Текст книги "Запасный выход"

Автор книги: Илья Кочергин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Давний опыт езды верхом днями и ночами по крутым скалистым тропам, преодоление бурных рек каменистыми бродами, скачки за браконьерами по кочковатым болотистым тундрам – все это не могло перевесить случайно найденной в интернете рекомендации устраивать вход в денник без малейших намеков на порожек – лошадь может споткнуться.

Поэтому резкий съезд коневозки с асфальта на нашу дорогу заранее пугал меня, ответственность переполняла, и мы вышли встречать машину на шоссе, чтобы в случае чего провести коня в поводу до дома.

– Где, вы говорите, крутой спуск? Этот? Да не смешите меня, – сказал водитель и сел обратно в кабину.

Феню выгрузили у ворот нашего участка, напоили, завели в леваду, и он стал рысить по кругу, разминаясь после восьмичасовой дороги. А я принес косу, оселок, накосил травы и перебросил ее коню через ограду.

И стал косить утром и вечером.

Сто лет уже не косил литовкой, давно перешел на бензиновый триммер, чтобы подстригать участок. Но в деле ручного кошения – тут как с велосипедом – тело помнит, если научилось этим когда-то заниматься.

И мое тело тоже отлично помнило радость и усталость покоса. Я расскажу, как оно узнало эту радость.

Вот представьте себе, что вы здоровы, молоды, и мир принадлежит вам целиком и полностью. Ну хорошо, не совсем целиком и полностью, до некоторых его частей, особенно капиталистических, вашей царственной деснице через железный занавес несколько труднее дотянуться. Хотя было бы желание – дотянулась бы, просто некогда заниматься тридесятыми царствами, когда у вас под рукой шестая часть мировой суши. Шестая часть суши – это просто ваш исконный наследный удел. Изображение этой шестой части, выпущенное в издательстве Главного управления геодезии и картографии СССР, все детство висело над вашей кроватью и дразнилось разными просторами.

Выбор царской невесты какой-то. Нравится местность с древней, пугающей красотой – пожалуйста. Раскинулась на северо-востоке раскосая дикарка в белых песцовых мехах, на груди таинственный голубой амулет – озеро Эльгыгытгын. Нравятся волоокие, спокойные, в березовых веночках – тоже пожалуйста – сел на электричку и выехал в Подмосковье. Есть ведьма с таинственными озерами-ламбушками в еловых лесах и скалистыми лбами над Белым морем. Есть восточная красавица с цветущей пустыней и синеватой границей на горизонте, там, где начинается Иран. Есть жаркие, есть холодные, есть деловые и чуть отчужденные, есть дикие, есть культурные. Глаза разбегаются.

И вот, чуть посмотрев, поездив, вы обратили свое милостивое внимание и пылкость чувств к одной из них, сделали эту местность своей государевой любимицей. Эта местность лежит в трех или четырех тысячах верст к востоку от вашей родной столицы, но что такое три или четыре тысячи верст для вашего огромного удела? Это вовсе и не расстояние для царской прихоти, а если ездить в плацкарте, то совсем и недорого.

Эта местность красива, чиста и свежа. Возбуждающе рельефна: горки и большие горы водят здесь хороводы и играют в свои семирадостные игры. По ее жилам струится, шумит, иногда даже пенится от напора вкуснейшая вода. За год здесь набегает триста с лишним дней с ярким, сумасшедшим солнцем, а зимние морозы сухи и бодрящи.

Ландшафты здесь иногда кажутся чуть нарисованными, чуть выдуманными: елки порой настолько идеально треугольные, с такими аккуратно пристроенными под ними камнями тонн под пятьдесят каждый, что кажется, тут поработал умелый визажист.

Долго ли влюбиться по молодости?

И вы хотите побыстрее познать эту местность, вы уже распалились до невозможности.

А как можно ее познать? Ну как обычно люди познают, что же вам объяснять такие простые вещи? Пот, ритмичные движения, удовольствие, потом приятная усталость, опустошенность, сон, а с утра опять хочется.

