Текст книги "Вторая невеста"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Правда, в наше сложное время ролевой принцип извратился, вокруг полно слабых и коварных мужчин и сильных и грубых женщин, не мог не признать Федор.

Подвенечное платье на люстре и унесенные туфли – реалии одного порядка, поступок скорее женский, чем мужской. А если добавить сюда украшение, зачем-то оставленное на ступеньках склепа…

Хотя платье мог повесить сам Зинченко в наказание себе, испытывая угрызения совести. Мысль о том, что убийца – жених, Федор после некоторого колебания отбросил, не тот психотип, разве что лунатик, ходит в полнолуние по крышам и не ведает, что творит. А кроме того, у Зинченко алиби, и тогда, и сейчас. Тогда – знакомая… кстати, надо бы присмотреться к этой знакомой. И еще раз поговорить с соседкой Марией Андреевной. И повторно расспросить Полину о знакомых Алины или общих, Полякова, несомненно, знала человека, который сел к ней в машину.

Приглашение Майи, вспомнил он с досадой… как некстати! У него была пара дельных, как ему казалось, мыслей, которые нужно немедленно обсудить с Колей и с Савелием. Да, да, с Савелием, как это ни странно – оторванный от жизни Зотов, как пифия, иногда выдавал порцию абсурда, которую следовало рассмотреть детальнее и истолковать должным образом – тут Федору не было равных. Коля только хмыкал издевательски и вздергивал брови.

Майя и Стелла… тоже есть о чем подумать. Федор помнил сильное пожатие горячей руки дивы, многообещающий взгляд в упор больших темных глаз. Что их связывает? Хотя разве непонятно… В том-то и дело, что непонятно.

Непонятно!

И Полина… Федор взглянул на часы. Четыре. Поздновато для звонка, вернее, слишком рано. Ему хотелось увидеть Полину, услышать ее неторопливый спокойный голос, поцеловать веснушки на переносице… Он ткнулся носом в подушку – наволочка пахла ее духами, нежно, тонко…

Он долго не мог уснуть, проворочался до семи утра и вдруг словно провалился, и приснилось ему странное существо, сидящее в громадном лиловом коконе, усыпанном сверкающей золотой пудрой, – с неестественно белым лицом, закрытыми глазами, мучительно изогнутыми бровями, не то живое, не то мертвое, вцепившееся в край кокона длинными бледными пальцами крупных рук с выпуклыми синими венами. Такая боль была во всей его позе, такое напряжение и безысходность, что Федор во сне нахмурился и протянул руку, но тут же остановил ее на полпути, понимая, что не знает, что должен сделать – то ли вытащить существо из кокона, то ли заговорить и спросить, отчего ему так плохо, то ли просто протянуть руку и подождать, пока оно само решит, что делать – принять его руку или оттолкнуть.

Потом существо исчезло в сером тумане, на пол просыпались золотые звездочки, кто-то прошел по ним, с треском давя и дробя сверкающую мелочь, а далее пустота…

Глава 13. Обед в поместье

Федор очнулся около одиннадцати – день за окном был серенький – похоже, собирался дождь, и он подумал, что сейчас позвонит Майе и скажет…

Художница, словно подслушав его мысли, позвонила сама.

– Федор, вы помните, что я вас пригласила на обед? – спросила она, и голос ее показался ему слабым и каким-то больным.

– Я помню. Вы… здоровы?

– Да, да, со мной все в порядке. Плохо спала, наверное, перед грозой.

– Может… завтра?

– Нет! Сегодня. Идрия была на рынке, купила баранину. Вы ей нравитесь, Федор. Вы, наверное, всем женщинам нравитесь… – Она рассмеялась невесело.

– Не всем, – только и сказал Федор, не найдя красивого и достойного ответа. После вчерашнего похода в «Белую сову» он чувствовал неловкость, от былой легкости в отношениях с художницей не осталось и следа. Сейчас ему показалось, что она намекает на интерес дивы к его скромной особе.

– В два, хорошо? Надеюсь, дождя все-таки не будет. Я покажу вам пляж, тут у нас два озера. Возьмите купальный костюм. – Она замолчала и сказала после паузы: – Вы… приедете?

– Конечно! Давно мечтал искупаться в озере. Правда, я не умею плавать, – соврал он.

– Не может быть! Я вас научу.

На том они расстались, и Федор набрал номер Полины. Она ответила сразу, словно ждала его звонка.

