и топнул ногой. И снова кот не двинулся с места. – Скотина! – отчаяние звенело в голосе Маленького.

Большой наклонился, нашарил на крыльце кусок мрамора и швырнул в кота. Не попал – мраморный кусок шлепнулся рядом. Кот взвыл дурным голосом, проворно отпрыгнул в сторону и сразу же пропал из виду.

– Куда он делся? – спросил Маленький, всматриваясь в темноту.

– Побежал за родителями, – пробурчал Большой. – Идешь?

– Иду, иду, – ответил Маленький. – Ты первый!

Они осторожно спускались вниз по узким осклизлым ступенькам. Большой оглядывался, проверяя, как справляется Маленький. «Иди, иди», – шипел тот в ответ, пихая Большого кулаком в спину.

Подвал не проветривался добрую сотню лет, а то и больше. По мере продвижения вниз дышать становилось все труднее. Сильно запахло гнилью.

Внизу, в низком подвале с невысоким потолком, царил промозглый холод. Подвал напоминал архив, где в ящиках-ячейках вдоль стен хранятся документы. С той разницей, что здесь были не ящики с документами, а ниши с гробами в три ряда. Первый примерно метр от земли, над ним – второй, и в каждом по три ячейки. На чугунного литья ажурных дверцах, намертво вмурованных когда-то в цемент, помещались овальные фарфоровые таблички, напрочь разбитые, с остроугольной нечитаемой готикой и датами рождения и смерти.

Ажурные решетки были варварски выворочены в незапамятные времена осквернителями могил – где полностью, где наполовину. Пол был усыпан цементной и мраморной крошкой и осколками фарфоровых табличек.

Нечистая парочка, ошеломленная увиденным, стояла молча.

– Мерд! – бросил в сердцах Маленький. Нагнувшись, он принялся рассматривать останки фарфоровых табличек. – Нич-ч-чего не понимаю, – бурчал он при этом. – Варварский язык… Только даты и можно разобрать. Ты уверен, что это здесь?

– Здесь, здесь… – отозвался Большой. – Это старославянский церковный язык.

– Сомневаюсь. Да и вообще… как-то тут… неуютно. – Маленький снова оглянулся. – Что будем делать?

– Искать… раз уж мы тут, – хладнокровно ответил Большой.

– Как?

– Очень просто! – Большой схватился за рваные края ближайшей решетки и дернул. Раздался треск, в воздух взмыло небольшое облачко пыли. Он дернул сильнее и вырвал решетку из стены. Бросил на пол и посветил фонариком в дыру. Маленький вздрогнул от грохота и отступил. Узкая ниша уходила в глубь стены. Внутри – кучка рассохшихся досок, покрытых пылью веков. Некоторое время Большой внимательно рассматривал содержимое разбитого гроба, сунув руку с фонариком далеко внутрь. Потом сказал: – Ничего! Если и было что-то… когда-то… то сейчас ничего… Пусто!

– Мерд! – повторил зло Маленький. – Все равно нужно проверить! Давай дальше! – приказал он. – Холодно! – произнес он через минуту и поежился. Обхватил себя руками, пытаясь согреться.

– Невозможно ничего разобрать, – сказал Большой.

– Смотри внимательнее! Нам нужен примерно конец восемнадцатого – начало девятнадцатого. – Маленький присел на корточки, всматриваясь в изувеченные таблички. – Посвети! Видишь, нижний ряд – семнадцатый век, – бормотал он, водя пальцем в черной перчатке по разбитому фарфору. – Смотри – год тысяча шестьсот девяносто девятый… Слишком рано. Так, а здесь… семьсот шестьдесят второй. Не то! Посмотри сам! Мне не видно.

– Тысяча семьсот девяносто третий… кажется, – произнес Большой, всматриваясь.

– Давай! – приказал Маленький. – Эту тоже!

Большой выдернул из стены еще одну покореженную решетку, положил на пол. Повторилась давешняя сцена – он посветил фонариком внутрь и стал всматриваться. – Пусто! – произнес через минуту. – Вообще ничего!