Именно так все и происходило.

Топчешься – зимой на лыжах, летом верхом или пешком. Оттоптал ее, такую прекрасную в зимнем, например, убранстве, ввалился в застывшую избу на маршруте, растопил печку-буржуйку, принес в котелке снега, поставил таять, а там глядишь – через часик уже жара. Валяешься с сигаретой во рту на спальнике, снаружи мороз, звезды, а сам уже предвкушаешь новые выпуклости рельефа и впадинки, до которых ты завтра доберешься, проводя зимний учет зверей.

Ну а еще – покос.

На покосе ты машешь литовкой, переставляя потихоньку ноги, вытираешь лезвие пучком травы, точишь, опять машешь. Материшь кабанов, которые перекопали твой покос, камни, лезущие из земли, ветки, падающие с деревьев. Отбиваешь косу, наскочившую на камень, и снова косишь своим древним орудием, а оно срезает траву с бесподобным звуком.

В другие дни ворошишь подсыхающую траву, собираешь ее в кучу, носишь, складываешь в копны, поглядывая с тревогой на небо, словно какой-то суслик, ожидая оттуда неприятностей, которые намочат уже высохшее сено.

Возишь копны за лошадью, потом мечешь стога, поднимаешь вилами большущие пласты, обсыпающие твое потное тело сенной трухой, и подаешь их наверх стоговщику.

Потом отмечаешь с товарищами окончание покоса так, что вроде все остаются живы и более или менее здоровы, но опустошены внутренне. Или не отмечаешь, но все равно испытываешь приятную опустошенность после этого закончившегося очередного акта познания.

Познавая эту прекрасную местность, ты ничего особенно не узнаешь, умнее не становишься, тут главное – потная близость ко всему тебя окружающему, пока ты совершал бесчисленное количество напряженных движений, дышал, утирал лоб, кряхтел, носил туда и сюда огромное количество сухой травы (которая переработается в навоз в утробе коров и лошадей, не пройдет и года).

Работать на покосе меня учил бездетный старичок Пойдон Сопрокович Марлужоков, в совершенстве владевший умением косить, колоть дрова и ходить на широких охотничьих лыжах, при том что во множестве остальных занятий он часто глядел на мир с беспомощным, чуть наивным удивлением. Все звали его просто – Абай.

Абай маленький, согнутый, чуть косолапый, в заплатанной выцветшей рубахе, в посеревших от времени кирзачах.

Представьте себе жаркий летний день, склоны Сойока – небольшой горы, даже, скорее, горки, название которой значит «позвонок», «косточка». Этот позвонок, наверное, слишком велик для птицы Кан-Кереде, которая могла посадить себе на шею богатыря вместе с богатырским конем. И слишком мал для любой из трех рыб Кер-Балык, на которых покоится земля. Как бы мне ни хотелось, эта горка не пробуждает никаких здешних мифологических ассоциаций, с моей точки зрения она больше всего похожа просто на остренький позвонок на спине дорогой тебе женщины.

Гор сойоков очень много на карте той возлюбленной местности в различных районах.

У подножия этого позвонка есть несколько уютных полян, где раньше был покос Абая. Урочище называется Ташту-Меес, то есть каменистый южный склон. А совсем рядом, чуть ниже по течению говорливой речки Кулаш, стоял наш кордон – три старых, но еще крепких дома, скотный двор, дизельная и конюшня.

С севера – праздничные склоны Сойока с небольшими скальными выступами и раскиданными тут и там лиственницами, с юга – стена деревьев, а между севером и югом вдоль говорливого Кулаша вытянуты узкие поляны.

На краю одной из полян под толстой лиственницей Абай расседлывал и привязывал своего Бурлю, разжигал костерок, доставал из седельных сумок чай и соль в кожаных мешочках, лепешки, сливки, молоток и маленькую наковаленку для отбивки кос, острое основание которой вбивал в корень лиственницы.

