Текст книги "Драконов бастард"

Автор книги: Илья Крымов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Доходимец и заморыш, да, но он не со Стигги и не с Эриге. А еще маг. Это отпугнет остальных.

Тобиус ощутил, что происходит нечто очень неправильное, опасное, что-то, что касается его, но без его ведома или дозволения. Он решил, что нужно немедленно вмешаться.

– Госпожа моя, позвольте заметить, что…

– Тебе не разрешали говорить!

– Прошу прощения.

– Встань, когда я к тебе обращаюсь!

– Может, и реверанс для вас изобразить?

– Что ты сказал?

– У меня на руках едва живой собрат, я дико устал, мне все еще холодно, я голоден, и я не понимаю, почему я должен стоять! Я – магистр! Какого ахога я должен стоять перед хозяйкой какого-то Господом забытого куска земли, промерзлого, полупустого, враждебного всему человеческому?! Укроти свой пыл, погонщица диких баб, пока я не укоротил тебя сам на длину одной головы!

Дурная кровь прилила к его лицу, проявив темные дорожки вен, губы и кожа вокруг глаз почернели, а руки волшебника сжались на древке посоха.

– Не обращай внимания, госпожа, с цивилами [51]51
  Цивилизованные маги, воспринимающие магию как науку и пользующиеся приемами ее жесткого контроля.


[Закрыть]такое случается. Они подвержены злобе и ненависти и могут становиться вот такими, как этот юнец, копят в себе, копят, а потом весь этот гной прорывается наружу потоком грязных слов и злых деяний. Сейчас отхлынет, и он снова превратится в учтивую тряпку.

– Не зли меня, старуха, а не то я твою древнюю тушку на раз выпотрошу, кожу вывешу сушиться, а все остальное скормлю собакам!

Приступ закончился так же внезапно, как начался, и Тобиус приложил ладонь к вспотевшему лбу.

– Он в себе? – спросила Йофрид.

– Теперь да.

– Тогда не будем медлить. – Величественная дева-воительница поднялась с трона. – Ликуй, герой, ты вскоре получишь свою награду!

– Какую еще…

– Награду, обещанную тому, кто одолеет чудовище! Ты единственный, кто выжил, увы!

– Но… я действовал безвозмездно, как и было оговорено!

– Орза, он что, совсем ничего не понимает?

– Похоже на то.

– Объясни ему. – Конани со вздохом плюхнулась обратно и стала скучающе накручивать рыжие локоны на палец, смотря куда-то в сторону.

– Несколько лет назад, – старуха подползла к Тобиусу, – чудовище впервые напало на наши западные поселения. Мы многих потеряли, пытаясь убить его. Я не смогла этого сделать. Положение было печальным, но прозорливый и острый ум даже из такого может извлечь пользу. Мы решили, что тварь послужит нам. По сложившейся традиции к конани постоянно сватались женихи с Черепа Дракона и Рога Дракона. Это было очень утомительно и совсем нежелательно. Просто так отказывать им конани тоже не имела права, и мы решили…

– Скармливать женихов чудовищу под предлогом совершения подвига, пока у них не пропадет охота, я уже понял.

– Или же пока не найдется кто-то достаточно сильный, кто избавит Ору от этого проклятия. Мы думали, что этим «кем-то» станет Балахас Ердевинд или, на худой конец, Монго Бусхенглаф. Оба великие воители и славные герои…

– И вам не стыдно? Вы убивали невинных людей, чтобы…

– Ой, да заткнись ты, дурак, – ухмыльнулась старуха, – большинство из этих «невинных» были отъявленными головорезами, убийцами, преступниками и авантюристами. Думаю, на юге лишь порадовались тому, что эти отбросы не вернутся обратно. Другое дело Монго и Балахас, у них осталось много влиятельной родни.

Тобиус скрипнул зубами и подумал, что стоило бы рассказать этим дурным бабам, чтоза тварь заползала в эти стены и ктомог стать новым конаном Оры. Зло притягивает зло, каждый злой поступок должен быть наказан, и возможно, кромараг, надевший корону, – это как раз то, чего они заслуживали…

– Но так вышло, что героем оказался ты, о тщедушный южный волшебник!