– Как пусто? – не поверил Маленький, поднимаясь на цыпочки. – А куда же… он делся?

Большой пожал плечами.

– Давай дальше! – распорядился Маленький.

В следующей нише нашлась жемчужная бусина. Большой осторожно достал ее, протянув руку далеко внутрь ниши, из которой тянуло ледяным холодом, и передал Маленькому. Тот, не снимая черных кожаных перчаток, принялся ее рассматривать. Бусина оказалась подвеской – тусклой, грязно-серой, неровной грушевидной формы с шершавыми, как у сталактита, натеками. Она лежала у него на ладони, напоминая высохшую оболочку куколки, из которой давным-давно вылупилась бабочка. Вылупилась и улетела. На острый конец подвески был надет, как шапочка, крошечный золотой трилистник, из него торчала длинная золотая петелька – украшение напоминало ягоду на стебельке. В каждый листик, имитируя капельку росы, был вставлен крошечный алмаз, почти незаметный глазу по причине вековой грязи. Маленький, вдоволь насмотревшись, осторожно спрятал находку в карман джинсов.

Вдруг Большой произнес сдавленным голосом:

– Есть, кажется!

– Что? – вскрикнул Маленький. – Что там? – Он стал подпрыгивать, пытаясь заглянуть внутрь черной ниши.

– Не знаю, – ответил Большой, вытягивая руку с фонариком. – Что-то!

– Быстрее! – торопил Маленький, топчась в нетерпении и дергая товарища за рукав. – Ну? Что там? Да не тяни ты так!

Большой наконец вытащил руку из дыры в стене и протянул Маленькому небольшой, почерневший от времени и пыли предмет. Тот повертел его в руках, пытаясь определить, что это такое. Какая-то жестянка! Он потряс находку – внутри что-то болталось.

– Открой! – Он протянул коробочку Большому.

Тот сунул фонарик в рот, освобождая руки, и с трудом раскрыл ржавую жестянку. Маленький, привстав на цыпочки, заглядывал ему в руки.

– Что это?

– Черт его знает, – ответил Большой. – Какие-то бумаги. Похоже, письма.

– Какие еще письма? – вскрикнул Маленький, хватая верхний сморщенный и пожелтевший листок. – При чем тут письма? – Он недоуменно смотрел на Большого.

– Положи на место, – строго сказал Большой. – Может, любовные. И этот… эта… умирая, попросила положить письма в гроб. Вообще, нарушать покой… это последнее дело, я говорил тебе. Ничего тут нет!

– Говорил, говорил… Какие мы все умные. Идиотизм! Письма какие-то… – Маленький положил письмо обратно в коробочку. – Хватит! Пошли отсюда! Жуткое местечко.

Большой аккуратно закрыл жестянку с письмами и сунул ее, насколько смог далеко, обратно в нишу.

Минут через десять, приведя все в относительный порядок – кое-как возвратив решетки на место, – они, спотыкаясь на высоких ступеньках, покинули печальную обитель. Маленький на сей раз шел впереди. Добравшись до выхода, он с облегчением перевел дух. Остановился и обернулся. Сказал:

– Извините, что потревожили. Не держите зла. Прощайте.

Было очень тихо – ветер улетел куда-то далеко или притаился в кустах. Ночной воздух был удивительно чист, холоден и сладок. Настоянный на жухлых листьях и травах, он казался вязким, и от него щекотало в носу. Маленький, прижав руки к груди и запрокинув голову к небу, на котором сияла ослепительная белая луна и далекие острые звезды, произнес страстно: «Господи, какое счастье дышать!» Большой тем временем прилаживал назад сорванные замок и цепи.

– Смотри! – вдруг вскрикнул Маленький. – Он опять пришел!

Большой резко обернулся. Знакомый черный кот неподвижно сидел на кривой булыжной дороге, внимательно глядя на них сверкающими, как раскаленные угли, глазами.