Нет в мире ничего более уютного, чем этот стан в Ташту-Меесе. На подстилку из желтой лиственничной хвои брошены конские потники, Абай сидит на них и оттягивает молотком острия своих литовок. Лезвия у них за долгие годы сточились и стали совсем узкими.

Некоторые могут справится с покосом или дровами просто за счет своей силы – вон у Пети Чалчикова литовка чуть не двенадцатого номера, он бы и еще больше взял, но таких, наверное, не существует в природе. А мы вынуждены хитрить.

Зимой, когда кололи дрова Абаю, он показывал мне крохотные, еле различимые трещинки в самой сердцевине спила, вдоль которых и следует бить колуном. В расколы сучковатых чурок он утрамбовывал снег и говорил ударить еще разок «по снегу». Не знаю, помогали ли те трещинки толщиной с волосок и снег, но уверенность, что я делаю по науке и знаю секрет, придавала сил.

Покос Абая был совсем рядом с домом, но все равно мы сначала пили чай. Торопливо, без особого удовольствия, просто выполняли некий ритуал предварительного чаепития. Потом он снимал подвешенные на дереве литовки и поднимал лучки на косовищах повыше, на высоту моего пупка.

Сначала Абай проходил вдоль прокоса вместе со мной и чуть поправлял, следил за моей техникой, напоминал прижимать пятку косы к земле, регулировал замах. Помогал освоить то, что помогает нам, слабосильным по сравнению с Петей Чалчиковым, получать удовольствие от тяжелой работы.

Потом отставал, наблюдал, а после уходил на стан и сидел там под лиственницей, отбивал литовки. Оттянув лезвие до невообразимой остроты, пройдясь оселком, он вручал мне косу и забирал другую. И опять стучал молотком.

Я косил самыми острыми косами на свете, и они сами тащили меня за собой. В конце прокоса оборачивался и любовался постриженной широкой полосой, смотрел на яркое небо, на солнечную поляну, на толстую лиственницу, из-под которой поднимался дымок и звучал звон отбиваемой литовки. Мне казалось, что я недополучил в моем городском московском детстве каких-то необходимых витаминов для своего развития и получаю сейчас, глядя на все это.

На перекурах Абай рассказывал истории из своей жизни. Историю о том, как он видел еврея. О том, как он заперся в туалете самолета. О том, как во время срочной службы заснул на посту. Каждая история была необыкновенно длинна и парила по кругу с повторами. Начало и основу истории излагал Абай, а дальше все участники событий тщательно пересказывали ее друг другу по нескольку раз, и их речи полностью воспроизводились. Мягко дрожала от спадающего жара зола в нашем костерке, звучал медленный, чуть надсаженный голос, и я впадал в цепенящую полудрему.

Умрешь – начнешь опять сначала. Будешь слушать приятный даже на ощупь шелест срезаемой травы, потихоньку переступая ногами, входить, размахивая косой, в освежающую тень от деревьев, потом выходить на солнце, тело будет радоваться в хорошей работе, голова будет восхитительно пуста. Тебя будут окружать неколебимые гнедые стволы лиственниц, травянистые южные склоны Сойока и мохнатые от кедров северные склоны Башту, крики кедровок и стрекот саранчи. Осмысленный и яркий свет.

Я получал недополученные в городском московском детстве витамины, которые работают до сих пор. И каждый раз, когда я слышу запах скошенной травы или беру в руки литовку, я чувствую их в себе.

Итак, я сказал, что с середины августа начал каждый день накашивать по утрам и вечерам траву для нашего коня.

Что за странный человек? – спросите вы. Зачем ему не живется в московской квартире? Ради покупки такой квартиры многие люди тратят свои бесценные жизни и лучшие силы.

Зачем он заводит старого коня и косит ему по утрам и вечерам траву, тешет жерди, строит конюшни и пашет огород? Зачем он провел столько времени в юности в плацкартных вагонах, маленьких поселковых гостиницах-«заежках», в вертолетах? Зачем он учился косить, запрягать лошадей в сани, печь хлеб, шить обувь, ночевать зимой у костра, чесать козий пух и резать овец?

