Текст книги "Письма из заключения (1970–1972)"

Автор книги: Илья Габай

Юлию Киму

14.2.72

Дорогой мой Юлик!

‹…› Чувствую я себя, признаться, (обязательно антре-ну!) преневажненько. В чисто физическом смысле: какое-то затяжное непрекращающееся недомогание. К тому же меня огорчает медленная обращаемость писем: я послал Гале еще в конце того месяца сообщение, что свидание будет 27 февраля, а ответа о том, что это принято к сведению, нет по сю пору. Надеюсь, с этим все образуется, а вот с моей сволочной гриппозностью или черт его знает с чем еще и не очень даже надеюсь: уж долго что-то тянется, и премерзко. Сейчас отвечаю по этой причине только тебе, да еще Гале напишу, а на большее меня, пожалуй что, и не хватит ‹…›

Целую тебя, Ирку, все семейство.

Илья.

Георгию Борисовичу Федорову

21.2.72

Мой дорогой Георгий Борисович! ‹…›

Не знаю, что вышло бы из сбывшихся пророчеств Хемингуэя, но если бы сбылись его желания – вышло бы очень хорошо, он Испанию любил слезно и кровно, не за одного Дон Кихота, как аз, грешный, и еще он любил ее нелицеприятно. Меня задело его наблюдение: при фашизме не бывает искусства. Тут и наблюдать было нечего, это было моим аргументом одного памятного мне спора с единомышленником, но, кажется, никакой строй, в котором присутствует л<итерату>ра, действительно еще не самый ужасный, не безнадежный. Когда я говорил о социальных бедах, не в которых, бывает, мы, люди, погрязшие в духовности (теоретической большей частью, это я о себе) и увязшие в эмпиреях, я имел в виду еще вот что. Если неплохие в быту люди склонны тепло говорить о Буонапарте (скажем, о нем; а они это очень склонны), так ясно же, что у них столько житейских интересов, что некогда подумать о моральной стороне того же бонапартизма. Прогресс им, стало быть, нужен, от него дурак откажется – а свобода не очень, разве что в форме познанной необходимости. Можно судить с высоты большей или меньшей начитанности, а можно и понять, что это объективный факт.

Читал в эти дни книгу Черняка «Приговор веков» – о всяких процессах. Тьма новостей, бездна образованности, но я никак не смог уловить этический стержень, урок, разве что нехитрый: во все времена явных или мнимых противников судят, а если судить не за что, то придумывают за что. Любопытно, что писатель в этих случаях проявляется глубже: и так же истукан. О Марии Стюарт, например, Цвейг создал работу, в которой, по крайней мере, чувствуется желание познать не факт, а судьбу, а логику; и прихоть происходящего. Книга Черняка полезная, весьма, но для любителей чистого исторического сюжета; я не из их числа ‹…›

Марку Харитонову

21.2.72

Дорогой Марик!

‹…› Я ощущаю, что неизбежны большие куски отчуждения – так много прожито всеми вами без моего хотя бы отдаленного присутствия. Но надо еще дожить до приезда; климат моего настроения (говоря современными терминологическими идиотизмами) довольно неважный. Но – уляжется, уладится, все будет хорошо, как в песенке о маркизе ‹…›

Завтра воскресенье, это письмо уйдет в понедельник, а пишу я его в субботу. Собираюсь прочесть второй номер «Ин. л-ры» – сценарий Антониони и японский роман «Футбол 1860 года». Последний я обязан дочитать, хотя наверняка скоро его забуду; уж очень он, судя по началу, похож на многие романы наших десятилетий. На неделе начал читать прибывшую в библ<иоте>ку книгу Черняка «Приговор веков»: о процессах, начиная с ордена Тамплиеров. Узнаешь много нового и интересного, но постоянный подтекст чтения: ну и что? – Вообще я сильно устал, душевно ослабел – вот тебе и подтекст и источник подтекста. Но это сетование привычное и, подозреваю, малопонятное.

Vale.

Твой Илья.

Александру Гинзбургу[175]175
  А.И. Гинзбург (1936–2002) – правозащитник, политзаключенный. Арина (Ариша) Жолковская-Гинзбург – его жена.


[Закрыть]

22.2.72

Дорогие Алик и Ариша!

Я так рад был получить от вас совместную (именно) открытку, что считаю нужным немедленно довести до вашего сведения свои премудрые надежды: тьма рассеется, чад сгинет и непонятное станет понятным. Был бы свежий воздух, возможности безграничной ходьбы, ощущение себя в своем кругу – словом, «тысяча мелочей», которые, мне кажется, после долгого их отсутствия никогда не должны приесться. Я действительно надеюсь, что все будет хорошо, что Алик подремонтируется, что хлопоты улягутся, словом, я еще и еще раз надеюсь, что все будет хорошо.

В Тарусе я был однажды, возил детей по приокским местам, точнее, водил в походе. Она в этих местах для меня до сих пор самое ласковое место, хотя, каюсь, Поленово меня больше заинтересовало. Это произошло по двум причинам: я боялся восторгов под Паустовского, а главное, мало понимал природу. Последнее – предмет моей постоянной сокрушенности; надеюсь, что я немного исправился хотя бы в этом отношении. С нами в Тарусе именно произошли забавные эпизоды; я их пытался рассказывать, бывало, но всегда оказывалось, что они забавны только для участников того давнего похода. Поэтому избавляю вас от этого рассказа. Только напишите мне, жива ли коза (или козел? Я ведь совсем профан в природе), которая без билета и без хозяина утром отправлялась на пароме на противоположный берег, а вечером возвращалась к родным местам?

