Текст книги "Запасный выход"

Автор книги: Илья Кочергин

Так что откажемся от подробных портретов и изображений. А то вдруг какой-нибудь человек решит воспользоваться этим аварийным выходом, но его смутит то, что у меня, например, сорок четвертый размер обуви, а у него всего лишь сороковой.

Конечно, ему-то легко, скажет этот человек. Мне-то с моим сороковым за ним не угнаться, и красивая любимая женщина не станет такого коротколапого любить так долго, а уж тем более не станет жить в деревенском доме, ходить в деревянный сортир на улице и мыться в бане вместо душа.

Не будем же помогать людям изобретать себе непреодолимые трудности.

Но вот коня вполне можно попробовать описать. Даже интересно.

Хотя я не уверен, что это получится, поскольку я не разбираюсь в конях. Такое бывает даже у тех, кто в молодости проводил дни и ночи в седле, даже спал в седле пьяный всю дорогу от Язулы до Нижнего Кулаша, а потом свалился, когда Айгыр остановился у коновязи пастушьей стоянки. Не разбираются люди. Мы просто ездили, седлали, расседлывали, ловили, кормили, даже лечили, но не особенно пытались увидеть этих забитых мирных животных, вглядеться в них.

Но все же я робею. Я никогда не был увлечен лошадьми, и мне не хватает наблюдательности. Автомобилист со стажем, я, например, до сих пор не умею различать модели «Жигулей» и большинство автомобилей остаются для меня разноцветными машинками.

Поэтому прежде всего снимаем с полки книжку под названием «Лошадь в традиционной практике тувинцев-кочевников», автор ее – Вячеслав Даржа. Открываем восьмую главу под названием «Опознание лошадей» и узнаем, по какой схеме делается описание, позволяющее опознать коня человеку, никогда в жизни его не видевшему. Это списочек из восьми пунктов. Правда, автор тут же отмечает, что знания о подлинном умении описывать лошадь сегодня частично утеряны.

Ладно, будем описывать как сможем.

«Традиционно описание лошади начиналось с наиболее крупных, заметных издалека, броских признаков с переходом к описанию деталей, рассмотреть которые можно было лишь приблизившись к лошади».

А вот и сам список:

«1. Начиналось оно (описание) с габаритов лошади и возраста, часто с употреблением образных сравнений. Например, “старый крупный конь, жирный, как рыба”. Или “высокая молодая кобылица с длинными ногами, худая, как велосипед”».

Ну что же. Двадцатиоднолетний конь буденновской породы Белфаст, с виду суровый, как отставной военный. И выправка такая, военная.

По случаю приезда к нам коня я прочитал, что пишет о лошадях Аристотель. У него есть утверждение, будто у пигмеев и лошади малы. Так вот, если характеризовать величину Фени, то можно сказать, что он вполне соразмерен мне. И если бы я сел на него верхом, то не производил бы комического впечатления. А вот когда я ездил на Саврасом и на Малыше, то в зимнее время ноги постоянно чертили по сугробам.

«2. Масть с описанием наиболее броских деталей».

Гнедой с узкой белой звездочкой чуть повыше глаз и белыми носочками до путового сустава на всех ногах, кроме левой передней. Но и это вам, наверное, мало поможет: беда в том, что масть одного и того же коня кажется разной в зависимости от сезона, возраста, здоровья, упитанности, сырости или сухости шерсти, освещения, мне кажется, даже от твоего настроения.

«3. Половозрастное название лошади».

Мерин. Этот пункт – самый легкий.

Но должен сказать, что стоит иногда к нему подойти и сказать несколько добрых слов, как этот мерин достает свое большое черное хозяйство и порой даже похлопывает им, напрягшимся, по своему животу. Говорят, мерины вполне могут заниматься любовью с кобылами. Аристотелю вообще кажется, что лошадиный род по природе склонен к любви, и самым похотливым животным из всех самцов и самок является, после человека, лошадь.

«4. Описание доминирующего аллюра».

Кажется, галоп.

«5. Описание тавро».

Слева на холке за лопаткой 18, под ним 01. А правее между ними буква К, над которой как будто титло – то ли птичка, то ли волнистая линия.

