Текст книги "Роковая награда"
Автор книги: Игорь Пресняков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Ха-ха, ну и дьявол, ну и резанул! – гоготал Вихров.
– Саша, перестань! – обиженно пытался его остановить Меллер. – Это же смело, определенно смело и… продолжает традиции.
– Традиции чего? – вопрошал изнывающий от хохота Вихров.
Несколько парней-имажинистов отправились брать у Родимова автографы, за ними последовали их нетерпеливые девушки. Половой принес Родимову стопку книг, москвич подписывал их и с улыбкой раздавал обступившей его публике.
Светлана погрозила Вихрову пальчиком.
– Ты бы, Саша, тоже смотался за экземплярчиком, – заметила она. – Такой материал для сатиры!
– М-м… да, немного громоздко… – кивнул Кошелев.
– Нет-нет, Леня, он прямо чаровник, – улыбнулся Вихров и обратился к Меллеру. – Эй, поклонник обновленного Гомера, не поленись, сходи да притащи родимовскую «Деревню», а? Ну будь ты человеком, я не шучу, мне нужно. Определенно! Опять же, тебе – автограф кумира, мне – текст.
Кошелев предложил выпить «просто так». Компания поддержала.
Андрей проглотил водку и подумал, что не так уж и плохо, что в поселковом магазине не продавали книг новомодных поэтов.
Тем временем Родимов оделил всех желающих автографа и нетленных творений и продолжил читать. Со сцены неслось:
– Здесь величавый дуб, ширяясь ветвями,
Зеленою главой над ивами поник.
Пасется стадо здесь. Согнувшись над лаптями,
Плетет кочадыгом пастух, седой старик.
За травами – межи, за дальними полями —
Являет месяц свой воспламененный лик,
И песня все звенит: то девка молодая
Поет, мила дружка под вечер поджидая…
Продекламировав еще пару подобных произведений, Родимов удалился под бурные аплодисменты.
– «Ширяясь ветвями…» Как образно сформулировано… – задумчиво бурчал себе под нос Меллер.
На сцене снова возник Сакмагонов. Главнокомандующий «Муз» успокоил зал и призвал к порядку. Овации смолкли, и вдруг тишину прорезал голос Лютого.
– Принеси-ка, братец, водки! Сил нет, как выпить хочется, – обратился к половому главный символист.
Сакмагонов поблагодарил столичного гостя за выступление и напомнил еще об одном сюрпризе – дебюте начинающих поэтов.
Николай Михайлович поманил кого-то из зала и объявил:
– Выступит поэт молодой, строго не судите…
К сцене шел парень лет двадцати, в черной косоворотке и аккуратно выглаженных брюках.
– Он, он! Мои кадры пошли! – заорал Меллер и помешал Андрею услышать фамилию дебютанта.
Паренек встал на авансцене, улыбнулся и сказал, нисколько не смущаясь:
– Доброго вам вечера, товарищи поэты и почтенная публика! Раз уж начали читать гомеровские мотивы, я тоже рискну, – он наклонил голову и негромко прочитал:
– Тебя желали и любили,
О ты, рожденная волной!
Тебя века боготворили,
Неся твой образ неземной.
Ты – шум прибоя, ветер странствий,
Свет глаз прозрачных средь ветвей,
Ты – звон мечей, ты – шепот страстный
Порочно-восхитительных ночей.
– Браво! – крикнула Светлана.
Зал взорвался громом оваций.
– Я знал, я ему говорил, что стихи понравятся! – бросал налево и направо Меллер. – Он молодчина, я его знаю, он у меня в картине снялся.
Андрей рассматривал паренька – он покраснел от радости и немного оторопел от неожиданного успеха. Юный поэт был красив – прямой нос, блестящие глаза, вьющиеся темные волосы.
– Вот за такими талантами будущее, – возвестила Светлана и, нахмурившись, спросила Меллера. – Ты где его прятал, чудовище? Откуда такой самоцвет?