– Я не…

– Недостоин! Да! К сожалению! Однако, заняв место конана, ты закроешь его ото всех прочих соискателей, которых станет больше теперь, когда монстр мертв! Ты – маг, это послужит весомым аргументом к твоему новому статусу! Таким образом, обещания будут соблюдены, и нам не придется терпеть скорого наплыва родственничков какого-нибудь жениха, которые попытаются установить в Карденвиге свои правила! Довольно! Я служила трем конани, и каждый раз после свадьбы сюда являлись наглые надменные мужчины с Эриге или Стигги, которые мнили, что вправе на что-то влиять! Это Ора! Это царство женщин!..

– Я этого не сделаю.

Старуха, набравшая было воздуха в грудь, чтобы возвестить еще что-нибудь столь же громкое, осеклась.

– Что это значит?

– Я – волшебник Академии Ривена. Мы не заводим семей. Мы не вступаем в браки.

– Глупец, – с презрением выплюнула Йофрид, – ты думаешь, мне нужен такой муж, как ты?! Брак будет простой формальностью! Закрой своим именем место конана и убирайся куда глаза глядят!

– Нет!

Ее густые брови поднялись на гладкий лоб, не испорченный морщинами раздумий.

– Объяснись!

Тобиус медленно вдохнул и выдохнул, перебирая в голове все причины ответить категорическим отказом на это несуразное предложение, которое как-то взбрело в головы двух взбалмошных баб – старой дуры, которая уже впадала в маразм, и дуры помоложе, которая не привыкла думать своей головой, а только мечом махать и могла.

– Мы – ривенские маги – лучшие в Вестеррайхе. Мы сохраняем это заслуженное первенство лишь потому, что ревностно следуем древним традициям и законам магии. Основатели Академии постановили, что волшебнику не нужна иная семья, кроме Академии. Поэтому мы не берем на себя каких-либо обязательств, которые могли бы стать выше нашего долга перед Академией. Поэтому я никогда не свяжу себя узами брака. Ни с кем, даже с владычицей Челюсти Дракона, даже ради чистой фикции. Засим у меня все. Ора освобождена, я исполнил все, что обещал, завершил свою миссию. – Волшебник взгромоздил на плечо бесчувственное тело собрата по Дару. – Следующую ночь я буду вынужден переждать под крышей Карденвига, а завтра отправлюсь к Седому морю. Прошу выделить мне отдельное помещение, где я смогу разместить своего собрата и должным образом проследить за его состоянием.

Именно так, и никак иначе, волшебники Ривена всегда держали политический нейтралитет, если вопрос не касался благополучия страны и воли короля. Они никогда не вмешивались в межгосударственные отношения, не предлагали своих услуг за плату или безвозмездно. И потому абсурдная идея правителей Оры использовать волшебника как политическую ширму не имела никаких шансов на воплощение. В конце концов, если бы архимаги узнали о чем-то подобном, Тобиус, скорее всего, потерял бы посох и провел остаток своей жизни, обучая неофитов зажигать свечи взглядом.

Тобиус изрядно устал, проведя более дюжины сложных целительских ритуалов над немощным телом собрата. Он откинулся в огромном кресле лишь после того, как больного перестал бить смертоносный озноб. Само то, что маг все еще дышал, было чудом, происходящим из его магической природы. Пережив несколько противоестественных трансформаций, нормальный человек не ушел бы от Молчаливого Фонарщика, [52]52
  В Вестеррайхе и некоторых прочих частях Валемара персонификация смерти представляется людям как фигура в черном балахоне, сжимающая костлявыми пальцами шест, на котором висит одинокий фонарь. Души умерших следуют за светом этого фонаря во мраке и попадают туда, куда им д олжно попадать.


[Закрыть]но волшебники Ривена все как один являлись мутантами – и оттого обладали более обширным запасом жизненных сил.