Мне трудно что-либо писать о себе. Ну, живу, ну, стараюсь читать и не ходить по субботам на фильмы. Негусто с событиями, но это, пожалуй, и к лучшему. Будет время и силы, напишите еще разок-другой: мне-то еще три месяца срока. Ну не будет, не напишется – я не обижусь, понимаю, что у вас много забот. Очень желаю вам доброго настроения, устройства к лучшему и (главное) хорошего самочувствия. Обнимаю вас обоих и Людмилу Ильиничну.

Ваш Илья.

Герцену Копылову

2.3.72

Дорогой Гера!

Так получилось, что я отвечаю тебе сразу на два письма, пришедших очень быстро друг за другом. Мне кажется так только или так оно на самом деле и есть? – что твои недомогания несколько усилили обычную твою ироничность. Я мало что смыслю в медицине, того меньше могу осмыслить происходящее со всеми вами после стольких утеченных во время и за время моего отсутствия вод, но мне как-то показалось, что во взаимоотношениях с людьми у тебя повысился градус максимализма, неснисходительности; это должно углубить, мне кажется, чувство одиночества – не очень-то благотворное чувство для твоего состояния. Меня этот вопрос занимает прежде всего в связи с твоим физическим состоянием, но еще и потому, что это вечная проблема. Если бы, например, здесь я стал бы подходить к людям с предельными мерками, то достиг бы, кажется, отчаянного байронического состояния, малоблагородного, прежде всего, да и далеко не предельно точного.

Почти во всех письмах от наших общих знакомых есть информация о серьезных невзгодах или ощущается ожидание таковых. Грустно, но кажется, это естественно и даже неизбежно – что все должны, и ты в том числе, переживать их в одиночестве.

И Цвейга, и Быкова я прочел. Странно, что обещанного продолжения Цвейга не последовало. Что касается Быкова, то это роман с проблемной тематикой журналистских жанров, но эта линия в наших условиях, наверно, еще долго будет иметь право на существование. В данном конкретном случае жаль только, что дарование другого плана, – повесть была бы скорее приличной и закономерной для С. Смирнова (не того, разумеется, который сам свидетельствовал). Описанные тобой литературоведческие идиотизмы напоминают многое и привычное; но при этом следует отметить правды ради, что это не весь фон: и в издательском мире, и в критическом в том числе, сейчас много просветов (сравнительно много). Очень хотелось бы услышать и о просветах в твоем самочувствии и настроении. Напиши еще 2–3 раза.

Обнимаю тебя.

Илья.

Елене Гиляровой

3.3.72

Леночка!

Я напишу, наверно, мало и скверно. Сейчас пять часов утра, жутко хочется спать и вообще весь разбитый и туго ворочаются мозги. Надо бы отложить, но я и так пропустил одно письмо, а если не напишу сегодня, то письмо уйдет только через 3–4 дня – совсем уж бессовестно.

Прочитал посланные тобою стихи Бродского. Хотел прочесть внимательно, вдумчиво и отзывчиво, но ни с вниманием, ни с отзывчивостью пока ничего не получается. Придется отложить, как и многое другое.

Я сразу же прочел переданную тобой книжку о Перикле. Все время ощущение такое, что позабыл, но читал куда больше, чем написано в книге, только когда-то. У него, автора, единственная неожиданная позиция – Аристид-Фемистокл. Это не борьба аристократической-гоплитовской и морской-демократ. партий, а такая, знаешь, борьба традиционной, устаревшей политической порядочности со стихийным макиавеллизмом. Еще там намечается-намекается кусок, когда Перикл «пережил свои желанья, разлюбил свои мечты», народились цепкие и циничные ребятки. Но все только намечается. Лежат у меня сейчас пустые номера журналов «Москва» и «Звезда». Доберусь как-нибудь, а пока что ни сил, ни времени и охота почитать что-нибудь стоящее.

Напишу в другой раз, ладно? А то слова прямо-таки вяжутся: пишу и дремлю; надо бы и то обговорить, и это обговорить, а слов нету ‹…›

Мне надо ответить еще на 13 писем, переданных с Галей. Дай мне бог сил.

Обнимаю тебя и твою семью нежно и искренне.

Илья.

Алеше Габаю

6.3.72

Алеша!

Мама передала мне, что ты ждешь от меня разбора твоего стихотворения. Давай, сынок, отложим все-таки до встречи этот разговор. Я только хочу сказать, что поэт должен быть искренним человеком, его должно многое волновать и трогать, он должен уметь сочувствовать, понимать других, любить красоту. Это далеко не всем дается в течение целой жизни; а ты еще все-таки малыш и еще не волшебник, а только учишься. Читай, слушай, смотри побольше, умей дружить и быть нужным многим людям – это должно помочь писать хорошие стихи.

Со следующего года у тебя будет много учителей. Учиться, наверно, будет труднее и интереснее. Вообще тебе предстоит еще много трудного и интересного; я бы даже завидовал тебе, если бы не радовался так сильно за тебя.

Посмотри в календаре, на какой футбольный матч мы пойдем в конце года.

Крепко тебя целую. Папа.

Александру Гинзбургу

13.3.72

Дорогие Алик и Ариша!