«Полина, как животное?» – хотел спросить Федор, но шутка застряла у него в горле. Ему показалось, что она плачет.

– Как вы? – Дурацкий вопрос, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства.

– Приехала Тамара, хочет забрать Алину домой.

С трудом Федор вспомнил, что Тамара – сестра Алины.

– Помощь нужна?

– Пока нет, мы сами.

– Вы сами ничего не сможете.

– Нам помогает капитан Астахов. Он приходил поговорить с Тамарой.

Федор почувствовал себя задетым. Разговор стопорило, он получался вымученным и натужным, что-то недоговоренное висело между ними тяжелым облаком.

– Полина! – взмолился Федор. – Я хочу вас видеть, я так соскучился! Давайте встретимся. Давайте поужинаем где-нибудь!

Тут он вспомнил, что они, кажется, перешли на «ты»…

– Я тоже… соскучилась.

– Правда?

– Капитан Астахов сказал, что Павлик умер. Мне страшно, я все время думаю о нем… о них… в голове не укладывается.

– Полиночка, не бойтесь! Я приеду вечером! Сейчас!

– Я не могу оставить Тамару, она все время плачет, – невпопад ответила девушка. – Я позвоню. Спасибо, Федя.

* * *

В два Алексеев был у пропускного пункта в элитную деревню. Ворота медленно разошлись в стороны, и он так же медленно (подумал: «Как на похоронах!» Мысль отражала его настроение…) въехал на заповедную территорию. Пароля у него не спросили – бдительный охранник в будке лишь проводил машину поворотом головы – на миг они скрестились взглядами в зеркале, и Федор свернул к дому Майи, от души надеясь, что запомнил дорогу. Фраза Полины о том, что с ними «капитан Астахов», не давала ему покоя и вызывала досаду. Друзья друзьями, но в отношении женщин… Подсуетился капитан, защитник одиноких девушек! Вот скажу Ирке, думал мстительно Федор. А он, бывший капитан Алексеев, разъезжает по гостям.

Они никогда не были соперниками – у них разные вкусы. В отношениях с женщинами капитан Астахов стремился к лидерству – легкомысленная подружка Ирочка не то чтобы признавала его лидерство – ей оно по барабану, и Коля мог безнаказанно воспитывать и выговаривать ей сколько влезет, – тем и ценны их отношения. А Федору подавай интеллект, характер, собственные суждения и взгляды… возможно, здравый смысл… хотя требовать от женщины наличия здравого смысла, особенно если она красива, явный перебор! Вы еще и логики от нее потребуйте – так она вас этой самой логикой… одним словом, вам же будет хуже! Но такой уж был Федор странный человек. Он мог увлечься некрасивой женщиной с мозгами, в отличие от Коли, которого вполне устраивала красивая, но безмозглая. Ведь увлекся же герой Мерля высокоинтеллектуальной женщиной-обезьяной.

А Полина… Ишь ты, полетел! Он им, видите ли, помогает, а его, Федора, побоку! Ну, капитан, подожди! А он, Федор, мямлил жалко в трубку, куда и красноречие подевалось… Цицерон! Соскучился он! Если соскучился, то нужно мчаться и хватать свою женщину, а не мямлить!

Так, испытывая острое недовольство собой, растравляя обиду и придумывая страшную месть капитану Астахову, бывший капитан Алексеев подкатил к воротам дома Майи Корфу. Настроение его понизилось до точки замерзания, и, как он подозревал, это еще не предел.

Художницу, ожидавшую его у калитки, он заметил издали. Гладкие светлые волосы, черный сарафан до пят с громадным лиловым цветком на подоле, знакомое колье омега… И две серые тени – молча прыгающие вокруг собаки – тонкие, стремительные, радостно оскаленные. На фоне особняка со стеклянной стеной и высокой каминной трубой, утопающего в пышно цветущих красных и белых кустах.

Он подумал, что Майя не могла бы жить в другом доме, в многоэтажке, например, в спальном районе, в ней чувствовалось… Федор затруднился определить сразу… Чувствовалось законное право и претензия на подобный антураж, где ведущими компонентами являлись деньги, связи и художественный вкус. Новая отечественная элита, лучшая ее часть.

Майя была бледна, с синяками под глазами, казалась измученной – действительно плохо спала. Обрадовалась Федору, привстала на цыпочки и клюнула в щеку. Собаки проделали то же самое. Он почувствовал на лице их жаркое дыхание и едва уклонился.