Разве мы можем узнать себя в этом человеке?

Нет, конечно, не можем. Мы не можем проникнуться его радостями и проблемами. Мы даже не знаем, что такое лучок, который нужно подтягивать или опускать до высоты собственного пупка, чтобы удобно было косить. И мы точно знаем, что никогда не будем косить. Об этом даже радостно думать, что, слава богу, нам никогда не придется косить вручную.

Но ведь я вовсе и не призываю вас бросать все свои дела и отправляться тесать жерди, косить и заводить коней. Я просто думаю, что мы закончили с пунктом «Бэкграунд» из списка Оссиана Уорда и перешли к «Усвоению». Так что помогу немного в этом.

Мне кажется, что усвоение тут никак не связано с радостным узнаванием – о! точно как у меня! И, как мы все уже, наверное, поняли, вряд ли здесь можно с нетерпением ожидать, «чем все закончится в этом хитро завернутом сюжете». Я даже не могу вас как следует раскрутить на эмоции – как химически и эмоционально зависимый человек, я побаиваюсь подсаживать себя или кого-то еще на сильные эмоции или на всякие вещества.

Думаю, что все то, о чем я рассказываю, может служить вам в качестве подспорья в самом крайнем случае. Например, вы узнали, что вам совсем немного осталось и, как иногда любят говорить врачи, «время работает против вас», а вы всегда мечтали посидеть на природе и послушать птичек. Или же вы безрезультатно боретесь с депрессией и ужасно утомились от борьбы с этой модной болезнью. Или вы решили устроить подростковый бунт и не очень представляете, как именно это можно сделать. Или вы, перевалив в бешеной гонке за сорок лет, вдруг очутились в сумрачном лесу.

Или вы просто приходите в ужас от того, в каком мире будут жить ваши дети.

И вы знаете, что у вас завалялось некое самоописание человека, который сначала неосознанно (как всё, что обычно мы делаем в молодости), а потом уже несколько осознанней поставил над собой странный эксперимент. А заодно над своей женой Любкой, самой обычной женщиной, которая никогда не мечтала жить на выселках вымирающей деревни и заводить старенького коня. Ну и заодно над самим конем, которого по окончании спортивной карьеры вместо того, чтобы сдать на скотобойню, отправили на деревню дедушке.

Это в некотором смысле «аварийный выход». Вспомните, разве, посещая какое-нибудь здание, вы ищете что-то знакомое и похожее на вашу жизнь, глядя на запертую (и у кого находятся ключи – неизвестно) дверь с табличкой «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД»? Или разве вы каждый раз ждете особых эмоций от аварийных выходов, находящихся в носовой и хвостовой части самолета?

Но вот настает ситуация, когда по каким-то причинам обычный нормальный выход перестает работать. Или его использование истощает вас, или там начинают пропускать только по пропускам. В таком случае вам может пригодиться знание о том, что у вас на полке стоит в твердой обложке проторенная узенькая тропинка в сторону от скоростной трассы, а на покосе в Ташту-Меесе до сих пор растет трава и возвышаются толстые лиственницы, под которыми можно развести костерок. Что чуть ниже по течению говорливой речки Кулаш до сих пор видны старые, но крепкие домики заповедницкого кордона, остался даже дом Абая и его чуть покосившийся аил – деревянная юрта с крышей из коры, хотя самого Абая давно уже нет на свете. Все это существует взаправду. Я в позапрошлом году в марте, как раз перед ковидным карантином, ездил туда и проверял.

Сентябрь

Философия трав и молодость моего мира

Пока мы привыкали к коню, пока конь привыкал к месту, пока я тесал колья, вколачивал их по периметру будущего выпаса и вешал на них ленту электропастуха, я косил утром и вечером, выбирая травы повкуснее.

Сначала выбирал на свой вкус, потом старался подмечать те, которые прежде всего выбирал конь из сваленной кучи. Но тут надо сказать, что философия трав мне, наверное, никогда не будет доступна.