Таврят сейчас на родном Фенином заводе имени Первой конной армии не так, как это описывается и показывается в вестернах. Там теперь не раскаляют железо, перед тем как прижать его к шкуре, а остужают в жидком азоте.

«6. Подробно характеризовались голова, туловище, ноги, хвост, грива, особые приметы».

Вот тут мне не обойтись без помощи Абая, который, кажется, разбирается в этих тонкостях. Не того Абая, который учил меня косить в Ташту-Меесе, который проработал тридцать лет лесником на заповедницком кордоне в самом красивом месте на Земле, а другого, отстоявшего от моего Пойдона Сопроковича Марлужокова на сто лет и почти тысячу километров, – казахского поэта Абая Кунанбаева, написавшего стихотворение «Описание коня». Такого, что автор его «жаждет к юрте привязать». Думая о нем, поэт «изнемогает». Наверное, это хороший конь, и можно сравнить его стати с Фениными. Я даже нашел в интернете подстрочник вместо поэтического перевода, решив, что подстрочник точнее.

Челка лохматая, уши, как метелки камыша на ветру.

Челку не могу назвать особо лохматой, а вот уши – тут вроде совпадает. Это приятно. Хотя что касается ушей, мне больше нравится сравнение в одном из якутских олонхо – «словно лыж тунгусских концы, поставленные торчком, – чуткие уши его».

Шея гладкая (баранья), глазницы глубокие.

У меня все же скорее ассоциации не с бараньей, а с лебединой шеей, я имею в виду лебедя-шипуна, а не кликуна. О глубине глазниц мне трудно судить.

Челюсть узкая, заячья. С выдвинутой надбровной дугой лоб сайгачий.

Никогда в жизни не рассматривал пристально заячью челюсть. Гугл на запрос «заячья челюсть» выдает картинки заячьей губы и волчьей челюсти у человека, а заодно предлагает мне ознакомиться с такими дефектами, как лопоухость и третий сосок.

Лоб Фени вроде бы похож на лбы сайгаков на картинках. Но не более чем на лбы нагугленных зебр, косуль или ослов. Вот что значит – глаз не наметан.

Ладно, поехали дальше.

Изгибом, как речка, загривок, с воронкой у темени.

Тут более или менее похоже. Изгиб загривка можно сравнить с изгибом нашей речки возле Поповской купалки.

Нос, как у горного козла, губы большие вислые, зубы удлинены.

Гуглил портреты горного козла – носы, по-моему, совершенно непохожи, по крайней мере в фас. И губы у Фени не вислые. Является ли это недостатком? А с вопросом о зубах вылезла информация, что богатырский конь еще одного Абая, Абая Гэсэра в бурятском эпосе, имел зубы длиной в три пальца. Наш конь по этому параметру явно не богатырский.

Крепкие ребра, сильный хребет.

Думаю, тут все в порядке, раз он взял столько медалей в соревнованиях по конкуру.

Мышцы шеи выпуклые, перекатываются, переливаются.

Ок.

Грудь вислая, как у насытившегося беркута.

Здесь опять неудача. Может ли вислая грудь быть достоинством? И опять проблема с картинками насытившегося беркута. Множество разных изображений, но трудно на них определить степень насыщения птицы.

Мошонка толстая, мясистая.

Мошонки нет.

Какое-то малопродуктивное занятие. Этот список и подстрочник стихотворения, как у меня часто бывает, уже поднадоел мне. Не будем добираться до восьмого пункта и до конца стихотворения.

И проблему я вижу в том, что все эти описания, как и строчки из Бабеля в главе «Июль», как-то не соответствуют моменту. Даже я, человек, который вручную косит траву своему коню, который пилит и колет каждый год дрова для своей печки, который пишет длинные тексты без намека на сюжет, даже я могу иногда чувствовать абсолютную несовременность.

Все эти перечисления «лопаток, широких, как мир», «бугров подхвостья, что жиреют всласть», «копыт круглых, ровных как такыр», все это – объективация. Это то, что скрывает от вас истинного коня Феню.