– Брысь! – закричала Майя на собак. – Идемте, Федор. Я так рада, что вы приехали… после вчерашнего. – Она взяла его за руку, заглянула в глаза. – Я чувствую себя виноватой, та нелепая, неприличная сцена… вы теперь бог знает что обо мне подумаете!

– Ну что вы, Майя, не подумаю, – выдавил из себя Федор. – Я не заметил ничего… нелепого.

– Ну и хорошо! Хотите увидеть мою композицию, я закончила ее сегодня утром и еще не решила, как назвать: «Память» или «Прощение».

Она привела его к странному сооружению в центре поляны перед домом, если этоможно назвать сооружением. Композиция была устроена из воздушных шаров разной величины, числом примерно около сотни, как прикинул Федор, притороченных к земле невидимыми нитками на разной высоте – от метра до двух. Все они были полупрозрачные, серо-голубые и покачивались как живые на легком ветерке. Четыре или пять среди них были черными. Издалека композиция напоминала облако с кляксами случайно затесавшихся ворон. В первую минуту Федор не понял, в чем странность, потом сообразил – шары были идеально круглыми, а не привычно продолговатыми или в виде капли. Сооружение производило странное впечатление, оно покачивалось, и дрожало, и казалось живым.

– Как по-вашему, какое название выбрать?

– Мне трудно сказать. Майя, это что-то личное?

– Очень хорошо, Федор! Я с самого начала поняла, что мы с вами не чужие. Мы еще обсудим это и выберем что-нибудь подходящее, согласны?

Федор кивнул.

– А шары… моя любимая форма – сфера! Вот где совершенство, правда? Самое большое совершенство в любой конструкции – искусственной или природной. Ненавижу прямые линии! В искусстве, как и в жизни, не должно быть прямых линий, вы не находите?

– В искусстве возможно, а в жизни? – удивился Федор.

– В жизни тоже.

Постояв перед «шаровой» композицией, они побрели через лужайку. Собаки Машка и Дашка (Машка в красном ошейнике, Дашка – в коричневом) вились вокруг, норовя прикоснуться, куснуть за руку, подтолкнуть носом, не обращая ни малейшего внимания на окрики Майи.

– Поразительно невоспитанные твари, – сказала она. – А ведь занимались в школе с личным тренером, это удовольствие стоило мне целое состояние. Молодые еще, глупые.

– А что это за порода? Борзая?

– Да. Хорт, русская короткошерстная борзая. Им бы на охоту, на волю, а то маются бедные. Страшно любят гостей, как вы могли заметить. Брысь! – закричала она собаке в красном ошейнике, которая вспрыгнула и попыталась лизнуть Федора в щеку. – Запру в сарае! А где наш мячик? Марш за мячиком!

Борзые и ухом не повели.

Так, в приятных пререканиях с невоспитанными Машкой и Дашкой, они двигались по дорожке, выложенной серыми и зелеными каменными плитами, обогнули дом, и глазам их открылся громадный цветник, не цветник, а целая плантация: по стенам дома пластались плети розовых кустов с мелкими цветками – красными в основном. Пышно цвели разные кусты. Буйство красок, сладкие знойные запахи, жужжание цветочных мух и пчел, брызнувшее вдруг из-за туч солнце – все это сплеталось в негромкий ликующий хор.

В дальнем углу участка сверкала боками невысокая башня из тонированного стекла, на крыше ее под небольшим углом торчали блестящие металлические пластинки, которые Федор принял за солнечные батареи. Сооружение напоминало космический корабль.

– Идемте, я познакомлю вас с Сережей, – сказала Майя. – Сергей – мой садовник, это все, – она повела рукой, – его работа. Он прямо… фантаст!

Только сейчас Федор заметил копавшегося в дальнем углу цветника человека. Они двинулись по дорожке в его сторону. Он выпрямился – стоял, опираясь на лопату, поджидая их. Был это крупный, с обритой головой мужчина средних лет, дочерна загоревший, с пронзительными синими глазами на смуглом лице. Картину довершали камуфляжной расцветки обвисшие шорты, придававшие ему вид рейнджера на покое. Собаки радостно заплясали вокруг него.

– Сережа, это наш гость, Федор Алексеев, профессор университета, – объявила выход гостя Майя.

Федор поклонился и протянул руку.