Разглядывая мерцание светящихся завитков магии, Тобиус думал о том, как сейчас в Хог-Вуде. Он скучал по дому, по деревне Под-Замок, по уютному маленькому замку Райнбэк, по своей башне… по людям он тоже скучал. А еще по теплым зимним вечерам в зале трактира «Под короной», где Томас Бэйн, человек с золотой душой и тысячей баек, всегда готов был налить кружку пива и поддержать беседой веселую компанию. Он скучал по зычному голосу генерала Бальдена, который муштровал замковый гарнизон со словами «Так на скаковых белках ездят только уроды!». Скучал по… даже по брату Марку, а ведь брат Марк… это брат Марк. И если быть совсем искренним… искренним очень глубоко в душе, там, где никто и никогда не узнает, Тобиус скучал даже по Хлое.

Перебирая в памяти лица людей, которые для него много значили, волшебник уснул. Но сон его не полнился ни светлыми воспоминаниями, ни приятным спокойствием. Шепчущий вернулся в клубах черного дыма, которые поглотили сознание Тобиуса, алые буркалы зажглись и пронзили волшебника насквозь.

– Дай мне ключ к своей душе, – зашептал он.

– В тысячный раз нет! Сгинь! Исчезни! Тебя нет здесь! Все твои обелиски остались на юге!

– Куда бы ты ни шел, где бы ни прятался, я все равно отыщу тебя, волшебник. Прими мои дары и отопри мне двери в этот мир.

– Никогда! Такому, как ты, не место в Валемаре!

– Пусти меня в свою душу, а я взамен одарю тебя несметной силой.

– Ни за что!

– Я вечен. Все время мира в моем распоряжении. Ты же смертен, и с годами я подточу твою волю. Покорись мне сейчас – и будешь вознагражден.

– Я скорее умру!

Из мрака потянулись руки, которые сжали горло Тобиуса и схватили его за предплечья.

– Ты понесешь мою волю в мир, я заставлю тебя…

Серый магистр вырвался из объятий сна с надрывным сипением, пот тек по его лицу, щипал глаза, и хотя он уже не спал, черные руки продолжали сжимать его глотку. Тобиус коснулся шеи, но ощутил только прикосновение к собственной коже. Волшебник продолжал дышать, но ему казалось, что он задыхается… а еще руки словно онемели. Сигналы проходили по нервным волокнам, пальцы сжимались, осязание никуда не делось, но в руках словно поселилась та колючая немощь, которая появляется в онемевшей конечности. Прошли долгие секунды, прежде чем он понял самое ужасное: все заклинания в голове погасли. Все, что он носил в себе, исчезло, и он ослеп. Глаза мага видели каменные стены, увешанные шкурами, устланный ими же пол; уши слышали завывание бессильного ветра за маленьким окошком и дыхание спящего собрата по Дару. Но Тобиус больше не видел потоков магической силы, которые пронизывали мир, он не слышал отголосков пульса земли, из которой были добыты камни Карденвига. Он больше не видел и не слышал ничего, что было неотъемлемой частью его жизни как волшебника с самого детства, он потерял все, что возвышало его над простыми смертными. Магия исчезла.

Тобиус уже набрал воздуха в грудь, чтобы завопить от первобытного звериного ужаса, но дверь его покоев слетела с петель, и в проем стремительно и грациозно, как мурз, заскочил воин.

Маг схватил свой жезл, размахнулся и ударил. Треснул и развалился на куски щит, а его хозяин вылетел в коридор.

– Ко мне! – крикнул Тобиус.

Спокойно лежавший на полу мимик подскочил и прыгнул к хозяину на левую руку, изменил форму, став большим треугольным щитом.

Сквозь проем в комнату ворвались женщины с оружием. Маг бросился на них и стал крушить щиты и кости тяжелым жезлом, мимик хорошо защищал его левую руку, время от времени выбрасывая вперед щупальца с кривыми когтями. Кричащих раненых воительниц Тобиус вышвыривал прочь и вступал в бой с теми, которые еще не получили свое. Он дрался с отчаянием крысы, загнанной в угол, свирепо и безоглядно. Получив короткую передышку, волшебник сжал зубы покрепче, чтобы не застонать от боли в распоротом плече и кровоточащем порезе на груди. Ему повезло: могли бы и голову отрубить.