Надо искать что-то покороче и повыразительнее. Где мой верный Гугл?

Я погружаюсь в разнообразные описания славных коней. Обращаясь к своему коню Тарлану, богатырь Ер-Таргын, например, восклицает: «Ты мой короткозапястый конь, узкопоясничный конь, мой широкогрудый конь, высокоголовый конь». Витиеватые обращения.

Да, сколько же отзвучавших тысячи лет назад лошадиных имен дошли до нас! Вот этот Тарлан узкопоясничный. Боевой скакун Этой, грустный и плачущий на похоронной процессии славного Палласа, сына Эвандра. Целующий в печали одр своего господина Буцефал, названный так из-за пятна на ноге, напоминавшего голову быка.

Бурушка-Косматушка Ильи Муромца, которую он в сердцах называл то «волчьей сытью», то «травяным мешком», то «собачищем изменным». Светлый бурноногий и звуконогий Ксанф Гектора, который человеческим голосом напророчил своему хозяину смерть. Этот Ксанф, или Ксантос, почему-то в Лицевом летописном своде Ивана Грозного выпрягается из колесницы, седлается и меняет имя и пол: «Сам же Ектор потребными и верными оружии сии всюду окрест утвердися на конь свой взыде именем Галатея». Или это две разные лошади, поскольку Галатею убивают во втором сражении, до схватки с Ахиллом. В общем, я тут не разобрался толком.

Гораздо проще с теми конями, имена которых сразу высечены в камне, тут разночтений быть не может. Вот четко и ясно названы кони тюркского кагана Кюль-тегина на могильной стеле: конь Огсиз, на котором каган сражался с огузами и заколол девять мужей, и серый скакун Башгу, носивший хозяина в битве с тюргешами.

Много всего можно надыбать интересного, пока ищешь пример подходящего описания. А сам еще даже толком не понимаешь, чего конкретно тебе хочется. Как ты сам видишь коня? Каким хочешь его видеть, что силишься различить в нем, что остается невидимым?

Первый месяц после приезда Фени, глядя на него – идущего, стоящего, с движущимися под шкурой мышцами, – я иногда ловил себя на том, что мысленно разделываю его. Конина темная, тяжелая, грубая, сытная. Если кормить собак кониной, они звероватые становятся. Ловил себя, смущался, отводил взгляд и старался сменить направление мыслей. Но потом снова невольно возвращался к этому.

Таким несколько варварским способом Феня начал свое превращение из картинки в конкретного, живущего рядом со мной зверя. А что вы смеетесь? Даже я, пилящий дрова и топящий печку, живу в постмодернистском мире, как и вы. Даже для меня, часто бродящего по окрестным лесам и полям с биноклем и фотоаппаратом, животные и птицы – прежде всего картинки.

И чтобы нарушить привычку воспринимать Феню как картинку, я вспоминаю варварскую молодость своего мира. Вспоминаю охоты и развешанные на обломанных нижних сучках деревьев тяжелые ноги и ребра оленей. Вспоминаю пьянящий запах свежей убоины и крови, лоснящиеся жиром и испачканные бурым свои ладони, на которые сам смотришь с удивлением, а потом вытираешь о штаны.

Я вспоминаю, из какого множества сложноустроенных и вкусных вещей состоят животные, вспоминаю азарт преследования, радость и печаль обладания мертвой добычей, тяжесть разделки, полноту насыщения и пугающее осознание того, что ты устроен почти точно так же, как тот, кого ты употребил в пищу.

Недавно обнаружил, что, уставившись на Фенину сухую морду, ощупываю свои лицевые кости – скулы, нос, надбровные дуги, нижнюю челюсть. Ощупываю в задумчивости и удивлении от того, какие мы похожие и разные с ним.

И мой конь постепенно вылезает из картинки наружу. Радует и пугает этим. Толику Фролову руку ампутировали, кони растерзали Лимону за прелюбодеяние, съели Анфа, сына Автоноя, и Главка, сына Сизифа. Тот же Буцефал до того, как стал служить Александру Великому, жрал преступников, сидя в клетке.

И я разделывал и ел коней и других животных.