– А это Сережа, член семьи, можно сказать.

Рука Федора повисла в воздухе. Садовник молча рассматривал его со странным выражением недоброжелательного внимания на лице и не спешил отвечать. Возникла неловкая пауза, и Федор собрался было убрать руку, но тут Сережа, видимо, передумал, перебросил лопату из правой руки в левую и ответил на приветствие – смял в железной ладони руку Федора и кивнул.

« О, тяжело пожатье каменной его десницы! Оставь меня, пусти, пусти мне руку!» – невольно пришло Федору на память, он с трудом удержался, чтобы не поморщиться.

– Сережа, как лилия? – спросила Майя.

Тот снова молча кивнул – хорошо, мол.

– Ночью обещали дождь, не забудь закрыть решетку.

Садовник кивнул, все так же молча.

– Спасибо, Сережа. Идемте, Федор, я покажу вам жемчужину своей коллекции, – заявила Майя.

Они направились к космической башне, и всю дорогу Федор чувствовал между лопаток прицельный взгляд садовника, такой же жесткий, как и его ладонь.

– Он хороший, он мне как старший брат, – сказала Майя. – И предан как собака. – «Собака или все-таки брат?» – подумал Федор. – На нем все здесь держится. И у него руки прекрасные. Он был контужен в Афганистане, ему трудно говорить. Его мой отец подобрал на улице, представляете? В самом прямом смысле – Сережа лежал пьяный. Отец узнал его – это был тот самый парень, который ограбил его месяц назад – пригрозил ножом и забрал деньги. Папа… необыкновенный человек! Он привез его домой, отмыл, вылечил… Сережа был наркоманом. Он остался в доме, жена отца была против, она его сразу невзлюбила, а мне он понравился… уже хотя бы потому, что она его терпеть не могла. Он стал охранником у папы. Так мы и жили… – Майя замолчала. Потом добавила, вздохнув: – Сейчас уже ни папы нет, ни… ее, а Сережа остался, он мое наследство от отца, единственный близкий мне человек. Он живет в домике для гостей, – она махнула рукой куда-то в сторону, – присматривает за хозяйством.

Они уже подходили к башне, когда нос Федора учуял отвратительный запах разлагающейся плоти. Он задержал дыхание, пытаясь убедить себя, что ему показалось. Снова вдохнул и невольно закашлялся. Мысль, что где-то здесь разлагается труп, была нелепой. Собаки исчезли, и Федору пришло в голову, что они не пошли с ними намеренно.

Майя подошла к башне, набрала на банковском пульте код и распахнула дверь. Смрад оттуда ударил с такой силой, что у Федора заслезились глаза и он невольно отступил.

– Смотрите, разве не чудо! – воскликнула художница, входя внутрь.

Федор благоразумно остался снаружи – да и не поместились бы в кабине двое. Он с порога рассматривал растение с картины, как же его… аморфофаллус! Ну да, аморфофаллус. Мощный пурпурно-красный стержень, жирно лоснящийся, почти одного с Федором роста, победительно торчал из гигантского влажного лилового колокольчика со рваными краями, до оторопи напоминая только что родившееся, еще в родовых пеленах чужеродное и враждебное человеку существо, не то растение, не то гада. Его запах здесь, вблизи, был совершенно невыносим!

– Что это? – пробормотал Федор, стараясь дышать неглубоко.

– Это лилия вуду! – восторженно произнесла Майя. – Ее называют дьявольским языком, змеиной пальмой, цветком смерти… по-всякому. Смотрите, какая сила, какая победительная мощь! Она сидела в земле пять лет и вдруг в этом году выбросила лист. Мне подарили ее, привезли из Таиланда. Редчайший экземпляр, она невероятно большая для нашего климата.

– Странный запах, – заметил Федор, задерживая дыхание.

– Честный запах, – ответила серьезно Майя. – Она говорит: «Любите меня такой, какая я есть». Она не такая, как другие, правда? Розы, азалии, разные пионы… просто цветы, а это – личность! – В голосе ее слышалось странное возбуждение. – Я люблю рисовать эту лилию! Моя любимая модель.

Восторженная речь художницы напомнила Федору университетские лекции по сексопатологии, слышанные много лет назад, а именно – о подавляемой сексуальности. Хотя, признал он тут же, художники – каста особая, к ним с общими мерками не подойдешь.