– Черт! – буркнул Большой и нагнулся в поисках камня. Черный кот тут же исчез, словно растворился в воздухе…

Они быстро шагали по аллее, оставив за собой облитые лунным светом склепы, похожие на античные храмы. Удлиненные их тени резво бежали впереди.

Давешний черный кот уже сидел, как изваяние, на крыше только что оскверненной усыпальницы. «Grobowiec rodzinny Jakubowskich»[2]2
  Склеп семьи Якубовских.


[Закрыть] – гласила надпись на расколотой мраморной плите под летящим пухлым ангелочком, дующим в трубу.

Луна вдруг скрылась в облаках, из щелей кладбища полез белесый туман, и стал накрапывать мелкий невыразительный дождь.

– Быстрее! – вскрикнул Маленький. – А то застрянем в этом чертовом месте!

…Спустя примерно час они сидели в ночном стриптиз-клубе «Белая сова», обстановка которого составляла разительный контраст с обстановкой старого кладбища. Здесь было многолюдно, шумно и суетно.

– Ну, и на фиг ты меня сюда притащил? – спросил Маленький, который оказался небольшой изящной черноволосой девушкой. – В этот кабак? Поприличнее ничего не нашел?

– Нужно снять стресс, – пояснил Большой, который действительно был большим широкоплечим парнем с длинной печальной физиономией. – Нужна энергетика толпы, алкоголь и…

– …голые девки! – фыркнула девушка.

– И голые девки, – невозмутимо согласился парень. – А ты, Белла, пересмотрела бы свои взгляды на жизнь. Это я тебе как психолог советую.

– В смысле? – высокомерно спросила та, которую назвали Беллой.

– В самом прямом. Ты ставишь себе бессмысленные цели и тратишь жизнь на их достижение. Зачем тебе это? Не проще ли просто поговорить и выяснить отношения? Ответь мне, чего ты добиваешься? Кому и что ты хочешь доказать?

– Мы это уже обсуждали!

– Негодная цель в жизни может погубить человека. Ты стала одержимой, брось, пока не поздно. Этот человек даже не знает о твоем существовании. Ты сражаешься с ветряными мельницами. Брось!

– Еще чего! Ты обещал помогать! – страстно воскликнула девушка, испепеляя его взглядом. – Ненадолго же тебя хватило, любимый!

– Обещал! Ну, раз, ну, два, но тратить на это жизнь? Это же идея фикс! Когда ты наиграешься? Сегодняшний поход на кладбище, эти потревоженные останки… до сих пор мороз по коже. – Он поежился. – Б-р-р! И главное, зачем? Ну, найдешь ты это – что дальше? Будешь и дальше дразнить его? Или тебе нравится такая жизнь? Ты авантюристка, моя дорогая Белла, ты балансируешь на краю. Знаешь, чем это в один далеко не прекрасный момент закончится?

– Чем же, интересно? – спросила девушка, раздувая ноздри хорошенького носика.

– Крупными неприятностями, моя дорогая. Призракам все равно, но живым… сама знаешь! Когда-нибудь твои эскапады плохо закончатся. В лучшем случае – тюрьма, в худшем – тебя просто пристрелят.

– Это ты мне как психолог? – Она вздернула подбородок.

– Не язви! Это я говорю как человек, обладающий здравым смыслом, который тебя любит и всюду следует за тобой. Баста! Я устал. Предлагаю обсудить ситуацию и решить, что делать дальше. Я бы открылся. Он мне понравился, кстати. Неделю назад на улице он уронил газету, я поднял… Очень приятный и достойный человек!

– Он негодяй! Я же тебе рассказывала! Ты что, дразнишь меня?

– Знаешь, в Римском праве есть положение: аудитур альтера парс. То есть выслушай другую сторону. Так вот и выслушай его. В двадцать первом веке не воюют, а договариваются. Поняла? Я готов быть посланником доброй воли.

– Ни за что! – вскричала Белла. – Он заплатит за все!

– Только не надо пафоса, моя дорогая. Для особы с такими холодными мозгами, как у тебя, слишком много пафоса. Или… или… Господи, как это я не догадался сразу! – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Ты его любишь! Ты хочешь поразить его, доказать, что ты личность… как ребенок, честное слово!