Конь отбраковывал чуть не половину накошенного. После утреннего кошения и кормления я некоторое время проводил в интернете, пытаясь разобраться со вкусовыми пристрастиями лошадей.

Мне, хищнику, трудно понять тех, кто не добывает себе пищу в поте лица, а создан для того, чтобы просто наклонять голову к степным травам и есть. Тех, кто не будет делиться куском хлеба или клочком мяса, поскольку надо просто наклонить голову и есть. Мне трудно понять тех, кто проводит две трети жизни за едой.

Мне трудно понять тех, у кого глаза смотрят в разные стороны, а не вперед. Тех, кто ходит, опираясь на два сросшихся пальца. Тех, у кого зубы растут всю жизнь.

Тех, для кого власть – прежде всего ответственность, а не вкусняшка. Тех, кто не умеет обижаться и легко прощает ошибки.

Тех, у кого, согласно представлениям многих людей, душа не бессмертна, а подобна искоркам костра, поднимающимся в ночное небо и гаснущим. Тех, кого Декарт считал машинами, не чувствующими ни удовольствия, ни боли.

Они для меня совершенно иные.

Конечно, Декарта мне легче понять, чем коня. Пытался, наверное, человек выстроить для себя и для нас какую-то ясную и простую систему координат, в которой было бы легко жить. Типа, мы, люди, чувствуем боль и разные эмоции, остальные не чувствуют. Спокойствие и уверенность сразу наступают, когда все на два делится. Понятно, как жить, о чем думать. На что имеешь моральное право, на что не имеешь.

Но система координат устарела, хоть и гений был. А теперь приходится изживать склонность к поляризации, дуализму и другим устаревшим вещам, и тут новые трудности. Теперь, ныряльщик в информационные воды, просвещенный, но не умудренный, я знаю, что интеллект лошади примерно равен интеллекту четырех-пятилетнего ребенка, что обезьяны обожают политические интриги, что киты поют прекрасные песни, что птица ворон может использовать и даже изготавливать инструменты, что правительством Индии дельфинам был присвоен статус личности, хотя и не человека. Лесник Петер Вольлебен рассказал в своей книжке, что даже деревья общаются между собой через мицелий грибов и поддерживают обессиленных родственников. И вот живи теперь современным белым мужчиной – как ни повернись, сразу обижу кого-нибудь слабого, угнетенного, малочисленного.

Вегетарианство и даже веганство не поможет: это отдает сегрегацией по похожести на меня. В нашем информационном мире трудно провести четкую черту между чувствующими и бесчувственными. Растения в горшочках, подключенные к электрическим тележкам, уже катаются самостоятельно между загорающимися лампочками в поисках света – на это легко посмотреть, достаточно сесть утром за ноутбук и погрузиться в теплые пучины интернета.

Лучше я расскажу о молодости своего мира, в котором нехватка информации и отсутствие интернета искупала мое варварство. Это было недавнее прекрасное варварство, наполненное несравненными запахами и вкусовыми ощущениями. Теперь, после двадцати пяти лет жизни с женщиной, после воспитания ребенка, после долгой борьбы с зависимостями, мое варварство продолжает казаться прекрасным, хотя и катастрофически устаревшим. Позовите меня обратно, я в волнении начну переступать копытами, трясти головой, но постараюсь удержаться.

Представьте, что вы в своем здоровом, легком и несознательном теле, пахнущим свежестью и молодостью даже после недельного патрулирования, пробираетесь вдвоем с товарищем в верховья реки. Скажем, реки Байан-суу. Вам почти полгода не выдавали зарплату и не подвозили продукты. И вы уже много недель не ели ничего мясного. Но вы веселы и бодры, и все ваше молодое тело думает только о новых тропах и новых верховьях рек, где скрывается что-то чудесное, не охваченное пока вашим взглядом.