– Потом всех подлатаю, – послышался дребезжащий старушечий голос, – ничего без меня не можете! Ползите прочь отсюда, бесполезные девчонки! Эх…

Старуха прошла в комнату, тяжело опираясь на свой посох.

– Ну что, доходимец, допрыгался? Положи жезл и стряхни эту дрянь с руки.

– Я положу этот жезл на твой череп!

Старуха усмехнулась, показывая острые клыки.

– Спеленала тебя раз, спеленала второй раз. Могу и третий. А ты говорил, что не смогу, доходимец.

– Убери!

– Смешной. Глупый и смешной. Ты дурак, и уж поверь, тебе об этом еще не раз скажут!

Тобиус бросился на Орзу с твердым намерением убить снежную колдунью. Все мысли о ценности человеческой жизни и отвращении к такому тяжкому греху утонули в море страха и ненависти. Сила, с которой волшебники дорожат своим Даром, сравнима лишь с силой материнской любви, и он бы пошел на все ради возвращения бесценной пропажи.

– Замри, – небрежно выплюнула старуха.

Тело отказалось слушаться, и серый магистр рухнул на истоптанные шкуры, расшибив скулу. Его немедленно обезоружили и связали. Сгибались сведенные судорогой конечности плохо, но разозленные орийки не церемонились, причиняя сильную боль.

– Тащите его к остальным, только в отдельную яму.

– А с хворым что делать?

– Не твоя забота, Бринхилд, он для нас не опасен. Желтоглазого молодчика разденьте донага – нельзя, чтобы на теле остался хоть один артефакт. Пусть померзнет.

Чтобы снежная крыса приблизилась к тебе достаточно близко, нужно быть похожим на труп. Это Тобиус уяснил на шестой день своего заключения, шестой день без пищи и воды.

Чтобы быть похожим на труп, надо лежать на ледяном полу, не дышать, не двигаться и смердеть. Смердеть было легче всего, поскольку отхожего места к ледяной яме не предусмотрели. Крысы осторожничали – они жили и плодились в застенке, наверное, веками и успевали подъедать узников, прежде чем их промерзшие трупы выволакивали надзиратели. Первые дни «охоты» поймать крыс чистым способом не удавалось, приходилось бить их и подъедать ошметки. Но позже он стал достаточно ловок и… голоден, чтобы ловить их голыми руками и сворачивать шейки. Потрошить тушки без ножа оказалось трудно, а чтобы ловко орудовать осколком льда, нужно было еще наловчиться. Сырая крысятина поначалу плохо шла, но после третьей недели заключения желудок пообвык и переваривал мясо вместе с костями. К сожалению, его не хватало. Чтобы подманивать новых крыс в камеру, приходилось использовать останки пойманных. Крысы были умными тварями и прекрасно знали, где их поджидает опасность, а потому приходили довольно редко. Приходилось есть ледяных пауков. Этих изящных тварей в застенке водилось куда больше, они ползали по стенам, вили инистую паутину и не очень быстро убегали. Похрустывая ими, Тобиус радовался, что паучий яд разрушался желудочными кислотами, и думал о том, как же все-таки великолепна природа, как она приспосабливает живых существ к условиям любой враждебной среды. Несколько раз его, конечно, кусали, и тогда он впадал в оцепенение, но с каждым разом действие яда становилось слабее. Возможно, для нормального человека любой такой укус стал бы приговором, но Тобиус и в прежние времена неоднократно травился, поскольку усиленно изучал зельеварение. Это и способность мутировавшего тела лучше разлагать токсины помогли ему выжить и выработать иммунитет.

Если Тобиус не занимался добычей пищи, то забирался в угол, прислонялся голой спиной к ледяным стенам и сжимался в комок. Порой на него нападал очередной приступ безумного гнева. Тогда он почти терял рассудок и бросался на стены и дверь, проклиная своих тюремщиков и суля им страшную месть. Завершался приступ рыданиями бессильной злобы лежа на полу. Истощение сделало приступы частыми и очень острыми, оковы самообладания, в которых волшебник старался держать свой рассудок, таяли, а безумие подкрадывалось из темных уголков подсознания все ближе и ближе. Наставники в Академии учили, что разум волшебника гораздо шире, гораздо открытее для мира, это позволяет пользоваться Даром, но и ослабляет духовную броню носителя. Там, где темный пейзанин не получит никаких ментальных травм, волшебник может полностью лишиться рассудка, если не будет держать себя в руках. Клетка самоконтроля рассыпалась, безумие, вызванное муками, росло, как и отчаяние. Гнев рос, а зубы выпадали.