Мы наконец встречаемся с ним по-взаправдашнему, тихие, мирные, доброжелательные, но состоящие из плоти, крови и всяких жизненных диких инстинктов.

Встретились. И остается только проблема описания. В описании так же нужно выйти за пределы картинки.

Вот описывается конь хакасского богатыря:

 
Из пасти его исходящее дыхание,
В белый туман превратившись, расстилается,
Из груди его исходящий пар,
В синий туман превратившись, распространяется…
 

Интересно, как различают «дыхание из пасти» и «дыхание из груди»? Еще я прочитал, что из прирученных человеком животных только два обладают теплым дыханием – конь и овца, у остальных дыхание прохладное.

 
К белой степи подойдя,
Луговому луню уподобляясь, кружа, парят.
В синюю степь войдя,
Словно птица-пустельга, с трепетом пролетают…
 

Вас это, может быть, не цепляет, но у нас рядом с домом над полями можно летом заметить и луней, и пустельгу. Луни совсем светлые, за исключением кончиков крыльев, которые они при парении держат чуть приподнятыми, широкой галочкой. Они парят низко, поэтому мне легко представить, как хакасские скакуны поплыли над травой, не касаясь земли. А пустельги периодически зависают в воздухе и отчаянно трепещут крыльями на одном месте, нацеливаясь, наверное, на добычу или что-то выглядывая попристальнее. Мне приятно смотреть и на тех, и на других.

Я вот еще немного погуляю по окрестностям с биноклем, высматривая птиц, еще погляжу, как ходит по выпасу конь Феня, а потом вы не сможете сравниться со мной в таких делах, как чтение Бунина, например. Под силу ли вам представить «татар-лакеев с лошадиными глазницами»? То-то же. А я скоро смогу.

Странная информация попалась про коня, принадлежавшего алтайскому богатырю Кара-Масу, – этот скакун был «с обратной шерстью». Как хочешь, так и понимай. Надеюсь, к нашему коню Фене это не относится.

В русских былинах ничего интересного не нашел, там вообще кони не описываются, там все внимание на причиндалах:

 
Ай тут старый казак да Илья Муромец
Стал добра коня тут он заседлывать:
На коня накладывает потничек,
А на потничек накладывает войлочек;
Потничек он клал да ведь шелковенький,
А на потничек подкладывал подпотничек,
На подпотничек седелко клал черкасское,
А черкасское седелышко недержано;
А подтягивал двенадцать подпругов шелковыих,
А шпилечики он втягивал булатные,
А стремяночки покладывал булатные,
Пряжечки покладывал он красна золота…
 

Если убрать уменьшительно-ласкательные суффиксы, добавить звуковые эффекты и быструю нарезку, то – просто сборы героев на решающее сражение в боевике начала нулевых, когда с соответствующими звуками затягивается шнуровка, липучки, вставляется пистолет в кобуру, магазин в автоматическую винтовку, нож в ножны и прочее.

И еще забавно, что потничек укладывается под подпотничек. Логичнее было бы поменять их или местами, или названиями. Хотя подумалось, что подпотничек может быть назван так из-за размеров, а не по месту расположения относительно потничка. Рыбаки же называют мелких лещей подлещиками, а мелких язей подъязиками.

Но вы меня не собьете, я чую, что подобрался близко. Скоро я смогу найти такое описание, что поможет вам более или менее адекватно представить себе нашего коня.

А пока ищу, в памяти всплыло, как мы с Женей Веселовским однажды искали коня. Перегреблись через залив Телецкого озера и ходили-бродили полдня в тех местах, где находится устье реки Чулышман. Коня не нашли, потому что, оказывается, его просто украли.

А потом мы забрели попить чайку на остров Камаин к Саше Гилеву.

– Ты, я слышал, женщину себе нашел? Что, какая она? – спросил Саша.

Меня долго не нужно было просить, наш с Любой роман был в самом разгаре, а сами мы с ней были в разлуке, и я скучал. Я взахлеб перечислил Саше все ее достоинства и черты характера, назвал город, из которого она приехала, рассказал о ее родителях, умении играть на гитаре и петь, упомянул возраст, факультет, на котором она учится в университете, и перешел к внешности.