– Убирайся! Я не хочу тебя больше видеть!

– Сначала выпью, – хладнокровно ответил молодой человек. – А вот и наша водка!

Глава 13
Хозяин

Флеминг и Гайко устроились за столиком уютного кафе «Старая Вена», что в аэропорту. Встречали господина Джузеппе Романо. Он прилетал сегодня рейсом из Будапешта, где у него были какие-то тайные дела, в которые не посвящался даже секретарь. Флеминг пил кофе, рассматривал летное поле, где разворачивался громадный самолет, и прикидывал, что будет, если самолет ткнется тупой мордой прямо в стеклянную стену аэровокзала. Представлял, какие сразу же начнутся шум, грохот, визг, рев сирен… Гайко наворачивал бифштекс с жареной картошкой – он никогда не упускал возможности перекусить.

Диспетчер металлическим голосом объявил по радио, что приземлился самолет рейс номер триста восемь из Будапешта. Гайко быстрее задвигал челюстями. Флеминг подозвал официанта и попросил счет. «Не торопись, – успокоил он Гайко. – Пока паспортный контроль, багаж, то да се… Успеешь».

Хозяина они заметили сразу, да и немудрено – господин Романо передвигался в инвалидной коляске с маленьким национальным флажком Италии – три вертикальные полосы – зеленая, белая и красная, на длинном флагштоке, прикрепленном к спинке. Он искусно рулил своим транспортным средством, стараясь не задеть других пассажиров. Сзади следовал служитель аэропорта со строгим лицом – у него было задание позаботиться о пассажире, сдать его с рук на руки встречающим или, на худой конец, усадить в такси.

Его Превосходительство господин Джузеппе Романо был видным мужчиной, несмотря на несчастье, лишившее его способности передвигаться самостоятельно. Пять лет назад он попал в автомобильную аварию по пути из Вены в Загреб, сразу же после пересечения хорватской границы. Причем и винить-то было некого – господин Романо, по своему обыкновению, мчался, как на пожар, и значительно превысил дозволенную скорость. Когда он пришел в себя на больничной койке, то немедленно объявил, что шел со скоростью двести сорок кэмэ в час и, если бы не дурацкий трактор, пересекавший шоссе… И только потом спросил, как обстоят дела. Врач, флегматичный англичанин, неизвестно каким ветром занесенный в Загреб, неторопливо перечислил урон, нанесенный превышением скорости: сломаны четыре ребра, левая ключица, левый тазобедренный сустав, челюсть, многочисленные ушибы… и задет спинной мозг. Господин Романо, внимательно слушавший, перебил доктора.

– Ладно, док, – сказал он. – Давайте короче, без дипломатии. Я не чувствую ног, значит что-то с позвоночником, так?

– Так, – ответил доктор сдержанно.

– Я смогу ходить?

– Ну… – задумался доктор. – Физиотерапия, массаж. Должна присутствовать… надежда.

– Ясно! – припечатал господин Романо. – Но хоть выживу?

– Даю слово, – ответил хирург. – Лет тридцать вполне протянете. Организм у вас крепкий. Я видел шрамы…

Господину Романо на тот момент было шестьдесят три. За свою долгую неспокойную жизнь кем он только не был. В молодости – довольно известным автогонщиком, «лицом «Феррари», кумиром молодежи и женщин, не сходившим с обложек автомобильных и светских журналов: на верхней ступеньке пьедестала, с лицом, измазанным машинным маслом, с цветочной гирляндой на груди, ослепительно улыбающийся. Постеры продавались в любом киоске. С золотой медалью победителя на трехцветной ленточке. Звуки национального гимна, море цветов и всеобщая любовь.

После третьей аварии, сшитый буквально по кускам, Джузеппе Романо оставил большой спорт, причем без всякого сожаления. Он всегда без сожаления переворачивал дочитанную до конца страницу своей жизни и начинал новую. На радость отцу, он вернулся в парижскую «Academie diplomatique international», которую бросил четыре года назад, увлекшись автоспортом.