– Из университета, Светик. И я его совершенно не прятал, он снялся в моей картине. Я хотел познакомить с ним публику на премьере, да, видно, Ларинцев его притащил, они знаются, – оправдывался Наум.
– Завтра же тащи его к нам в редакцию, – приказал Вихров.
– Непременно! – поддержала Светлана и крикнула пареньку. – Читайте еще, просим!
Дебютант вопросительно взглянул на Сакмагонова, тот рассмеялся и замахал руками:
– Ну же, продолжайте!
Андрей посмотрел на Родимова – столичная знаменитость снисходительно улыбалась, нервно перебирая пальцами по столу.
– У меня, право, немного стихов… Это заслуга товарища Меллера, он меня и подтолкнул писать, – заговорил паренек. – В университете многие пишут куда лучше меня. Спасибо, что поддержали… Что же еще прочесть? Вот это, пожалуй:
Героям Французской революции
Прожорливой толпы побойся, гражданин!
Она смела и яростна, как буря.
Она сметала бастионы, гильотин
Насытила корзины и, ликуя,
Бросала на булыжный камень тех,
Кого любила накануне.
Она прервала рев Дантона и Сен-Жюста смех,
И Робеспьера голову склонила в одночасье.
Миг смерти неминуемой не знает человек
И роковой судьбы своей всевластье!
И это слушателям тоже понравилось. Поэты выскочили на сцену поздравлять дебютанта: Меллер жал парню руку; Самсиков хлопал по плечу; довольный Лютый крепко обнимал, призывая, однако, помнить о размере; Светлана Левенгауп оставила на пунцовой щеке юного дарования отпечаток поцелуя. Все были довольны и радостны, стали звать половых и заказывать новые порции напитков и закусок.
Пользуясь отсутствием приятелей за столом, Андрей тоже распорядился принести горячих котлет и водки (за его счет).
Глава XVII
Домой Андрей и Меллер пошли вместе. Рябинин шагал, думая о литературном сообществе города, Меллер беззаботно насвистывал что-то под нос. Было уже поздно, однако Андрею не хотелось расставаться.
– Наум, зайдем ко мне? Выпьем чаю, выкурим по папироске, – предложил он.
– Курить я не курю, как вы, наверное, заметили, а вот чайку – пожалуй! – тряхнул пушистым чубом Меллер.
Они дошли до двадцать восьмого дома, зашли в парадное. Андрей заглянул в почтовый ящик:
– Наум, у меня наверху девушка, сам не ожидал, что она зайдет. Впрочем, вы не стесняйтесь, она покладистая и нам нисколько не помешает.
– Ах, Андрей, всюду вы успеваете, прямо завидки берут, – хихикнул Меллер. – Ну идем, идем…
В ожидании Андрея Виракова читала журнал. На скрип двери она обернулась:
– Андрюша, что же так поздно? Ой, с тобою гости! – Надежда покраснела.
Рябинин втащил в комнату Меллера:
– Добрый вечер, Надя. Знакомься – мой добрый приятель, Наум Оскарович Меллер, поэт и кинематографист.
Меллер молча поклонился.
– А я – Надежда, приятно познакомиться, – представилась Виракова.
– Надя, нельзя ли нам чайку соорудить? Обратила внимание: я купил чайник, посуду и вот! – Андрей указал на комод.
– Я видела, – кивнула Надежда и, подойдя к нему, шепнула. – Завтра на работу – по гудку, мне домой пора, мама ждет. Да и как я ночью-то на кухню пойду, не ровен час, соседи заметят, будут сплетни сводить.
– Домой я тебя провожу, а на кухне сейчас никого нет, не волнуйся, – тоже шепотом успокоил ее Рябинин.
Виракова поджала губы, нашла чайник и вышла из комнаты.
– Присаживайтесь, Наум, – пригласил Андрей.
Меллер присел на краешек стула и стрельнул глазами в сторону двери.