– А что она, какая хоть? – спросил с нотками непонимания Саша.

Я по второму разу пустился в подробное описание, но снова впустую.

– А так-то что она за человек?

И тут вмешался Женя Веселовский:

– Знаешь, Саш, спокойная такая. Я видел.

Что-то сразу сщелкнулось, зубчики зацепились за зубчики, колеса завертелись, и наступило понимание. Саша заулыбался:

– О, это хорошо! Повезло, считай. Молодец, молодец.

Видно было, что он действительно рад за меня.

Вот и с конем Феней хочется по существу и покороче, без всех этих крепких сухожилий, широких ноздрей и стелющихся грив. Это, в конце концов, просто оскорбительно – переходить на сантиметры обхвата или длины, если мы хотим видеть друг друга как братьев по планете и вступать друг с другом в субъект-субъектные отношения. Так ведь?

А мы именно в такие отношения и планируем вступить с нашим конем.

А вот и нашел, наконец, слава Гуглу! Нашел в якутском сказании-олонхо. Отличное описание нашего коня. Вот, слушайте:

С кроншнепом-птицей на ушах, кукушкой-птицей на загривке, сарычем-птицей на лопатках, селезнем-птицей на крупе, голубем-птицей на бедрах, серыми зайчатами на подколенках…

Это какая-то просто колыбельная. Она способна убаюкать любое желание визуализации образа старого доброго коня Фени. Этот образ невозможно воплотить в кино даже Кире Муратовой.

Он кастрирован, суставы его разбиты после прыжков через препятствия, он шарахается от любого движения руки. Одна нога совсем кривая. Он был списан с троеборья, не подошел для выездки и был отдан в прокат. За неуживчивость и кусачесть был списан окончательно на пенсию и провел последний год, стоя в одиночестве и не общаясь с другими лошадьми. Но дух его крепок, он не смирился, не сдался, он не позволит оскорбить себя жалостью, и на него приятно смотреть, когда он несется по выпасу, подняв хвост.

Даже восьминогого коня Одина Слейпнира и то умудрились превратить в картинку – сначала на средневековых миниатюрах, а затем и в современных артах. А безвестные создатели древнего якутского сказания, наверное, серьезно бились против объективации животных, предвосхищая идеи постгуманистов. И им это удалось.

Как бы то ни было, я рад, я очень доволен, что смог, наконец, адекватно описать Феню, хотя вам и придется, пожалуй, вооружиться определителями птиц, почитать что-то по биологии кроншнепа, сарыча и кукушки, понаблюдать этих пернатых в природе, чтобы создать в голове истинный образ нашего коня.

В конце месяца я съездил в Алма-Ату в командировку, а когда вернулся домой и вошел в леваду к коню, он встал на дыбы. Что это значит?

– Он радуется тебе, – уверенно сказала Любка.

Мне бы хотелось тоже так считать. Но я усомнился.

Ноябрь

Театр, запой и перепрограммирование коня

Друзья сказали, что в Скопине отличный театр. Театра нам в нашей сельской жизни иногда не хватает.

Ну как не хватает?

Я не люблю театр, Любку тоже нельзя назвать особенным ценителем, но нужно же иногда пригласить свою жену в театр. Нужно же посмотреть, как лежат оголенные женские руки на бархате, которым обиты… В общем, когда сидишь в ложе, то там есть такие ограждения, чтобы не вывалиться с этой ложи вниз, в партер. И вот в моем представлении верх этих ограждений обит бархатом густого цвета – красного или бордового. Такого цвета, на котором хорошо смотрятся голые женские руки с биноклем.

А тяжелые портьеры, висящие у входа в эти ложи или на балкон! А хрустальные люстры величиной с небольшое колесо обозрения! А приглушенный, деликатный такой шум голосов, который окутывает все пространство, пока вы с женой проходите на свои места и усаживаетесь. От этого шума глаза вашей жены приобретают мягкий блеск и выдают в ней восемнадцатилетнюю.

Ради всего этого можно и потерпеть пару часиков, пока идет представление.