Спасибо за весточку. Предложение ваше – заманчивое, пленительное, головокружительное – не счесть эпитетов. Наверное, под финиш непреложно появляется такое состояние, но даже кажется, что оно и несбыточная мечта, утопия-с. Хотя подумать, отчего же и несбыточное. А с другой стороны, как заранее планировать, когда не все доподлинно известно? Словом, решите это с Галей, вам всем видней. У меня почему-то появилось острое желание посетить на несколько дней город своего детства – Баку, пока не исчезли окончательно старые районы. Не знаю, с чем это связано уж – с подступающей старостью, с духом, ослабевшим и доступным сентиментальности, – но вот очень хочется. Может, потом и расхочется, особенно когда подступят заботы и будни, свои и близких. В этом смысле я хорошо понимаю, Алик, твои слова о том, что «в Москве никакой жизни нет», но и от той, что есть, не спрячешься и не увернешься. Физически я, конечно, куда благополучнее, в этом дело в первую очередь. Я очень хочу надеяться, что у вас обоих, у Алика в первую очередь (это актуальней) дело идет к кардинальной поправке и восстановлению сил. А с работой необходимо было торопиться, или просто так лучше? Мне отсюда мало что понятно. Во всех случаях я радуюсь вашим радостям. «Тихо, покойно, душа очищается», – по-моему, это(го) должно хватить надолго; то есть, я хочу сказать, дать длительное ощущение довольства жизни. Может, и не утопия-с, может, и я хвачу рядом с вами тишины и покоя? Славно бы!

А пока я очень и очень желаю вам здоровья и бодрости. Крепко и сердечно обнимаю вас обоих.

Ваш Илья.

«Выбранные места»

1. Бессонница, а потом сон…

 
Я спутал Талейрана с Тамерланом…
В недоброй тьме, встревожен, зол и хмур,
Я причитал навзрыд и бесталанно:
«Кто крив?
Кто хром?
И кто из них – Тимур?»
Все стало вскоре просто несусветной
Игрой словес («Кто страж-дущий? Кто страж
Души?»),
Решетчатый витраж
Угадывался. Длилась безрассветность,
Как долгий срок.
(Дотошных пустяков,
Себяжалений умысел и домысл:
Как невозможность памяти и дома,
Необратимость шуток и стихов;
Как безнадежный храп в нощи, ножей
В тиши бездарность и зловещесть;
Как дрязг и краж вседневность и как вечность
Немилостивых зим и сторожей;
А чуть точней – как малоумный лепет
И как нестрашный театральный гром, –
Как показное мужество в нелепом –
Трагедия-с: «Забыть! Кто крив! Кто хром!»
По-моему, от малахольных слез,
От вздохов лицедейских прометеев
Спасает обещание затеять
Жизнь, как живется: с шуткой, но всерьез.
 
 
Легко сказать! Но жалкие слова
Одни и были с разумом и четки!)
На должном месте витражи решетки
Мерцали – и болела голова.
 
 
«Кто – хан? Кто – хром?»
Ни малости не спасший,
Я всматривался, сбит и сокрушен,
Как в резко замолчавший телефон –
В тень витражей на тихих лицах спящих.
…………
…Мне не сыскать неторопливых слов
Про все, что стало темой «дальше – позже»:
Здесь витражи ожили в зримой коже
Потешных, невозможных полуснов;
 
 
Здесь, в этом полусне, как полоса
Спектральная, как карнавальный остров,
Расцвел бесцветный оттиск полусна.
Сударыня! –
дитя!
старушка!
ослик!
Вся пращурная мудрость черепах,
Вся камнеглазость ящерок и змеек,
Вся праздничность сандалий, тюбетеек,
Косиц, косичек, седел и рубах…
(А ну как вдруг немилые черты,
но явные – проступят непреклонно?!)
…все нищие арыки и цветы
Внушали полуслышно (полусонно):
«Не самый ль раз, решась на благосклонность,
Сподобиться житейской простоты?
Не самый ли? Не время ли? Не кстати ль
Вглядеться в чудо – в этот хрупкий сплав:
Вот ишачок – как сфинкс средь жухлых трав!
Вот шаловливость резвого дитяти!»
 
 
И в этот самый миг, когда сама трава
Открыла мне заветное решенье, –
Как не ожить! – на головокруженье
И менторство я предъявил права.
 
 
Сударыня! Такой веселый сон!
Врачующие травы и слова
С ума сойти как праздничны и ярки!
Дитя и ослик. Чистой жизни соль.
Обетованной тишины подарки…
 

2. Постскриптум

 
Сударыня! Такой – веселый! – сон.
Не говорите ж: «Сон – лишь сон – черед
За сим обмолвок и проступков,
В душе копанье и копанье в трубке
И утрешний несвежий анекдот». –
 
 
Мне кажется, что сон был суть: я – жил.
А если мне тотчас не написалось,
То это малость: недостало малость
Сиюминутной ясности души.
 

3. Из диалога, подтвердившего невозможность исповеди

 
Куда там – не до сути и не до правд: горю!
Но жизнь благодарю за сопричастность судьбам;
За то, что в новый вздор я втянут, бедный, духом
И слушаю вполуха надрывный разговор;
Что здесь, в картуше драк и счетов, и бесчестий
Я устоял от жестов и сочиненья драм;
Что в мельтешне, лютей напраслин и поветрий,
Ни разу не поверил в возможность нелюдей…
Сударыня! Но строгость и память чистых лет
Я призван одолеть. Как мой прапращур – бога.
Не вздумайте, мой друг, что вместе с сменой кожи
В ревнители убожеств я записался вдруг –
Я лишь сумел воздать как факту и обету,
Что в грязь былых аскетов я втянут: в благодать.
Я различил черты лишь читанного ране:
Сомнительность сиянья тщеславной чистоты.
И мне открылось в грубой проверке на Содом
Кто – кто: кто – крив, кто – хром, кто в мире –
кривдолюбы…
 
 
– «Мне кажется, вам самый раз пора,
Провозглашая истины простые,
Поведать нам: наместники Петра –
Хранители святынь, но не святые.
 