– Красивая девушка. Она твоя невеста? – выдавил он.
– Нет, обычная знакомая. Работает на нашем заводе, навещает меня как… член бюро ячейки.
– А-а! – протянул Меллер.
Вернулась Надежда, объявила, что поставила чайник на огонь, и присела к столу.
– Где пропадали? – с улыбкой спросила она.
– Посетили литклуб, поэтов послушали, – ответил Андрей.
– Интересно было?
– У нас всегда интересно, – выпалил Меллер, опережая приятеля.
Виракова с любопытством посмотрела на гостя:
– А вы, товарищ Наум, тоже в поэтах?
– Он – один из лучших, – Андрей подмигнул Меллеру.
– Ух ты! – всплеснула руками Надежда.
Меллер стал пунцовым от удовольствия.
– Ну… один из лучших – это, знаете ли, чрезмерное… преувеличение, – опустив глаза промямлил он. – Гм, Андрей шутит… но и мы кое-что создали… М-да.
– Ой, я так люблю поэзию! – обрадовалась Виракова. – Маяковского люблю, Демьяна Бедного и «Двенадцать» Блока.
– Это титаны! – провозгласил, поднимая указательный палец вверх, Меллер. – Мы – таланты меньшего масштаба.
– А вы, товарищ Наум, о чем пишете? – не унималась Надежда.
Меллера вопрос немного озадачил:
– О чем? Да обо всем понемногу.
– О войне? О любви? – допытывалась Виракова.
Меллер уперся глазами в потолок:
– И о войне есть, особенно ранние… Ну и о любви тоже найдутся. Стихотворения пишутся о чем?
О том, что в сердце творится. По воодушевлению, так сказать, – ему было нелегко говорить.
– Надюша, поди посмотри чайник, – выручил Наума Андрей. – Забудем – может и пожар случиться, – он улыбнулся Меллеру.
Виракова поднялась и исчезла за дверью. Наум посмотрел ей вслед и быстро заговорил:
– Андрей, Надежде ведь домой надо, да?
– Так.
– Позвольте, я ее провожу, ну пожалуйста! Ведь вы сказали, что она вам не невеста! А мне она приглянулась.
– Буду признателен, Наум, ежели вы это сделаете. Я и сам хотел вам предложить. Девушка она видная, посмотрите, какая стать! Раз приглянулась, попробуйте завести с ней знакомство, – серьезно ответил Андрей.
– Вы и вправду не против?
– Определенно.
Меллер схватил его руку:
– Благодарю, вы – совершенно мне симпатичная личность! – Он хлопнул Рябинина по колену. – Давай на «ты», а?
– Идет, – согласился Андрей.
Меллер наклонился ближе и заговорщицки зашептал:
– Не говори Надежде о нашем уговоре, ладно?
– Не скажу, Наум, – засмеялся Рябинин.
Удовлетворенный Меллер уселся поудобнее, завертел головой, разглядывая комнату.
– Неплохо ты обжился. Мещанством, смотрю, обрастаешь. – Он указал на комод.
Андрей пожал плечами и закурил. Меллер взял журнал Надежды:
– Ишь ты, «Клуб»! Московский. – Он взглянул на обложку. – Ну да, последний номер, я его видел. Твой?
– Вираковский, – пыхнув папиросой, ответил Рябинин.
– Чей-чей? – не понял Наум.
– Надеждин. Фамилия ее – Виракова.
– А-а, – протянул Меллер и вновь полистал страницы. – Ты сам-то почитай, прелюбопытнейший журнал. Здесь такие интересные статьи. Где же это?.. Вот, гляди!
Андрей скосил глаза:
– Завтра прочту, оставь.
Наум отложил «Клуб».
– Она кем у вас на заводе работает? – спросил он, кивнув на дверь.
– Надежда? Табельщицей в механическом. Говорит, на рабфак собирается.
– Разумная девушка. И очень, очень фактурная! Дивный народный тип, краса да и только. Я о ней, определенно, стихотворение напишу.