И вот я зафрендился в социальной сети с руководителями театра, попросил пригласить нас на ближайший спектакль, и нас пригласили.

В ноябре обязательно нужно посещать театр. Когда целыми днями идет холодный дождь, когда облетевшие осокоря за окном отчаянно машут черными ветками и скрипят все ночи напролет, когда левада вашего коня превратилась в ископыченную мокрую грязь и уборка навоза утратила ту медитативность, которую мы с вами в ней ценим, в это время нужно ехать в театр.

Еще сто двадцать километров отделяют вас от бархатных портьер и перил, еще только начались сборы, а мягкий блеск в глазах жены уже начал появляться.

С утра я затопил баню, от обеда Любка практически отказалась, а теперь с полотенцем на голове носится по дому от гардероба к зеркалу и обратно. Иногда замирает, приложив к груди кофточку, глядя на свое отражение и вдумчиво выпятив животик и нижнюю губу. У нее очень серьезная вертикальная складка между бровями в такие моменты.

Наконец собака загнана в дом, дом заперт, и моя жена проходит на цыпочках к машине, а конь высовывает между жердей ограды голову и провожает ее глазами, смотрит, как она в коротеньком пальтишке становится невесомой и едва касается черной земли, чтобы каблуки не вязли.

Я наблюдаю и думаю, что очень люблю театр, несмотря на то что там играют актеры и устраивают представления.

Забрызгав машину с ног до головы черной грязью, мы потихоньку выбрались на асфальт и поехали мимо нашего районного центра, потом мимо другого райцентра, потом мимо третьего. Всё по небольшим и довольно пустынным дорогам, некоторые из них были ровными и гладкими, некоторые необычайно выщербленными и ямистыми. Мы миновали целый куст населенных пунктов с древесными названиями – Ольхи, Кленок, Ясенок. Пересекали реки с древними именами и добрались, в ранних осенних сумерках, до четвертого райцентра, основанного тысячу лет назад на холме между речками Вёрдой, Песоченкой, Каликой и Вослебедью, – Скопина. Теперь Вослебедь называется Жабкой.

В здании городского ДК нас ждала «Антигона» по Жану Аную. Мы даже по дороге погуглили, кто такой Жан Ануй, чтобы уверенней себя чувствовать среди бархата и хрусталя.

К сожалению, я не нашел ни портьер, ни прочих важных театральных аксессуаров, зато нас ждало чаепитие в комнатке режиссера, коллекция народных костюмов в фойе и ощущение, что мы тут все свои собрались.

А потом в небольшом провинциальном городе, на берегах реки, переименованной из Вослебеди в Жабку, прекрасная Антигона стояла на коленях на сцене и произносила страстный монолог. В какой-то момент даже перешла на французский, чтобы всем – и местным скопинским жителям, и нам, приезжим из другого района области, – стало абсолютно ясно, что мы ее никогда не сможем понять. И мы все потупили взор.

Как хорошо возвращаться, высвечивая фарами сто двадцать темных осенних километров сквозь все эти заснувшие ольхи, кленки, ясенки, переезжать по мостам через рановы, мостьи и иберди, говорящие на вымерших языках, и думать о том, что пора бы уже прочитать трагедии Софокла и засесть за французский.

Приятно было узнать спустя несколько дней, что наша «Антигона» съездила в Москву на какой-то международный конкурс и получила там приз.

* * *

С самого Фениного приезда мы старались водить его на корде по окрестностям. Прочитали, что лошади нужно иметь в голове карту местности, где она живет. Я вполне понимаю такую необходимость, мне тоже важно ясно представлять, посреди чего я живу, что окружает мой дом вблизи, что находится вокруг него в пешей досягаемости, куда можно съездить на машине так, чтобы успеть вернуться к вечеру, где на расстоянии полутора-двух сотен километров находится хороший театр. Я люблю карты не меньше, а даже больше списков и перечней.

Мы выяснили, что наше дитя каменных джунглей, проведшее всю жизнь в конюшне, боится высокой травы (особенно когда высокие травы щекочут брюхо), не умеет искать падалицу под дикими яблонями, пугается взлетающих перепелок и треска сучков под ногами. Что ему интересно пробовать на вкус листву всех деревьев, обкусывать нижние ветви. Что выросшая на перепаханном поле зеленая отава необычайно сладка.