Полюбовавшись на лилию, они побрели к дому. Федор вспоминал, как осторожно Майя закрывала дверь башни, как набирала код, и удивлялся – неужели у кого-нибудь появится фантазия украсть это чудо? Тут и собак не нужно – всегда можно найти цветок по запаху.

…Обед был накрыт в парадной столовой, как шутливо объявила Майя. Дверь на фотоэлементах раздалась в стороны, пропуская их. Это был большой пустоватый зал с серым мраморным полом, холодным даже на вид, и массивной черного цвета мебелью: сервантами до потолка, в их витринах сверкали пестрые декоративные блюда из майолики, серебро и хрусталь, длинным столом с двенадцатью креслами с черно-желтой полосатой обивкой, невысоким посудным шкафом. На торцах стол был сервирован двумя приборами, букет блеклых сухих цветов в квадратной керамической вазе с бурыми сине-желтыми потеками глазури помещался в центре.

Стеклянная стена, выходящая на север, открывала взгляду зеленую лужайку с колышущейся серо-голубой массой воздушных шаров. Невесомые шторы из сетчатой серой ткани были сдвинуты к стенам, создавая иллюзию открытого пространства. Машка и Дашка в скульптурной неподвижности сидели на траве, наблюдая за людьми в доме.

Пустота, холод, одиночество – так увидел Федор гостиную дома Майи. Он вспомнил ее слова о том, что на кухне уютнее, и понял, что она имела в виду.

Прислуживала им знакомая уже Федору Идрия, и теперь он мог рассмотреть ее хорошенько. Она напоминала мужчину – высокая, большерукая и большеногая, со сросшимися густыми бровями и заметным пушком над верхней губой, но двигалась проворно и бесшумно, как зверь. В черном платье и белом кружевном переднике, с небрежно закрученным узлом тяжелых смоляных волос на затылке, она, не глядя на них, ставила на стол тарелки и блюда. Лишь раз взгляды их встретились – Идрия смотрела в упор прямо ему в глаза. Взгляд у нее был жесткий и серьезный, но неприязни в нем Федор не заметил.

– Идрия прекрасно готовит, – сказала Майя. – И замечательная хозяйка, я не знаю, что делала бы без нее. Нам повезло найти друг друга. Правда, Идрия?

Та взглянула на Корфу, коротко кивнула.

Майя рассмеялась и пояснила:

– Она не понимает, но согласна. Идрия – моя вещь, Федор, она предана мне душой и телом. Идрия! – позвала она. – Ты моя вещь?

Женщина снова кивнула, и снова Майя рассмеялась.

– Сегодня у нас баранина. Баранина в красном соусе – коронное блюдо Идрии. А знаете, чего мне стоило отучить ее от чрезмерного увлечения специями? Она не ест то, что готовит для меня, – на ее вкус, это слишком пресно. Да и вообще, питается одной тушеной фасолью с помидорами и чесноком… – Она с улыбкой смотрела на него. – Мне повезло, Федор, у меня два таких замечательных преданных мне человека, как Идрия и Сережа. Мне вообще везет на хороших людей.

В последних словах Майи Федору почудился намек…

– Терпеть не могу сидеть так далеко! – вдруг воскликнула Майя, стремительно поднялась, схватила свою тарелку и поспешила к Федору. Он вскочил и отодвинул кресло справа от себя. Майя уселась. – Вот так-то лучше! Можно посмотреть друг другу в глаза, правда?

Она, смеясь, глядела на него, и Федор почувствовал, что снова подпадает под ее странноватую магию, возвращается былая легкость их отношений, разрушенная вчерашней сценой в «Белой сове».

– Хотите вина? Или виски? Или, может, пива? Нет, красное вино! У нас же баранина!

И снова они болтали ни о чем. Как ни хотелось Федору спросить о Стелле, он не решился. Захочет – расскажет сама.

Майя рассказывала о своем доме в Чеккано – маленьком городке в самом центре «сапога» [1]1
  Автор имеет в виду Апеннинский полуостров, формой напоминающий сапог.


[Закрыть]на западе.

– Домина громадный, чуть ли не замок, три этажа, двенадцать спален, расположен на холме – вид из окон на виноградники и оливковые рощи сумасшедший! Утром в дымке – просто чудо! Да и днем, когда солнце… Моя мастерская на третьем, ближе к солнцу. Вы непременно побываете у меня, Федор, я приглашаю вас! Зимой у нас выпал снег, это большая редкость, и я заболела ностальгией.