Джузеппе Романо прослужил дипломатом более тридцати лет и семь лет назад вышел в отставку. За годы службы он объездил весь мир, нигде долго не задерживаясь. Китай, Индия, Шри-Ланка, США, Кения, Танзания, Сенегал, Индонезия, Таиланд, Иран – всего и не перечислишь. Он профессионально управлял своей яхтой, которая называлась «Вива Гарибальди», выходя в море немедленно после получения штормового предупреждения. Яхта, которой он владел на данный момент, была «Вива Гарибальди III». Вряд ли нужно объяснять, что случилось с первыми двумя.

Он любил горные лыжи, причем для упражнений выбирал отнюдь не горные курорты. А серфинг! Когда он, оседлав волну высотой с десятиэтажный дом, чуть ли не цунами, несся со скоростью ста миль и ветер ревел в ушах – он был счастлив.

В зрелом возрасте господин Романо увлекся археологией. «Старею, видимо, – решил он. – Потянуло на покой». Правда, понимал покой господин Романо весьма своеобразно. Для начала, изучив многочисленные источники, он стал искать Алантиду, устраивая противозаконные погружения в районе Бермудского треугольника. Однажды на глубине у него отказал акваланг, и он едва не задохнулся. Потом он был арестован местными властями по доносу Лондонского Королевского археологического общества, члены которого ныряли по соседству, и просидел три месяца в тюрьме, дожидаясь суда.

Потом искал таинственный город Джинхадж в джунглях Индии, где его укусила королевская кобра, и он чудом выжил. Города, к сожалению, они тогда не нашли. Господин Романо успокаивал себя – еще не вечер, говорил он, когда его, полуживого, выносили из джунглей на носилках.

Однажды, когда он и еще один энтузиаст, молодой горячий француз, которого господин Романо все время по-отечески журил за неоправданный риск и авантюризм, спускались в кратер Килиманджаро, черная дыра дохнула на них ядовитым газом и пеплом. После чего более осторожный господин Романо прекратил спуск, а француз, в полнейшем восторге, ринулся вниз, несмотря на протесты спутника. Больше они не виделись.

Камнем, сорвавшимся со скалы, небольшим, к счастью, господину Романо выбило четыре зуба и раздробило челюсть, и он часа три провалялся на склоне кратера без сознания. Придя в себя, он с трудом добрался до людей. Ему повезло, по общему мнению. Дешево отделался – что такое четыре зуба?

Господина Романо до сих пор занимало, что же произошло с тем французом на дне кратера. В глубине души он ему завидовал и весьма сожалел об упущенной возможности.

Были еще всякие менее экзотические мелочи: постоянное превышение скорости – память о бурно проведенной за рулем гоночных автомобилей молодости, летательный аппарат собственной конструкции, эксперименты с порохом собственного изготовления. И так далее. Ни одна страховая компания не хотела рисковать, имея с ним дело. Ему приходилось платить баснословные страховые взносы. Когда-то у него была жена, красавица Изабелла, но после полутора лет супружества она собрала чемоданы и была такова, заявив: «Я не самоубийца жить с этим идиотом!» Итальянки часто бывают очень импульсивны.

Лежа без всякого дела в загребской больнице, господин Романо увлекся шахматами, на которые у него никогда не хватало времени. Он, разумеется, поигрывал и раньше, но играл слабо. Английский доктор, желая развлечь пациента, привел к нему однажды своего гостя и соотечественника Грэдди Флеминга, который сочетал полезное с приятным – болтался по барам, изучал местные нравы и, особенно не напрягаясь, консультировал одну английскую компанию по закупкам местного сырья.

– Грэдди? – переспросил господин Романо. – А полное?

– Сталинград, – ответил Флеминг, не чинясь.

– Ничего себе! – восхитился господин Романо. – Русский?

– Нет, – ответил Флеминг, пожимая плечами. – Не русский.