Порой он часами повторял имя Керубалеса, надеясь, что недавно обретенный соратник сможет помочь ему. Но великан огэбо не появлялся, и стены ледяной тюрьмы не рушились. Зато Шепчущий был рядом постоянно. Нет, он больше не являлся Тобиусу во сне, не проявлял себя иными путями, но волшебник знал, что эта разрушительная сила таится где-то рядом и выжидает, тихо радуясь его, Тобиуса, страданиям. Правда, временами у мага случались прояснения разума, тогда он понимал, что захвачен паранойей и собственные страхи пленяют его не хуже ледяных стен темницы.

Часами волшебник неотрывно смотрел на свои руки, на светящиеся линии и узелки, окутывающие предплечья наподобие частой сети или тончайшего шатрадского кружева. Ошейник из таких же кружев прочно сидел на его шее. Он не видел этого ошейника, но точно знал, что он там, потому что наблюдал эфемерную ниточку, соединяющую наручи, и видел две других ниточки, которые тянулись от них к его шее. Все, что осталось от его магического зрения, – это возможность видеть нити заклинания, вплетенного в его тело.

Поддевая эти потоки энергии отросшими ногтями, волшебник мог передвигать их. Поначалу он чересчур легкомысленно относился к этой возможности, тянул за разные ниточки наугад, они передвигались, одни узелки развязывались, другие завязывались, казалось, все это не имеет значения, пока однажды он не совершил непонятной для себя самого ошибки, потянув нити так, что узелков стало больше… какая же то была боль! Несколько минут он корчился и хрипел, даже выть не мог, а потом все вновь стало как прежде. С того момента Тобиус изучал свои оковы, следя за тем, как переплетаются нити. Он пытался сосчитать узлы, но сбивался то после седьмой тысячи, то после десятой. И все они были взаимосвязаны – потянешь за одну нить, и вся паутинка придет в движение. А там уж либо путь к свободе, либо новое затягивание удавки, которое его добьет.

По отсветам на потолке, едва просачивающимся через крошечное духовое отверстие наверху, волшебник упорно считал дни и ночи Оры.

Заканчивался третий месяц заточения, волшебник думал, что наступил фебур, но не был уверен. Его внутренний хронометр, обычно не дававший сбоев и точно отсчитывавший время, постепенно начал сбоить, числа путались в его памяти, хотя прежде держались там крепко. С той же вероятностью могло статься, что уже давно наступил мархот или эпир. Чувство реальности почти покинуло его, остались лишь дни, ночи и ледяные стены. Тобиус держался. Он ел крыс с пауками, сыпал проклятьями, выл от тоски, но еще он изучал свои руки, запоминая наизусть расположение узлов, а мысль о мести стала единственным, что грело его в этом ледяном чистилище. Маг почти забыл звуки человеческого языка, глаза его привыкли к густому полумраку, а тощее тело перестало чувствовать холод. Порой он забывался тревожным сном, а проснувшись, видел, что нарастающий на стенах и полу лед нарастал и на нем. Узилище пыталось поглотить своего узника.

Однажды Тобиус поймал на удивление упитанного крыса. Тот отчаянно кусался и царапался, рвался к свободе всеми силами, но в конце концов устал и притих. У волшебника появился питомец. Пришлось кормить новый рот, но оно того стоило. На останках собственных сородичей крыс пух довольно быстро. Он привык к хозяину, с удовольствием принимал пищу из его рук и даже научился некоторым фокусам. Малая подвижность и дармовая еда позволили крысу нагулять жирку. А потом Тобиус свернул ему шею и обильно поел. Заканчивая свою трапезу, маг думал о том, что не следовало давать питомцу имя. Все же он знал, чем закончатся эти непродолжительные отношения. Отчего-то оставшийся от трапезы хвостик Скакуна, который Тобиус теребил в руке, развеселил его. Приступ истерического смеха закончился кровавым кашлем, а дальше последовал тяжелый сон.