 
И тем, кто уловил святой престол
На мнимом чуде и нескромном платье,
Ответствовать, что он – живой симво́л,
Глашатай, но не тело благодати.
 
 
Откуда что берется в этот час?
Как мы мудры, как мы в сужденьях тонки!
Как тешат притчи нас и побасенки!
Как стыд житейский умиляет нас!
 
 
Коль истины удобны и просты,
Подумайте! – так близко до сужденья,
Что мы как раз достойны осужденья,
Коль скоро мы достигли чистоты!..»
 
 
– Не говорите так! Не разумом, но кожей
Я чувствую ничтожеств, доносов, краж и драк
Обкатанную ладно систему, косность, власть.
Но самому б н е п а с т ь! А остальное – ладно.
Мне б самому не быть в героях и кликушах
И, сдавленный картушем, о душах не забыть.
 
 
Мне не до правд: горю. Не до судов и сути.
За сопричастность судьбам судьбу благодарю.
 
 
Я счастлив, что на кручах,
Узнав хоть краем боль,
Я обрету не роль,
А участь, друг мой! Участь.
 

4. Зевс – Афродите, раненной Диомедом

(Мелическая вариация одной гомеровской темы)

А ты была красавицей…

из старых стихов

 
Девочка! Тебе-то зачем эта Троя?
Что тебе эта рухлядь: стены
Пота и баталий, победная песня
Школьного мифа?
 
 
Чем бы был мой мир и чего бы он стоил –
Сказка для зубрежки – когда б не Елены
Нежное безмолвье! Когда бы и если б
Не Суламита!
 
 
Чем бы он предстал? Кронидовой кляксой,
Выданной за росчерк преданий? Уликой
Вечных сукровицы да воплей? Метой
Смерти и муки?
 
 
Скукою: хвастливой скукой Аякса?
Скукой: хитроумной скукой Улисса?
Скукой: кораблей, щитов-гекзаме́тра
Длинною скукой?!
 
 
Ты так кротко плачешь: больно. Когда бы
Мы и вправду были б неробки духом,
Мы уберегли б тебя от мужлана
И от обиды.
Мы тогда мужчины, когда вы слабы.
Поручи богиням контор и кухонь
Бицепсы и битвы – сгубившим в Жанне
Киприду.
Предоставь сраженья, триумфы, царства,
Копья, колесницы – пускай их! – оставь им,
Чтоб тебе пребыть от веков и доныне
Только Кипридой!
 
 
Столько некорысти в твоем лукавстве!
Столько нестяжания славы – в тщеславье!
Неужели ж это однажды сгинет
В мартовских идах?!
 

А они право же добрая моя сударыня спорщица созданы только для Брута которым можно быть мгновение и все ведь если пребывать Брутом год месяц день час если замышлять стать Брутом и хотеть быть Брутом это значит быть просто убийцей и только ну не просто а подобравшим неглупые слова но и только и все равно убийцей и еще по-моему вообще непосвященному стать им и не оскверниться так же невозможно как уродице быть несмешной и нежалкой в гриме Елены с вашими волосами сударыня разве змеиное слово «шлемоблещущая» сопрягается как-то с легкими вашими шагами на выставке картин молодых баталистов сбор в фонд комитета защиты мира или с потайным но очевидным ожиданием звонков и избранника…

 
…Уф!
Воины мы, если вы беззащитны, богини!
 

5. Диалог № 2, подтверждающий то же, что и первый

– «Высокоумье мудрецов и нищих,

Косноязычье тостов и поэм,

 
И весь восторг высоких слов и тем:
Весь ваш масонский код и чернокнижье
И все, что вы, – сейчас оно – зачем?
Что стало с вами? На каком пути
Вы подобрали свой испуг и барство?
Чем порожден он – праздностью? Опаской? –
Совет покуртуазничать – и баста,
Совет покрасоваться и уйти?
Стать статуей на площадях страстей?!
Быть каменной средь зла? – как ни судите,
Вы вечное безвременье сулите
Призывом пребывать при красоте».
 
 
– Как с книжек обгоревшие листы,
Стряхнув житейский пыл и нищий гонор,
Мне самый раз, решась на благосклонность,
Сподобиться житейской простоты.
 
 
Вы прямодушны. Очень. Может стать,
Что вам наскучит скоро этот лепет,
В моем письме и впрямь не счесть нелепиц.
Что вам трудиться? – Лучше не считать.
 
 
Представьте сами: трубный глас и дым,
И трупный запах вожделенной битвы…
Сударыня! Доколе ж в мире быть нам
Посланцами немира и беды?
 
 
Мне худо, что, далекий и в узде,
И ставший непонятным вам отныне,
Я не могу беречь вас от гордыни:
Высокомерья неотложных дел.
 

6. Возвращение ко сну

 
Но я хотел о солнце и сосне:
Хотел о сне. Хотел о сне – и сбился.
Мой сон исчез, сударыня: расплылся.
Бог с ним совсем – еще жалеть о сне!
 