– Ты ее попроси косу до попы отпустить, может, и поэма выйдет, – хмыкнул Андрей.
– Да ну тебя, все шуточки! – Меллер отвернулся, но тут же забыл про обиду и с легкой издевкой спросил. – У тебя-то самого есть девушка, ну, чтоб по-серьезному?
Рябинин погасил папиросу.
– Есть, Наум. Полина. Хочу с ней прийти на твою премьеру. Девушка она интеллигентная, интересуется театром и кинематографом. Я вас познакомлю.
– Интеллигентных не люблю, – фыркнул Меллер. – Они мутные.
– Что значит «мутные»? – не понял Андрей.
– Ну, непонятные, щепетильные… Да и не нашего они класса. Была у меня дочь профессора… – Наум поморщился. – Все учила, как писать, тыкала в нос Брюсовым – фу!
– Как говорится в народе: «на вкус да на цвет»… – пожал плечами Рябинин.
– То-то и оно…
Явилась Виракова с дымящимся чайником, и приятели оборвали разговор.
– До чего же чашки ты красивые купил, Андрюша! – накрывая на стол, отметила Надежда. – Небось дорогие?
– Не очень, – отозвался Андрей и добавил. – На комоде в бумажном пакете пряники, будь любезна, угости Наума, он – большой любитель пряников.
Виракова отошла к комоду и зашуршала пакетом. Меллер выпучил глаза и погрозил Рябинину кулаком. Тот продемонстрировал Науму кончик языка и беззвучно прыснул. Виракова выложила пряники на тарелку и, взяв один, надкусила:
– У-у, вкусные! Где брал?
– У Красильникова, на углу.
Пока Надежда разливала чай, мужчины внимательно наблюдали за ней. Наконец все было готово, и она уселась к столу. Меллер нетерпеливо отхлебнул из чашки и тут же похвалил:
– Чудесный чаек, давненько такого не пивал!
У нас в «Музах» подают этакую дрянь, что нет слов. Да и зачем хороший-то? Знает хитрый Васильчиков – все одно поэты выпьют.
Он хотел прибавить еще что-то, но тут увидел, как Виракова принялась пить чай из блюдечка. Меллер с каким-то восхищенным удивлением наблюдал за ней. Андрей чуть не расхохотался.
– Простите, как ваше отчество, Надежда? – робко спросил Наум.
– Дормидонтовна, – с улыбкой поклонилась Виракова.
– Надежда Дормидонтовна! – умиленно повторил Меллер, отставил чашку и, сложив руки на груди, не отрываясь смотрел на Виракову.
Андрей дал ему насладиться зрелищем священнодействующей над блюдцем с чаем Надежды и спросил:
– Так ты еще и Дормидонтовна?
– А что?
– Ничего, отчество интересное, – хихикнул Андрей.
– Прекрасное отчество! Великолепное! – вскричал Меллер. – Дормидонт – истинно русское имя, весьма красивое, звучное: Дор-ми-донт! Слышите?
– Сомневаюсь, – бросил Рябинин.
– В чем? – опешил Наум.
– В том, что русское. Скорее греческое. Однако, действительно звучное.
– Мой дедушка происходил из старообрядцев, – объяснила Виракова, – его звали Пантелеймон. У них были приняты такие заковыристые имена.
Меллер вспомнил свои знания о старообрядцах, почерпнутые когда-то в соответствующем томе «Брокгауза», и начал распространяться о причинах раскола церкви в XVII веке. Надежда внимательно слушала, закусывая пряником.
Андрей допил чай и подумал о предстоящем понедельнике. Он извинился и отправился в ванную – посмотреть, есть ли горячая вода.
Горячей воды не оказалось, что, впрочем, его не удивило: «Кто в пролетарском государстве вздумает мыться в первом часу ночи? Сумасшедшие да контрреволюционеры».