То была особая ночь. Четвертый месяц заточения минул… или пятый, Тобиус уже не знал. Близившийся рассвет готовился ознаменовать его освобождение. Ночь заканчивалась, заканчивались и узелки. Без устали работая длинными изгрызенными ногтями, волшебник натягивал нити и распутывал узелки. Наконец один из наручей исчез, и с тихим шелестом вся структура заклинания распалась.

Торжествующим криком экстаза волшебник поприветствовал свою потерянную силу, поприветствовал новые краски и звуки, которыми наполнился мир. Он вновь слышал сердцебиение мироздания, голоса камней, шепоток духов коварной изморози. Он вновь был магом.

– Керубалес.

– Прости меня. Я слышал и видел все. Но без твоей магической силы я не могу являться в Валемар. Прости меня, я такой бесполезный, такой глупый! Я подвел тебя, не успел предупредить… я самый медлительный…

– Оставь это, брат мой. – Тобиус поднялся на тощие синеватые ноги, покачнулся от головокружения, но улыбаться не перестал. – Если я дал себя пленить, это только моя вина. Открой мне дверь.

Из пола высунулась фаланга огромного пальца и продавила дверь наружу, в узкий коридор. Тобиус впервые за долгое время покинул свое узилище. Он направился по проходу во льду и камне, шепча словоформулы и складывая пальцы в магические знаки. Практики не хватало, промерзшие конечности плохо слушались, но он был упорен и старателен. Из соседних камер доносились голоса, взволнованные крики. Кто-то даже называл его имя, но магу было не до того. Смяв троих стражей телекинезом, он подобрался к большой, окованной железом двери. К этому моменту заклинание было готово и начало действовать – тощее изможденное тело наливалось силой, на глазах менялись мускулы, скелет, маг рос, становясь все громаднее.

Гигант, вырвавшийся из ледяной кишки, пылал оранжево-красным светом внутреннего жара, волосы ему заменял огонь, а глаза сверкали как сгустки плазмы. Лучи восходящего солнца первыми поприветствовали его.

Тревога поднялась тот же час, все защитницы Карденвига облачались в броню, хватали оружие и сыпались из казарм. Тобиус шел медленно, давая им увидеть его в облаках молочного пара от тающего под ногами снега. Он слышал, как жар, поднимающийся от его тела, вступает в схватку с ледяными ветрами Оры, он смеялся над стрелами, сгоравшими, не успев прикоснуться к нему, и над воительницами, которые падали, скошенные тепловым ударом, едва приблизившись на расстояние в три десятка шагов. Он шел по камням, трещавшим от его жара, благословенное тепло переполняло его, и это было прекрасно.

– Где ты? Пришло время исполнять обещания, а я многое успел пообещать тебе, пока вмерзал в лед!

Он прикоснулся к воротам чертога, испепелив древесину и расплавив металл. Зал пиршеств пустовал. Тогда Тобиус вышел обратно и направился к оленятням. Животные бесились, чувствуя его приближение, а он слушал и считал их голоса. Мало. Не больше десятка оленей, хотя в денниках могло поместиться гораздо больше животных. Конани не было в Карденвиге, она уехала куда-то вместе с дружиной.

Маг закричал от разочарования, а когда крик иссяк, опустил руки и втянул носом воздух, принюхиваясь. Быть может, правительницы и не было в Карденвиге, но ее советница – была. О да, сгусток пульсирующей морозной силы представал перед чарами Истинного Зрения сквозь стены продолговатого дома на высоких опорах, который окружала низкая деревянная оградка.

– Старуха!

Он одним прыжком преодолел расстояние в полсотни шагов и обрушился на дом, ютившийся под крепостной стеной, сорвал крышу и оказался внутри языческой молельни.

Белая Бабушка сидела на коленях возле грубо обтесанной ледяной глыбы, над которой мерцали голубоватые огни. Пустые глазницы волчьих, лисьих, медвежьих и заячьих черепов, насаженных на шесты вокруг, взирали на нее, слушая тихую молитву. За спиной Орзы пылал ужасный жар, но она будто не чувствовала этого. Кряхтя, старуха поднялась с колен, прежде чем вода от тающего алтаря успела к ней подобраться.