А охватывать есть что – вы наконец находите узенькую маралью тропку, ведущую через нагромождение камней поперек долины, и за этой преградой попадаете в места, куда, наверное, отправлялись раньше души почивших охотников. Вы едете по первозданной земле, лежащей между склонами долины, и каждый километр открывает идеальный пейзаж, известный нам еще с античности. Две человеческие фигурки перволюдей занимают в нем ровно столько места, чтобы не перенаселить идеальность. Не менее полусотни километров отделяют этот идеальный пейзаж от любых других немногочисленных человеческих фигурок. А по времени – кто знает? Может, год или два назад забредала сюда на лыжах парочка охотников с другой стороны хребта. А может, и не забредала. Вы можете облазить всю эту уходящую в каменистые высоты долину и не найти ни одного, даже старого костровища, ни одного следа топора на самых старых пеньках.

Вы едете по череде просторных зеленых полян с отличной травой для ваших лошадей, и через каждую поляну к маленькой речке, текущей по долине, спускается ручеек, из которого сможете напиться и вы, и ваши лошади. А посередине каждой поляны стоит раскидистый кедр, под которым вы сможете заночевать.

По мере того как вы едете вверх по долине, лес потихоньку отступает, и после полудня от него остаются только островки. Вы смотрите в маленькие озера в каменных цирках и не видите их, пока не швырнете в них камнем, – настолько прозрачна вода. Теперь вокруг вас сочные альпийские луга, по ним вы собираетесь подняться к самому небу.

Вы охвачены нестерпимым, восторженным желанием изъездить, исходить абсолютно все склоны, все лога и маленькие распадочки вокруг, подняться на все видимые вершинки и непременно заглянуть за сумрачный перевал, обрамленный острыми пиками.

Вы смотрите в бинокль, как уходят вверх по альпийским лугам медведи, как плывут по кустам карликовой березки и полярной ивушки олени-рогачи, как перепрыгивают с невидимого уступа на невидимый уступ на скальных стенках козероги, как лежит на плотных потоках восходящего воздуха неподвижный громадный гриф.

Вы хотите вобрать в себя это новое пространство полностью и навсегда. В силу своей молодости и неумелости вам удается делать это только с помощью инстинкта. Вы не умеете слагать стихи, вам в вашей жизни на отдаленном от цивилизации кордоне без дорог и электричества недоступно занятие фотографией, вы не обучены писать картины или музыку. Вас ведет самое сильное и простое чувство – вы нюхаете, смотрите во все глаза и готовы бежать на пределе дыхания, лишь бы догнать и присвоить окружающую вас красоту и свободу, весь этот яркий бесконечный мир с помощью своего ружья. Вы бредите следами, треском веток, топотом зверя, видом качающихся в кустах рогов. Вы готовы часами прислушиваться с открытым ртом и искать глазами движение.

Не знаю даже, что еще может так долго и чувственно привязывать внимание к пейзажу, как охотничий распаленный инстинкт. И вот в какой-то момент все ваши желания с надеждами, весь слух, всё зрение, кажется, само ваше тело так прилипают к освещенному солнцем боку оленя, что вы даже не слышите своего выстрела и с удивлением обнаруживаете ружье пустым.

Потом вас ожидает потная работа по полному присваиванию добычи, когда вы орудуете ножом, таскаете тяжелые ноги, ребра, шею, когда вы глядите на это все с раздувающимися от мясного запаха ноздрями.

А потом вы лежите под кедром – тяжелый и напитанный свежей убоиной и всеми красками этого дня, густыми запахами, звериным топотом, уже ушедшим возбуждением. Но снова беспокойно вскакиваете, движимые первобытными приступами фантомного голода – трудно избежать первобытных приступов, когда вас окружает столько свежей, грубой и душистой еды. И вы слегка запекаете на костре трубчатые кости с нижней части ног вашего оленя. Шкворчание и стук разбиваемых обушком ножа костей, варварство и хищничество, допотопность и первобытность в чистом виде.

Вот когда вы высосали из них костный мозг, наступает пресыщение. И окружающее пространство утрачивает большую часть своей привлекательности. Горы сыто и тупо стоят по горизонту, бессмысленно блестит на солнце листва, бесчувственно срывают траву лошади на поляне, и как-то даже избыточно лоснятся их крупы.