Майя опьянела, лицо порозовело, она поминутно смеялась, подставляя Федору свой бокал, и вертела в тонких пальцах прядь светлых волос.

Бесшумно скользила Идрия, унося тарелки, принося новые, а потом чашки и кофейник. «Как привидение», – подумал Федор. На выцветшем небе полыхали отблески заката – к ветреному дню. Сумерки уже сгущались в доме, но свет пока не зажигали.

– Знаете, Федор, я, наверное, никогда больше не вернусь сюда. Это мой прощальный визит, а выставка – прощальный подарок городу. На память. Вам я тоже хочу сделать подарок – я напишу для вас картину, я уже знаю, что именно. Не отказывайтесь, не принято, это от души! – Она была пьяна, говорила почти без пауз и казалась счастливой.

– А как же дом?

– Дом? Ну, не знаю… как-нибудь. Здесь пока останется Сережа, потом, возможно, найдется покупатель. Не знаю! Меня здесь больше ничего не держит. Ни долги, ни надежды. Мене, текел, фарес! А вы пообещайте, что приедете ко мне в Чеккано. Обещайте, Федор! – Она накрыла его руку своей ладонью.

– Обещаю! – торжественно сказал он.

– Я хотела показать вам озера, купаться уже поздно, да и холодно, но посмотреть можно… Пойдем?

Она смотрела на него в ожидании ответа, в ее взгляде светилось лукавство и что-то еще… Обещание? Ее ладонь все еще лежала на его руке.

Федор представил себе, что произойдет дальше, они вернутся с прогулки затемно, снова выпьют вина, и Майя скажет, что в доме есть свободные спальни и он может остаться… все по законам жанра. Что-то шальное появилось в ее взгляде, она вдруг потянулась к нему и прижалась губами к его рту… Он невольно ответил на поцелуй. Майя обняла его, притянула к себе… Ее жадные губы и язык становились все настойчивее…

У стола вдруг выросла черная тень. Идрия. Скользнула бесшумно, стала столбом над их головами.

– Что тебе? – резко спросила Майя, отшатываясь.

Идрия произнесла фразу по-итальянски, которой Федор не понял. Майя ответила и взмахнула рукой – пошла вон! Идрия, не взглянув на него, вышла.

Майя сидела с опущенной головой.

Тут как гром небесный грянул мобильный телефон Федора. Капитан Астахов закричал в трубку:

– Давай в «Тутси» по-быстрому! Мы с Савелием уже на точке. Скажи итальянке до свидания и вперед!

Федор остолбенел.

– Чего молчишь? Дара речи лишился, философ? Давай! Ждем! У Савелия интересная версия наклюнулась, не терпится обсудить!

– Откуда ты…

– От верблюда! Разведка донесла. Ждем!

– Извините, – запоздало сказал Федор. – Боюсь, мне пора прощаться.

– Это женщина? – спросила Майя в стол, не поднимая головы.

– Нет, это мои друзья… мы договорились встретиться сегодня вечером.

– Понятно… – пробормотала Майя. – Они из полиции?

– Один из них.

– Это из-за той пропавшей девушки? Она не нашлась? Весь город только об этом и говорит.

Федор поразился ее проницательности.

– Нашлась. Ее труп спрятали на кладбище в старом склепе.

Майя закрыла уши ладонями.

– Вы должны ее помнить, она была на открытии вашей выставки, – сказал Федор. – В белом платье и красном жакете, она просила у вас автограф.

– Она?! – На лице Майи появился ужас. – Не может быть! Нет! Бедная девочка!

Лицо ее на глазах посерело, живости как не бывало. Она сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, с закрытыми глазами. На лбу напряглась жилка.

Майя проводила его до калитки. Собак нигде не было видно. Почти стемнело. Ветерок усилился – к дождю, видимо, шары терлись боками, издавая жалобные тоскливые звуки, похожие на плач не то щенка, не то ребенка. До Федора долетел тошнотворный запашок лилии вуду.

– Не забывайте меня, Федор, – сказала Майя, протягивая руку. – Спасибо. Мне с вами очень спокойно. Жаль, что вечер закончился так… неожиданно.

Федор подошел к машине и оглянулся – Майя смотрела ему вслед. Во всей ее поникшей фигуре была такая печаль, что Федор почувствовал угрызения совести за облегчение, с которым покидал гостеприимный дом художницы.