Во время этих прогулок стало ясно, что мы не справляемся с нашим конем. Пару раз Люба возвращалась в слезах, и мы вместе отправлялись на поиски по следам, отчетливо видневшимся на влажной осенней земле. Один раз я даже пытался разглядеть следы на асфальте, но мне это не удалось. Мощные представления он устраивал и мне.

И мы написали Насте, к которой летом ездили в Ярославскую область. Она обещала помочь.

А пока Любка на четыре дня отъехала в Москву на супервизорскую группу, у меня начался запой. Я забросил прогулки с лошадью, забросил свою работу, засел дома и утратил всякий интерес к ведению жизни.

Как может начаться запой у давно не пьющего человека? – спросите вы.

Легко. Я знаю, как это начинается у меня, знаю, как заканчивается. Я проходил через это множество раз – сначала с алкоголем, а теперь без алкоголя, мне это совсем не впервой, я уже тертый калач. Я вам расскажу.

Запои у меня бывают разных типов – расслабленные, рабочие, хулиганские запои, ну и, конечно, – обиженные запои по восстановлению справедливости, они наиболее частые. Во время отъезда Любки случился расслабленный.

Мы встали рано, и я был хорош. Вскочил первым, затопил печь, заварил чай, покормил Феню. Осмотрел машину перед дорогой, проверил уровень масла, завел прогреваться. Спросил у Любки, взяла ли она деньги, документы, ключи от квартиры, телефон, зарядники для телефона и ноутбука. Я был бодр и деятелен, меня ждали подвиги: к ее возвращению я решил переделать столько дел, что она просто ахнет. И это было приятно представлять, как она ахает. Перед запоем всегда внутри царит подобное возбуждение.

И вот, помахав вслед ей, я возвращаюсь в дом и открываю свой ноутбук. Меня уже подмывает. Я уже все знаю наперед, хотя продолжаю надеяться. Передо мной чудесная развилка. В одну сторону ясная, тяжелая дорога в гору. Вся математика этой дороги очень проста – сколько сил потратишь, столько пройдешь. И чем больше потратишь, тем больше радости, тем больше ты молодец.

В другую сторону… я знаю, что там обычно случается в расслабленных вариантах. Обычно я решаю, например, глянуть всего одну серию какого-нибудь сериальчика. Он ведь может возбудить на работу, вдохновить как-нибудь. А потом рассчитываю начать работать.

И каждый раз я смотрю две-три серии, потом обкладываюсь пряниками и смотрю до ночи. Глаза иногда болят так, что приходится смотреть то одним, то другим. Мне скучно, мне не нравится этот сериал, но я не могу захлопнуть ноутбук. На следующий день меня ждет стыд, и забыться от этого стыда можно только во время очередной серии. Или еще, когда ты дошел до экстремума, можно раскладывать пасьянсы под музыку.

Дни начинают впустую выщелкиваться из жизни. Малейшее напряжение воли только напоминает тебе, что этой воли у тебя нет и никогда не было. Ты не мужик.

Стыд стоит за твоим плечом и лупит тебя по голове так, что ты морщишься от отвращения к себе.

Что еще можно сказать о началах запоев? То, что больше чем в половине случаев (запои по восстановлению справедливости случаются больше чем в половине случаев) мной руководит обида.

Как бы вам описать эту чудесную вещь? То одно приходится описывать, то другое, и все это не абы какие невиданные или загадочные объекты или явления. Убойный цех, старый гнедой конь, запой или обида. Самые обычные штуки, но они часто как-то выпадают из внимания. Можете даже поставить эксперимент: найдите где-нибудь старого гнедого коня, посмотрите на него, а потом попробуйте описать. Или расшевелите свою старую обиду, а потом внятно изложите, чем она является.

Моя обида – это дверка к свободе, к полету, к неистощимому винному подвалу. Ее не стоит открывать, но хочется: за ней разбегаются дороги возможностей, лакомые пути, закрытые от меня в обычной жизни.