Вы сооружаете шалашик и следующий день коптите в нем мясо, а потом везете его домой. Это мясо, эта ваша добыча самым непосредственным образом связала вас со всем этим пространством, со всеми травами, которые выбирал олень на прекрасных полянах, с водой из всех окрестных ручейков, из которых он пил. Но оно и свернуло это пространство, которое вы не успели вдосталь исходить и рассмотреть, отложило его до следующего раза или вообще навсегда. Добыча сделала вас тяжелым и домашним, она закрыла вам доступ к далекому горизонту. И у вас на душе немного печально. Всякое животное после соития печально, даже если это соитие с пространством.

И все же это была только печаль. Вы чувствовали печаль, а не угрызения совести. Ведь голодные времена как будто оправдывают возвращение прекрасного варварства. И это варварство гораздо более эстетично, в нем гораздо больше любви, чем в торговле китайским барахлом на вещевом рынке.

А теперь голодные времена давно в прошлом. В эпохе избытка и достаточно полного холодильника самое время попытаться найти менее инстинктивные способы проявления любви к этому прекрасному миру.

Но я сбился с темы трав и хочу сказать, что было трудно перестать тревожиться по этому поводу. Постижение мира с помощью травы мне чуждо, я никогда не испытывал по отношению к растениям никаких чувств. Мне ближе хищный способ.

Я хотел разобраться в конском меню. И нашел успокоение в Сети. Стало ясно, что конь не техника, которая работает на бензине, керосине или солярке.

Вот, например:

Nikki82 А мой вообще – в разное время фанат разного в зависимости от самочувствия. Любит цикорий. Иногда прям выбирает одуванчики, иногда прямо-таки выжирает полынь, иногда прицельно ходит ищет тысячелистник и подорожник (я начинаю паниковать, вдруг что-то болит), иногда *маньяк* прицельно запихивается в крапиву и ЖРЕТ, другого слова не подберу. Весь в пупырях, но не вытащишь, пока сам не решит, что норм. Пробовала добавлять крапиву в виде гранул (а что, нормальной еды нет? Только это? Ну… Что ж поделать) или запаривать свежесорванную, чтоб не жглась хоть (аааааа! Оно стремное, страшное, я такое не ем!). Безрезультатно.

Находит люцерну и люцерно-подобные растения, ест с удовольствием, но никогда на пустой желудок. Любит откусывать колоски со злаковых (пырей, костер, тимофеевка) (зеленую массу ест в последнюю очередь). Обожает именно непосредственно цветки лопуха, вот именно репейник. Листья так… (Больше реально ничего не дадут?) Вообще, он конюшенная лошадь, и я думала, что на пастбище будет тупо жрать все подряд. Ан нет. Выбирает только в одному ему известном порядке и пропорциях. Очень интересно наблюдать. Я прям иногда считаю, сколько и чего он съел. Например, выйдя на пастбище, он может съесть с десяток листьев подорожника. И больше, например, за час, что я наблюдаю, он к нему не притронется. И т. д.

sevmek Во-во, кошу траву, а они съедают только кисточки у ежи и прочих колосковых, стебли оставляют, а вот репейниковые съедают без остатка.

Amanita Они избегают переунавоженных мест с очень яркой и сочной травой, даже если это злаки, ежа, например.

Charly Еще у нас никто из лошадей не ест ромашки. Прямо остаются ромашковые полянки среди хорошо подстриженного множеством зубов газона.)))

Sara У меня лошадь в какой-то момент на хвощ кидалась…

LaCavaliere Я как-то пасла жеребца, он прихрамывал, уже не помню, от чего. Налег на ромашковую поляну, пока всю не съел, на клевер не смотрел даже)) Другой везде искал тысячелистник, пока накол на копыте заживал. Перестало болеть – забыл про него.

Akh А никто не знает, почему лошадь ест землю? У знакомой есть кобыла холеная-лелеяная, за рационом хорошо следят. Но стоит лошади найти пыльную землюку – начинает вгрызаться и с наслаждением чавкать. Словно ребенок, у которого дома стол ломится от еды, а он втихую трескает сухой доширак.