 
Мне не сыскать неторопливых слов
Про все, что я так благодарно помню:
Про конуру, про поленни́цу дров,
Древесную прохладу сонных комнат:
Про все, что ваш странноприимный кров.
Про утро и про серый снежный сор,
Доверчиво прижавшийся к ограде,
Про все, что так сродни моей отраде
Сегодняшней (смотрите выше: сон!),
Про тихий отрешенный разговор,
Шуршанье книг и занавесных складок:
Про все, что ваша дача – ваша благость.
 
 
Подумать только! – дача! скатерть! бор!
И как я только мог, тупец и бездарь,
Лишь (так сказать!) почти у края бездны,
Почти у рубежей небытия,
Понять, что бор – не робость. И не бегство.
Но жизнь. Но жизнь: сакральный смысл ея…
 

7. О нас – о себе

С надеждой уточнить.

С надеждой опровергнуть.

 
Встают неправо и разбой.
Но иллюстрации к утратам
Не разглядеть – не разгадать нам:
Мы слишком заняты. Собой.
 
 
За безопасностью оград
Храним мы лучшие из качеств:
Мы – регистраторы палачеств,
Зоилы дачные неправд.
 
 
Нам надо многое сберечь:
Свою – особенную – муку,
Свою семью, свою науку,
Свою – особенную ж – речь.
 
 
Нам позволяет наша честь
Особо знать и значить дневи,
Раз слезы по распятом древле
Нам затмевают казни днесь.
 
 
Нет мира бедствий, чтоб пробить
Твердыню зрелища и дела!
Жить с нами – значит: жить несмело.
Быть с нами – нетчиком пребыть.
 
 
Пожалуй, что теперь за счет,
Когда кругом в одних уликах?
Звучит по-эллински: элита.
Ползет элита… Доползет?..
 

8. «Второй Чадаев»

 
Откуда что берется в этот миг,
Когда приходит час надежд внушенных?
Сударыня! Какой нас ветер гонит
От благости: от музыки и книг,
От шорохов загадочных и сонных –
В базарный зной, сумятицу и крик?
 
 
И из какой пустыни наши души,
Уставшие, подать сумеют весть?
Сударыня, зачем нас ветер кружит
И гонит нас – и некогда присесть?
 
 
Чтоб радугой, расцвеченной без меры,
Пустившись в свой пленительный вояж,
Мы бросились в глаза, как эфемеры,
И возвратились на круги своя ж,
 
 
Где будет та же присказка и сказка
Скудельных душ и притомленных дружб,
И та же жизнь, – с азартом и с опаской –
С надрывом: та же вдавленность в картуш?
 
 
Но ты отмечен свыше: ты помечен
Обязанностью к действиям вотще…
Какой же ветер кружит нас и мечет
И гонит нас – и некогда душе?..
 

9. Будто элегия

Ю. Киму

 
Какое столетье? Неужто н е н а ш е уже?
Две тыщи такой-то – а мы не приметили это…
Мне, правда, до тое, н е н а ш е г о, дела
ни малости нету,
Совсем не об том я – о том, что и ты постарел,
Беранже.
Хоть так же смешлив и умен и все так же сродни
Аруэту
 
 
Все т о ж е? Все т а к ж е? Но вправду ли
честь высока
Нимало не ста́реть?.. (И где наши мудрость да
посох –
Все ветхость да трудная светскость.) Минувшего
н а ш е г о послух.
Как мог я не знать, что не вечна ж тоска, ни строка
Ушедшего в нети! Все т о ж е? Все т а к ж е?
Все т а к.
Ну как бы не так! В непостижности новых,
ненашенских, буден
Заста́рело дело, и нас забрала немота,
И верить нелепо: что в не́мочи мы не оску́дим.
Оску́дим. Конечно ж: нас время словило на том
(А знали ведь, знали ж, что преданность наша
без прока!)
Что мы предавались г л а в о ю, стихом и
к р е с т о м
Не очень и н а ш е й, но про́житой нами эпохе.
И вся очевидность высоких печалей, и свар,
И гордых гражданств, и намерений, честных и
чистых
(Так нам объясняли: король – Валуа́, а Валуев –
министр),
Заста́рели нынче – и надобен песням словарь.
Словарь. Словосклеп. Но воздержимся как-то
от слез.
Загублены вирши, но мы-то – живые, не с ними.
Мой друг Беранже, мы не станем жалеть наших
славных пиэс:
Забудутся песни – останется доброе имя.
Все – утешение.
 

10. Диккенс

Мне самый раз…

Сподобиться житейской простоты.

 
Сударыня! Я вспомнил в мелкий час
Себяжалений и привязок к быту,
Что мучили меня в те дни обиды
Да язвы обгорелого плеча –
И только-то.
Но ежели средь дел
Я вспомню вновь крикливый южный город,
Как сызмальства, мне горько сдавит горло
Недобрый смех не злых – отнюдь – людей –
И только.
Только давность детских дел
Так не по мне: в те годы, не по росту,
Куда больней привычного сиротства
Я ощутил немудрость и х сердец.
Смешной, как в сквере духовой оркестр,
Большой и старомодный, как мазурка,
Мой город был сердечен и в мазуте.
Я б счастлив был, когда б не первый крест.
 
 
Я не умею подобрать ключи,
Чтобы открыться п р о с т о, без судейства
Про город зноя, лоз и алычи
И очень копперфильдовского детства.
 