Обычно ведь совершенно не собираешься умирать в детстве: умирать как-то глупо и некрасиво. А вот стоит обидеться на бабушку или на сестру, как сразу приходит в голову умереть и потом со злорадством смотреть, как плачут и убиваются над твоим маленьким бездыханным телом осиротевшие без тебя близкие.

О мои эмоции! О мои сладкие и бесплатные дозы дофамина, серотонина, окситоцина, эндорфинов, кортизола, соматостатина, фенилэтиламина, вазопрессина, адреналина и норадреналина!

Я люблю чудесный гнев, достойный античных героев, он расширяет мою грудь, натягивает кожу на черепе, хищно отводя уши назад, выпячивает мою нижнюю не очень выдающуюся челюсть. Сколько чудесного поступает в мою разжиженную от семейной жизни кровь из желез внутренней секреции!

А непереносимая боль утраты! Когда я думаю о том, сколько всего не поимел из-за Любки, – как сладко рвутся внутри струны, связывающие меня с необретенным, неоткрытым, неокученным в разных позициях!

Величественное презрение, печаль и бессилие жертвы, вина, энтузиазм и злость – сколько разных вкусов можно перепробовать, сколько разной химии! Если распробовал эмоциональный впрыск гормонов, алкоголь отдыхает. От меня не наносит похмельным выхлопом, я могу управлять автомобилем и сдавать любые анализы, я экономлю кучу денег, невидимо вводя сам в себя требуемые вещества в различных соотношениях!

Обида требует восстановления справедливости и отменяет всякий долг и ответственность. Сама по себе обида ни сладка, ни горька, она бесцветна и безвкусна, как стеклянная бутылка. Главное – открыл ее или закрыл, присосался к эмоциям или не присосался.

Некоторые становятся приверженцами одного какого-то напитка – есть водочные люди, есть пивные, есть винные алкоголики. Я пил всё. Так же и с эмоциями: я с удовольствием подсаживаюсь на горячий, терпкий гнев, смакую прохладную терпкую печаль, с удовольствием потребляю даже кислую боль утраты или ядреное отвращение. Главное, чтобы забирало.

А во время расслабленных запоев я кушаю стыд. От него – как бы это сказать вам – некоторым образом цепенеешь. Зрение становится тусклым, плечи придавливаются к земле, голова пустеет. Казалось бы, ничего приятного, да? Но зато какие острые случаются прорывы надежды в самое сердце, как я весь устремляюсь к тому необыкновенному и красивому, которое начнется завтра с раннего утра, когда подскочу с кровати и переделаю все дела! Сегодня-то уже бесполезно. Но с утра оказывается тоже бесполезно.

Закусывать стыд хорошо размышлениями о коварстве женщин, конспирологическими теориями, разоблачительными видеороликами на Ютубе – это зависит от того, кто нас обижает. Обидчиков много, и они все разные – любимая женщина, женщины вообще, родные мать с отцом, коммунисты, фашисты, гомосексуалисты, исламисты, татаро-монголы, евреи, либералы, америкосы, правительство, государство, транснациональные корпорации. При правильной закуси стыд ферментируется в обиду, а дальше уже по накатанной.

Если же расслабленный запой не хочется растягивать, то лучше ограничиться сериалами. Тихо едешь на одном стыде и вспышках сладкой надежды, день на третий проходишь максимум, потом потихоньку тормозишься.

Но вот, наконец, приближается время возвращения моей любимой. Оно все ближе, солнце нашей любви припекает все сильнее, вытаявший пейзаж моей жизни непригляден. Немытая посуда, скомканная кровать, на которой я валяюсь в одежде, усыпана крошками имбирных пряников и печенья. На обеденном столе свалка и объедки. Отвращение к себе достигло предела, ферментировалось и превратилось в суетливую похмельную работоспособность. Последний день – день уборки и возрождения. Дом несказанно чист к приезду любимой, с ковра вычесана собачья шерсть, на печке исходит паром что-нибудь аппетитное. Но женщина глядит на этот блеск без особой радости. Она жена алкоголика, она все чует.