– Как ты вырвался, болезный?

Тобиус издал рокочущий рык:

– Умом и терпением, благо времени было вдосталь! Я убью тебя!

– Молодые, вы такие прыткие…

Старуха взмахнула рукой, подвешивая в воздухе нить с шестью нанизанными на ней сосульками. В следующее мгновение шесть Ледяных Копий врезались ему в грудь, пронзая раскаленную кожу. Земля дрогнула, когда гигант, выброшенный из полуразрушенной молельни, рухнул на камни двора.

– Сидел бы ты лучше тихо, доходимец, – прошамкала Орза, взлетая.

Тобиус поднял руки, и небо над Карденвигом наполнилось потоками ревущего огня, направленными к Орзе. Но старухи на прежнем месте уже не было, она юркой куницей нырнула вниз и атаковала его Ледяным Тараном. Страшное заклинание ударило гиганта в живот длинным ледяным стержнем размером с древесный ствол, а потом раскололось на тысячу осколков и во множестве мест распороло кожу Тобиуса.

– Я растоплю твой мир в огне, старая тварь! – взревел он, истекая потоками кипящего пара.

– Сначала я сброшу на тебя айсберг, желтоглазый недомерок!

Орза закрутилась снежным вихрем, сыпля смертоносными осколками льда. Часть ее атак просто таяла, попадая в поле раскаленного воздуха вокруг огненного гиганта, но другая часть достигала цели и наносила слабые повреждения. Чтобы спасаться от его прямых атак, волшебница постоянно перемешалась по Карденвигу. Тобиус же швырял свое тело вперед со скоростью пушечного ядра, крушил постройки и испепелял все, с чем соприкасался. В ином обличье магические способности Тобиуса сильно урезались, но возрастала его власть над огнем, подпитываемая ненавистью и яростью. Одним прочтением заклинания Топор Шааба он метнул сразу три ревущих снаряда, а Огненные Копья летели из его рта, оставляя глубокие раны на крепостных стенах. Белая Бабушка укрылась в Сфере Ледяного Мрамора, а затем, бросив еще горсть простых боевых заклинаний, отлетела подальше.

Пока раны, нанесенные Орзой огненному гиганту, зарастали, старуха сорвала со своего посоха одно из причудливых ожерелий с пучками сушеных трав, грибов, разными камушками и мумифицированными мышиными лапками. Она поднесла ожерелье к лицу, что-то коротко шепнула и швырнула его в снег. Оттуда немедленно, словно подснежники по весне, полезли крохотные фигурки. Снежные фетиши – порождения дикой магии.

– Что это? Големы-лилипуты? Ты совсем ополоумела, старая?!

Но Орза в ответ лишь тихо прошептала:

– Как комочек снега, катящийся по склону.

Фетиши немедленно начали расти. Они вбирали в себя весь окружающий снег, который еще не успел растаять, и в мгновение ока достигали трех человеческих ростов. Тобиус бросился в бой. Противников стало больше, но они все еще были лишь снегом, а он источал жар раскаленного гномского горна. Огненный гигант расправился с ними за неполную минуту, но этого оказалось достаточно, для того чтобы Орза завершила магический рисунок костяным кинжалом.

– Эльбехельмарук, к вою прибавится вой! Туаханзаа, стылыми спинами белых сугробов!

Старуха сунула ладонь в поясной мешочек и вытащила оттуда пригоршню волчьих клыков. Она швырнула их прямо в рисунок, линии которого тут же засветились ярче, и из них, словно из врат иного мира, полезли огромные белые волки. Те звери имели сапфировые глаза, синие языки и сабельные клыки, их дыхание источало мертвящий хлад, а мокрые камни там, где они ступали, покрывались мохнатым инеем.

– Разорвите его!