* * *

Приезжала ветеринар Оля.

Конские ветеринары обитают почему-то только в Москве. Я никогда раньше не интересовался конскими ветеринарами, их жизнью и местообитанием. Но если бы меня спросили и не дали время подумать, если бы мы играли, например, в настолку под названием «Имаджинариум», которая очень нравится нашему сыну, то я бы представил их где-нибудь на травянистых полях, в степях, рядом с конскими табунами, отдыхающими на возвышенности. Иногда они должны поднимать головы, как волки, и выглядывать больных и ослабевших.

Творческое воображение плохо помогает оценивать повседневность. На самом деле коновалы живут в мегаполисах, мегаполисы являются вмещающим и кормящим ландшафтом для них. Они живут в многоэтажках, ездят на лифтах и стоят в пробках. И их достаточно трудно заманить в нашу деревню.

Но мне понравилось смотреть на то, как крохотная мегаполисная женщина – ветеринар Оля – управляется с пятисоткилограммовым животным. Она бы, наверное, не испугалась и мамонта.

Сердце в порядке. Суставчики мы сами видим, да? Они будут нас беспокоить, поэтому раза два в год даем хондропротекторы. «Эквиминс» от «Флекси Джойнт» неплохие, «Глюкофлекс» от ТРМ ну или что-нибудь от «ГелаПони». В мюсли по столовой ложке. При болях – «Долгит» или пять миллилитров йода на бутылку водки и растирать.

Так, какие мюсли. Смотрите, он у вас на пенсии, поэтому лучше беззерновые. Можете купить «Сеньор» для пожилых от «Виамина». Входим постепенно, не сразу. Если не проедает мюсли – сразу пишите мне.

Вообще, конечно, у вас должна быть аптечка.

АПТЕЧКА:

Анальгин

Дексаметазон

Сульфакамфокаин

Супрастин

Шприцы по пять – десять – двадцать кубиков

Бинты

Градусник

Температура у них 37,5–38,5. Если 38,5 утром – плохо, вечером – нормально.

Что касается фруктов – яблоки и морковь резать, он может подавиться. Яблоки – две-четыре штуки в день, морковь – до килограмма.

Глистогонить два раза в год, разумно это делать при переходе с сена на траву и с травы на сено, то есть весной и осенью. Но следим, чтобы между глистогонным и прививками – не меньше двух недель.

Зубы. С зубами смотрите – я нащупала крючок с этой стороны на последнем зубе. Я туда не достаю. Это нужен зевник и электрический рашпиль. Я вам пришлю контакты. Срочности особой нет, но и тянуть не нужно.

Пока Оля подпиливала рашпилем доступные для нее зубы, Феня мотал головой, чуть привставал на дыбы. У меня бухало сердце. Я бы на его месте уже сломал грудью все ограды и бежал без оглядки.

Закончив, она снова приложила к его груди стетоскоп и засекла время.

Какой он у вас притворюша – пульс нисколько не участился. Он совсем не боится. Крепкий орешек.

Октябрь

Описание коня и орнитология

Я не рассказал, что за конь приехал к нам. Как нам представить этого коня, как он выглядит?

Я и себя особенно не описал, хотя только о себе и твержу, и Любку не описал, и нашего сына Васю. Думаю, что нас и нет нужды детально описывать. Если мои записки могут послужить аварийным выходом да к тому же если они абсолютно не выдуманы (особенно некоторые главы этих записок), не стоит, наверное, нарочито делать их историей какого-то конкретного человека с определенным ростом, цветом глаз и волос, длиной и шириной носа. Женатого на определенной женщине с определенными, немного восточными чертами лица и определенной длиной ног.

На моем месте мог бы оказаться любой, захотевший построить свой дом. Или решивший прожить всю жизнь с любимой женщиной. Возможно, занимающийся любимым делом. Попробовавший взять на доживание чужую лошадь.