– А… понятно, – догадался господин Романо. – Дети детей-цветов, поколение постхиппи… У меня был знакомый, приличный молодой человек, американец, по имени Мейклав. Помните, у них был такой лозунг – «Делайте любовь, а не войну!». Или «бомбы». Он называл себя Майк. Верно?

– Верно, – ответил Флеминг.

– Мне нравится ваше имя, – похвалил господин Романо. – На редкость выразительное. Вы в шахматы играете?

– Играю, – ответил Флеминг.

– Спорим на сто… какая у них тут валюта? – что я вас сделаю на десятом ходу! – предложил господин Романо.

– Спорим, – ответил Флеминг.

Господин Романо проиграл. И проигрывал в дальнейшем, тем не менее азартно крича перед началом новой партии:

– Спорим, что на сей раз я вас обставлю!

Английский доктор привел также и здоровенного детину по имени Гайко, местного, который стал при господине Романо чем-то вроде камердинера или няньки. У него были хорошие руки, а терпения не занимать. Он умывал господина Романо, кормил, невзирая на протесты, и стоял над душой до тех пор, пока тот не проглатывал все полагающиеся ему таблетки. А также толкал по аллеям больничного парка кресло на колесах и при необходимости переносил хозяина на руках в машину. Они ездили втроем в небольшой городок в горах, в двадцати пяти километрах от Загреба, славящийся термальными источниками.

Осень плавно перетекла в зиму, нехолодную, но с обильными снегопадами. Все трое плавали в олимпийских размеров бассейне под сферической стеклянной крышей, а снаружи шел снег, постепенно укрывая лес на склонах гор. Господин Романо, вяло шевеля конечностями, часами «висел» в воде, попахивающей тухлыми яйцами, рассматривал горы и прикидывал, сможет ли он когда-нибудь… после неприятности, которая с ним приключилась… снова встать на лыжи? В бассейне под стеклянным колпаком ему было скучно.

Снаружи тоже были термальные бассейны. Они дымились на легком морозце, на их краях и дорожках вокруг лежал нетронутый снег, сверкающий на солнце. Желающих плавать под открытым небом не было. Стеклянные кубики раздевалок занесло сугробами.

– Мальчики, за мной! – приказал однажды господин Романо. – Мне эта лужа под колпаком уже вот где! – Он провел ребром ладони по горлу.

Спустя минут двадцать они, фыркая, как дельфины, плавали в клубах пара в «уличном» бассейне. Отражаясь от поверхности воды, оглушительное эхо их голосов взмывало к горным вершинам и сбивало снег с веток деревьев. Снег все сыпался и сыпался с веток… Красные островерхие крыши коттеджей, торчащих там и сям на склонах, казались шапочками подглядывающих гномов.

«Белла чао, чао, чао!» – немузыкально кричал господин Романо, выпрыгивая из воды и снова ныряя. Все обитатели гостинички высыпали наружу, наблюдая купание троицы.

Примерно через час в бассейне под открытым небом купались все, забросив «лужу под колпаком»…

Потом приехали Аррьета и Клермон и все, как всегда, испортили. Они капризничали, так как в гостинице не было удобств, к которым оба привыкли. Высокие каблуки Аррьеты ломались на мощеных мостовых, к тому же плохо чищенных. Клермон все время падал. Кроме того, невоспитанные местные жители пялились на него самым неприличным образом, чувствуя в нем существо чуждой породы – Клермон был, по своему обыкновению, в белых ситцевых шароварах, черной норковой шубке и зеленой шляпе с широкими полями, украшенной фазаньим пером. Кроме того, они были похожи на разбойников. Еда была отвратительная, о чем Аррьета тут же заявила «дорогому Джузеппе». Тот удивился и ответил, что не заметил – еда как еда.

Новые друзья хозяина им тоже не понравились. Флеминг – за ехидство, Гайко – за неотесанность и отсутствие манер. Клермон, правда, попытался было завязать с «деревенщиной», как он тут же его окрестил, более близкое знакомство, но Гайко снял с себя бледную ручку маркиза и сгреб здоровенной ручищей его тощее горло. Сдавил слегка и отпустил. Клермон понял…

Аррьета и Клермон ревновали и всячески показывали пришельцам, кто есть кто. Начались интриги и сплетни, уродливым цветком расцвело доносительство. Над их столом во время трапез висело гнетущее облако недомолвок, невысказанных обид и метались стрелы убийственных взглядов.