 
Как рассказать о родичах моих
За давностью без трепета и п р о с т о:
Что были не по детству, не по росту
Мне вздохи их и сокрушенность их;
 
 
Что горше и язвительнее жала
Был для меня их обреченный жест,
Парад их скорбных, слышных миру жалоб,
И непосильность их великих жертв.
 
 
Несносно и старательно, без празднеств,
Меня в Н и ч т о сводила воркотня.
О, как хвастливой был вконец задразнен
Я добротой, унизившей меня!
 
 
И если я в двусмысленный тот миг
Не закоснел в упрямстве и угрюмстве,
От ангельской угодливости грума
Я уберегся если, – горстка книг
Да дружества, которыми помечен,
Спасли меня от хмурой хитрецы.
А город был в мазуте и сердечен,
И обещали добрые концы
Зачитанные, ветхие романы,
Упрямо указующие цель.
 
 
И это было верным, необманным –
Напоминаньем: помни о конце
Хорошем. Об одном о нем. И слушай,
Как жизнь обетованна и п р о с т а.
И верь в невечность скучного перста!
И верь в покой и счастье добродушья!
 
 
И как я ни насмешничал, коря
Себя потом за сказку, – но нетленной
Она одна осталась, а изменой
Концам хорошим стала жизнь моя:
 
 
Мы полюбили варварство, мой друг.
Мы только тем и жили – упованьем
На проповедь сменившее камланье
И музы подменивший волапюк.
 
 
С ехидцей поддержавшие канон,
Нам полюбились шаткие подпорки:
Гражданственные рифмы-оговорки
И башней взгроможденный террикон.
 
 
(Тщедушный пастырь выморочных муз!
Когда твое непрочное строенье
Взметнет к чертогам свой надменный груз, –
Ты, сея лжу, воззиждешь оскуденье
Среди развала каменных пустынь!)
 
 
Но я спешу куда-то все – а ране
Я жил, мой друг, в слезах и обещаньях,
Надежных, справедливых и – п р о с т ы х.
Какой волшбою было мне дано
С упорством непреложным очевидца
Уверовать, что Англии столица
И прадедов местечко – все одно:
Что, как ни различайте чад, – в чаду
Тщеславия, в торгашеском удушье
Нелепец – Нестяжатель – Добродушец
Зажег свечу в ночи́ надменных душ.
 
 
И потому грядущее растрат
Душевности сулило мне не просто
Никчемного утрату первородства –
Но Словаря. Но кровного родства.
 
 
И потому, когда добра и зла
Разграничений видеть перестала
Душа моя – не детство оставляло
Меня, – но человечность обошла.
 
 
Входите ж в адский карнавальный круг,
Где пляшет козлоного и немудро
Петрушечник в одеждах демиурга!
Мы полюбили варварство, мой друг!
 
 
Пляши и блей, божественный козел!
Здесь, в святотатстве лубочного глума,
Мы – пленники, и нет высокоумья,
Чтоб оживить озябнувший глагол.
 
 
Зачем – для старомодных утешений
Коснеющих упрямцев и тупцов? –
Оскомины кислицы праотцов:
Слова досужих жалоб и смятений.
Гляди ж, как вхруст, за годом Новый год,
Сминает жадно площадная челюсть!
Пляши и блей, божественная нелюдь!
Исхода нет. И к черту ли – исход?
В такие вот – присяжности – года
Один и спас: петрушечное зелье
И в исступленье бесноватых зрелищ
Низкопоклонство просто ль угадать?
………..
 
 
Но что потом мы скажем, обретя
Потемки первобытные и пустошь?
Что был обряд? И не было искусства?
Что мы молились идолам, дитя?
 

11. Что унываешь ты, душа моя

Что унываешь ты, душа моя,

И что смущаешься?

Из Псалтири

 
Начаток кривды и неправоты
В надменности душевной: в убежденье,
Что ты дошел до смысла и черты
Сокрытого, что ты проник до корня
Познания, до азбуки пыльцы.
Вот, за чертой заблудшие слепцы, –
И ты им – поводырь, креститель, кормщик.
 

Если вы хотите обрести

утраченную человечность,

читайте Диккенса

 
Разбитости начаток и крушенья
В назойливом, непрошенном крещенье –
Начаток зла.
И я не поручусь,
Что я не знал заране: будет груз
Обрыдлостей, издерган и отринут,
Я брошусь к благодетельным отрывкам
Из писем к вам – и горько усмехнусь:
Такая – непригляднейшая – стать:
Искать всему конечные ответы,
Сполна от их никчемности отведать
И вновь кого-то в чем-то наставлять…
Мне плохо, что, далекий и в узде,
Я не сумею вам открыть воочью
В такой ночи́ – такое чувство но́чи
Кромешной: это чувство нелюдей.
 
 
И лучше безрассветность, чем предел
Грядущего, при свете дня, бездушья:
Чем грязный и бесстыдный, как частушка,
Бездарный, как блатная песня, день.
 
 
И все что я: надежды и слова, –
Своей нехитрой мерой замеряя,
День не уйдет, пока не замарает
Стихи и сны, и даже письма к вам.
 