Стая набросилась на него, оглашая Карденвиг злобным лаем. Тобиус метнул одно Магматическое Копье, второе, а потом его свалили с ног обжигающе холодные туши. Он свирепо отбивался, но волки вцепились в его руки и ноги, рвали его грудь и тянули синие пасти к его горлу. Маг резко крутанулся, переворачиваясь и давя чудовищ тяжестью своего тела, выплюнул несколько ударных струй огня, оторвал голову одному зверю – она тут же распалась тающим снегом. Несмотря на тяжесть, сковывающую руки, Тобиус сотворил шесть магических печатей и окружил себя плащом огня, который уничтожил призванных монстров. Продолжая подпитывать этот плащ собственной силой, он сотворил длинный огненный посох, чтобы сражаться привычным оружием, но было уже слишком поздно.

Пока снежные волки занимали его, Белая Бабушка провела ритуал Единения с Воздухом. Она слилась воедино с одной из первостихий и перевоплотилась в образ парящей девы-воительницы. От старой уродливой оболочки не осталось ничего, вместо Орзы на мага взирала величественная дева в доспехах, при круглом щите и с длинным копьем. Ее распущенные волосы колыхались, словно их ласкал нежный бриз, в то время как ее призрачный плащ развевался как при ураганном ветре. Воительница подняла копье и метнула его, да так, что порыв ветра едва не сломал Тобиусу спину. Новое ветряное копье появилось в ее длани, и Орза устремилась вниз пикирующим ястребом. Тобиус выбросил вперед огненный посох, и ее щит треснул, а ее копье вошло в его грудь, пройдя лишь немного правее сердца. Боль разорвала его тело, огонь, бывший его естеством, поглотил сгущенный в копье кислород, пламя взорвалось в грудной клетке, а Орза успела сбежать с потоком стылого ветра.

Тобиус упал на колени, зажимая глубокую рану, из которой хлестала плазма, в то время как колдунья создала себе новое копье и новый щит. Она устремилась вниз, целя в пульсирующий комок магической силы, который был основой заклинания Огненный Гигант, преобразившего Тобиуса. Обратив мага обратно в человека, она бы расправилась с ним играючи. Когда острию воздушного копья осталось всего ничего до сердцевины заклинания, южанин распахнул рот, до предела высовывая язык, и исторг поток белоснежного огня. С оглушительным визгом боли и ужаса колдунья пала на оплавленные камни в своем прежнем обличье. Белый драконий огонь разодрал ее воздушную ипостась, вернув старуху в бренное тело.

Тобиус стоял на коленях, тяжело дыша и истекая кровью, горячей как магма. Развороченная грудь его медленно зарастала, мускулы и кожа наращивались на черных как обсидиан ребрах, сами ребра срастались заново, закрывая сердце. Мощь утекала из тела, мышцы-валуны иссыхали, пышущая жаром оранжево-красная кожа тоже бледнела, пламя на голове превращалось в волосы, и огнедышащее чудовище вновь превращалось в слабого истощенного человека. На его груди появился шрам длиной в ладонь – все, что осталось от раны, которая чуть его не погубила. С трудом, едва ли не теряя сознание, он встал с колен и зашаркал к поверженному противнику, подобрал посох с лисьим черепом и кинжал из моржового клыка. Орза лежала неподвижно, казалась мертвой, не дышала, но огонь жизни в ней все еще теплился. Тобиус посмотрел на морщинистое одутловатое лицо, перекошенное от мучений. Все ее морщины проявились очень четко, одна из толстых белых кос сгорела, большая часть правой руки стала сплошным ожогом, от нее осталась почерневшая культя.

Тобиус сжал трофеи и в мгновение ока развоплотил их. Посох и нож истаяли, оставив после себя лишь несколько крупиц ярко сияющего вещества, белого, подернутого слабой синевой. Эти крупицы напоминала самородки, вымытые из речной гальки, такие маленькие, но такие ценные. Волшебник заключил их в кулаки и втянул их силу в себя. В его ладонях зажглись нежно-голубые бутоны живого подвижного льда. Зрелище было чарующим – живой лед. Цветки вытянулись, приняли острую клиновидную форму и застыли в образе кинжалов, источающих морозный дымок. С ними Тобиус навис над Орзой и замер.

– Что же ты медлишь? – спросила она надтреснутым голосом через долгие мгновения.

– Решаю – жить тебе или умереть.