Господин Романо, наконец, заметил растущее напряжение и в один прекрасный момент, за обедом, сообщил, что Флеминг – его новый адвокат, а также офис-секретарь, который займется перепиской, страховками, судебными исками к страховым компаниям и налогами. Гайко – шофер, так как, к сожалению, он сам… пока не в состоянии водить машину. «Вопросы есть?» – спросил господин Романо, завершая свой пресс-релиз, причем тон его не располагал к задаванию вопросов. Вопросов не было.

Так они и жили. В состоянии хрупкого перемирия, являя собой иллюстрацию к поговорке – на войне, как на войне, не упуская ни малейшей возможности вставить друг другу фитиля.

– Привет, мальчики! – приветствовал Флеминга и Гайко господин Романо, лихо подъезжая к ним в своей автоматической коляске и трубя в рожок. – Что нового?

– Мы нашли переводчицу, – сообщил Флеминг уже в машине, когда они ехали домой.

– Хорошую? – спросил господин Романо.

– Нам с Гайко нравится, – ответил Флеминг. – Три языка – английский, французский, немецкий. Местная. Клермон заснял интервью на пленку. За вами последнее слово. Даже Аррьета одобрила.

– Аррьета одобрила? – не поверил господин Романо. – Уродина, небось?

– Сюрприз, – отозвался загадочно Флеминг. – Увидите сами.

– Боюсь я ваших сюрпризов, – пробурчал господин Романо. – Откуда?

– Случайно, – ответил Флеминг. – Почти, – добавил он, подумав.

– Что значит – почти? – тут же спросил господин Романо.

– Почти – это… почти, – ответил Флеминг. – Потом расскажу. После просмотра.

– В музее были? – спросил господин Романо.

– Были. Музей неплохой, кое-что есть.

– Мэр?

– Душа человек, – сказал Флеминг. – Лидер партии Зеленых. Ждет с нетерпением. Тут у них скоро День города, вы – среди почетных гостей.

– Усыпальница?

– На месте. Только не усыпальница, а часовня. В православной культуре погребения, оказывается, отсутствует традиция усыпальниц. Вокруг часовни с десяток могил. Мы с Гайко провели рекогносцировку. Старинное кладбище, покой, тишина… Вам должно понравиться.

– А поместье?

– Не успели. Но взяли координаты. Директор музея – очаровательная женщина, зовут Марина. Приняла, как родных. Сказала, что готова поехать с нами сама и все показать. Причем она говорит по-английски.

– Красивая, говоришь?

– Просто потрясающая. Как с картин Модильяни, совсем не славянский тип. Правда, Гайко?

Гайко, не отрывая глаз от дороги, кивнул. Хотя директор музея была, на его вкус, тощевата. Ему нравились девушки в теле.

– Натурщица Модильяни была русской, – заметил господин Романо.

– Неужели? – удивился Флеминг. – Не знал.

– Что еще? – спросил господин Романо.

– Что еще… – повторил Флеминг. – Гостиница отличная, даже Аррьета одобрила… Банк в порядке.

– Аррьета одобрила? – снова не поверил господин Романо. – А она здорова?

«Как лошадь», – хотел сказать Флеминг, но только кивнул, что да, мол, здорова.

– Тевтонец? – вспомнил господин Романо.

– Прибыл. Дает сеансы, мелькает в телевизоре. Побывал в музее. После чего у них там пропала курительная трубка одного из Якушкиных. Марина… гм… Директор музея очень переживает.

– Что Привидение?

– Галерейный Призрак, вы хотите сказать? Пока не видел. Но серой попахивает. Чует мое сердце, что летит он сюда на крыльях любви к авантюрам. Или уже прилетел. В одном с вами самолете.