 
Что делать мне? Ночами теребя
Плаксивый словник заунывных песен,
Придумать худосочное «Из бездны»,
Украдкою любуясь на себя?
Или свою придумать мерку: «Ад
Не по грехам», – без вкуса и без меры
Твердить: «Сие – стигмат исконной веры».
Подумайте! – парашка – и стигмат.
Что делать мне? Какая даль иль близь
В каком краю предстанут мне защитой?
Так нету сил! (И где мой утешитель?)
Так худо мне! (И чем же мне спастись?)
Так нету сил!
…И, стало быть, пора
Искать в ночи́ не но́чи злобы – лица
Родные, и бессловно приклониться
К товарищам по перьям и пирам.
Я б навсегда укрылся, если б смог
(Как в старину сказали бы: под сенью),
в такую малость, в сущности, – в письмо
От друга, – кроме – в чем мое спасенье?
Там, под пятой воинственных систем,
В проверке человечности и мужеств,
Вы – человеки, сколько вас ни мучай:
Вы дружества не предали. Ничем.
 
 
Я не судья вам – мне б один удел:
Строжайшей и пристрастнейшей охраной
Вас удержать от ссор и перебранок! –
Да вот беда: далек я и в узде…
 
 
Когда вы притомитесь от борьбы,
Какие ждут вас пропасти и сшибки?
Но дай мне бог – грехами и в ошибке,
И чем угодно – сходным с вами быть.
 
 
Да минет вас замшелый бережок
Приюта плоти сытой и несытой!
Пускай звучит по-эллински: элита!
Пускай элита круг свой сбережет!
 
 
Когда-нибудь при яркой вспышке дня
Грядущее мое осветит кредо:
Я в человеках тож: я вас не предал.
Ничем.
Друзья, молитесь за меня!
 

12. Давным-давно – и ныне

 
Давным-давно, послушник честный книг,
Я книжное ж слепил стихотворенье
Про пышное узорное цветенье
Цветов морозных – про уход их в Nichts
Без увяданья.
 
 
Не мне судить вас (что уж мы цветы
Морозные взлюбили?) – за способность
Не замечать лукаво низкопробность
Под машкерадной маской красоты:
Чем жить, когда бы не притворство книг
В столпов сверженье и столпотворенье –
Когда бы не узорное цветенье
Цветов морозных, не уход их в Nichts
Без увяданья…
 

13. Сомнение

 
Поэты слепы и в потерях
Не ведают скорби потерь.
Я думаю так: не Гомера ль
Пленительность в сей слепоте.
Так надобен низким и горьким
Эпохам, живущим на слом,
Лишь росчерк огня, а не зоркость
Для трех валтасаровых слов.
 
 
От древле вселенских потемков,
От бранной и льстивой тщеты
Один и пребудет – и только –
Взыскующий иск слепоты.
Как совести – ночь одиночеств,
Как памяти честной – засов, –
Томленье без рифм и вне строчек
Любому из огненных слов.
 
 
Одни и пребывшие в мире
Останки пиров и побед –
Слова те незрячи, как лира,
Слепы, как причастность судьбе.
 
 
И знаете, друг мой, – обидишь
Неважно кого-то иль нет, –
Но коль ты ревниво всевидящ:
Всесведущ, – то ты – не поэт.
 
 
Ты вдруг ощутишь, что утерян
Бесславно язык праотцов:
Притупленных перьев затеи,
Попытки натруженных слов
Легки и пусты – безъязыцы,
Тревожно и зыбко кружа,
Споткнутся о скучные лица:
Бесстрастные лица чужан.
 
 
И что им в слезах, горевые
Уроки исчезнувших дней
Соседки моей, Ниневии?!
(«И кто зарыдает по ней?»)
 
 
Наверно, надежно порочат
Любую из трепетных тем
Представшие в немоте
Смешные потуги пророчеств!
 
 
………
 
 
Тогда-то и будет разгадан,
До срока припрятанный в стих,
От детства, от первого шага,
Мой страх оказаться в смешных…
 

14. Нельзя не признаться

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу…

А. Пушкин

 
Т о г д а казалось: долгие года
Не выветрить из памяти тоскливой
Урочный час в Совете Нечестивых:
Шаманский срам Шемякина суда.
Тогда казалось: должно уберечь,
Как юношам из очерков – мозоли,
Победный знак еврея и масона:
Последнюю, возвышенную речь.
 
 
Сударыня! – суда!.. в суде!.. судом!.. –
Мы все о нем – но пред лицом Содома,
В который каждый втянут, – пред судом мы
Куда тяжеле.
Я стою на том,
Что испытанье пагубой и порчей,
Проверка униженьем и стыдом
Не для моей отнюдь тщедушной почвы.
Вот почему кружением не впрок
Отмечен каждый божий миг кануна;
Вот почему все оказалось втуне:
Любой – былой и небылой – порок
Обозначал разрыв с собой и слома
Конечность, и сегодня этот слом
Подвиг меня на истинное слово,
Последнее – и пусть оно не ново! –
Виновен в чем-то – виноват во всем.
 
 
Уловленный недоброй хмурой тьмой,
Я и впотьмах сыскал, как видно, тропку,
И все, что ныне, оказалось робкой
И малой (не в грехи) епитимьей.
 
 
Сударыня! – такой веселый сон!
Приснится же такое человеку!
Но сон – лишь сон: в мечтах святой, как Мекка,
Ты созидаешь в яви Вавилон.
 
 
Какие лес и дача? – Не взыщите:
Какая благость? – Скверна и Содом!
И нету сил! (И где мой утешитель?)
И худо мне! (И чем утешит он?)
 
 
Утешусь ль тем, что с л о ж е н человек?
Что много в нем намешано от века?
Что мы, – когда Аврелий! и Сенека!
Когда поэт! Философ! Имярек! –
Вчитайтесь! Нуте-с: это ли не Мекка.
 
 
А если это вчуже и не впрок –
Пример велик, но явственно обличье, –
Утешит, может, тоже столь привычный,
Священника спасительный урок?
 
 
(Роскошество ревнителей убожеств?
Мздоимство, раболепие святош?
Все правильно, – однако вспомним, кто ж
Низкопоклонник, но хулитель торжищ?)
 
 
Откуда что берется в этот час:
Как мы мудры, как мы в сужденьях тонки!
Как тешат притчи нас и побасенки!
Как стыд житейский умиляет нас!
 
 
Коль истины удобны и просты!
Подумайте! Так просто до сужденья,
Что вы как раз достойны осужденья,
Коль скоро вы достигли чистоты…
 
 
…Я в сомкнутом, я в сдавленном кольце.
Мне остается пробавляться ныне
Запавшей по случайности латынью:
Memento mori. Помни о конце.
 
 
Какие сны и травы? – Не взыщите:
Какая благость: лживый, малый сон.
И нету сил! (И где мой утешитель?)
И худо мне! (И чем утешит он?)
 

15. Сонет

 
Такая непрощенность – эта грязь
И поздний стыд – любая казнь в угоду, –
Предвестница последнего ухода,
Объявшая меня грехобоязнь.
 
 
Невыносимо в сдавленном кольце
Остаться до конца и сокрушенно
Сомнительной гремушкой прокаженных –
Напоминаньем: помни о конце.
 
 
Кому напоминаньем и зачем?..
Непрошенно, взахлеб и неспасенно
О замыслах рассыпанных поэм,
 
 
О горькой невозможности забыться
В каком краю, среди каких языцех,
Какому собутыльнику повем?..
 

16. Сцепление ежевечерних слов

 
– Отыщется ль странноприимный кров?
– Отыщется, я думаю, чего там!
 
 
…Вообразим же, коль пришла охота
До слезных и самовлюбленных снов,
Молитвенное шествие коров,
Отверженность и жабью рябь болота:
Сочувственный и призрачный приют.
 
 
Дорожный посох и мешок ковровый
В товарищах немилых по оковам,
Как и во мне, застенчиво живут.
 
 
Я думаю, насильственно, темно,
Протянутыми, скучными годами
Они об этом ревностно гадают
По стершимся костяшкам домино.
 
 
…Вот так и я, ребячливо, навзрыд
В кругу своих товарищей постылых
Со стеллажами книжек и пластинок
Придумал свой пустынножитный скит.
 
 
Так милосердно пожалеть о том –
О сем: себя взжалеть без меры,
И причитать, в исконность слов не веря:
 
 
– Отыщется ль странноприимный дом?
– Отыщется…
…И нет конца, ни крова…
…И посох сбит… И пуст мешок ковровый…
…И долог путь… И беспредельна ночь…
…И безысходна память этой ночи:
Униженность блужданья без помо́чи,
Паденье ниц и стыд отмерзших ног…
 
 
Так выдумка о ските и стезях,
Так участь наподобие и вроде
Вели меня к исчезновенью в роли
Опасной: в жизнь со снами и в слезах.
 
 
Так пишется едва ли не шутя
В докуке своевольного хотенья
Образчик благолепного хожденья,
Апокриф пресвятого жития.
 
 
А между тем среди таких забот
(Турпесенных!) есть чистой зов природы,
Предвестницы последнего ухода:
Пребыть иным и стать самим собой.
 
 
И перед этим счастьем обрести
Особый знак лица, отечеств, отчеств –
Что вся тщета воителей и зодчих,
Которая мелькнула б на пути?
 
 
…Но вечер – и сцепленье тех же слов:
– Отыщется ль странноприимный кров?
– Отыщется, я думаю, чего там!
…И снова путь отринутостей, скит
В конце пути, загробный вопль болота
И голос мрака:
– Путник! Кто ты? Что ты?
– Я бедный нетчик в час вселенских битв…
 

17. За партией, отстаивающей правое дело, я пойду хоть в огонь, но только в том случае, если смогу

Монтень

 
Нетчик? Да-с! Бедный? Думаю, вряд ли.
Я давно уже шел к этой теме,
Но сказать не умел – и помог мне
Рассудительный друг Боэси.
 
 
Долго, значит, я все-таки ждал,
Если трепетно так и готовно
К каждой строчке, изящной и едкой,
Прилепился душой в эти дни…
 
 
…Задохнулись в кромешном угаре
Дети Сарры и дети Агари…
 
 
…Значит, должен я выискать место
В этом крошеве местей и свар? –
По какому наитью? Родства?
Но, сударыня, что за родство
С задохнувшейся речью пророка
У ублюдка, не пасшего стад?
 
 
Значит, должен я выискать место?
По какому наитию? Чести?
Но откуда мне ведома честь
Государственных тяжб и воительств?
 

Наверно я нарочно оттягиваю ту сокровенную минуту собеседования с Вами которая право же друг мой и спорщица не поразит Вас никакой такой новизной так часто мы говорили об этом бывало я знаю заранее что Вы скажете слова внушенные мною же так уж печально мы устроены что признание я вынужден был так поступать воспринимаем как измену и как объяснить что понимание не обозначает измены своим поступкам ни даже что мы откажемся повторить эти поступки хотя знаем теперь и знали прежде их подоплеку потому что знали и знаем их подоплеку.