Вернувшись в комнату, где Наум взахлеб рассказывал об изуверствах хлыстов, Рябинин подумал: «Он и в хлыстах дока! Ох, Меллер, ну и выжига!» Отойдя за спину Вираковой, Андрей знаками показал приятелю, что пора закругляться. Тот кивнул и взглянул на часы:
– …Ай, засиделись мы! Доскажу в следующий раз. Пора, пора, – он вскочил и стал прощаться. – Огромное спасибо за чай, Наденька! Приятно было посидеть с вами, – Меллер вопросительно посмотрел на Рябинина.
– Надя, я, знаешь ли, устал. Наум живет недалеко от тебя, он может тебя проводить, – сказал Андрей; Меллер же густо покраснел от его вранья.
Виракова пожала плечами:
– Отчего ж, пусть проводит, коли по пути… – Она поднялась, подошла к Андрею и тихо спросила. – Очень устал, милый? Значит, до завтра?
– До завтра, покойной ночи, Надя, – улыбнулся Рябинин.
Он проводил гостей до двери. Меллер пропустил Виракову вперед и порывисто обнял Андрея.
Глава XVIII
В половине девятого утра Бехметьев собрал совещание начальников цехов. Обсуждали вопросы пуска литейки. В связи с этим многие задачи ставились и перед Рябининым. Главный инженер подгонял с изготовлением моделей для литья. Андрей отчитался о готовой модельной продукции, но предупредил, что на дальнейшее у него нет материала – древесины твердых пород. Новый, всего лишь час назад назначенный, начснаботдела Литвинов разводил руками и обещал подвезти. Андрей предложил объединить усилия и искать совместно.
Окончив совещание, Бехметьев попросил Рябинина задержаться. Главный инженер подвел его к висевшей на стене карте губернии:
– В наших краях лес твердых пород не произрастает, не повезло. Однако есть насаждения дуба в Имретьевском уезде, близ села Вознесенское. Глядите! – Бехметьев показал место на карте.
– В чем же проблема, Павел Иванович? Отчего нам не взять лес в Вознесенском? – недоумевал Андрей. – Заменим на время бук на дуб, а как получим нужные сорта, тогда и поменяем модели. Зато литье дадим в срок.
Бехметьев улыбнулся:
– В том-то и секрет, что проблема есть. Вознесенская дубовая роща передана сельской общине, крестьяне лес берегут, вырубки не делают. Вознесенское – село богатое, им и без торговли дубом неплохо живется, особенно после отмены продразверстки. Тамошние мужики – консерваторы, или, по-вашему, политически несознательные. Община долго не принимала большевиков, последний бунт против власти случился не так давно – в двадцать первом году. Хм, их, конечно, усмирили, воинствующих арестовали, но дух патриархальности, верности дедовским заветам сохранился.
– Заводу требуется не более трех кубов древесины, неужели откажут? – пожал плечами Андрей.
– Могут и отказать. И не от отсутствия рационализма, а из упрямства. Крестьяне не любят горожан, недоверчиво относятся к партийным и комсомольским работникам. Помнится, один мой приятель, уездный доктор, как-то принимал роды в Вознесенском. Так ему померещилось, будто в селе совершенно отсутствует Советская власть! Всем правит «мир», как и сто лет назад. Есть, правда, Совет и Крестьянский комитет, имеется парочка большевиков из бывших солдат и горстка комсомольствующей голытьбы, но роль последних в хозяйственной и общественной жизни села ничтожна. Верховодит там… дайте-ка вспомнить… Прокопий Лапшинов – один из авторитетнейших в волости земледельцев, отменный работник, по-вашему, разумеется, кулак.
– Разве нельзя съездить в Вознесенское и потолковать с этим Лапшиновым? – предположил Андрей.
– Попробуйте. По мне, вы хоть с Луны древесину доставьте, а только модели литейному нужны как воздух, – резюмировал Бехметьев.
* * *
В обеденный перерыв Андрей позвонил секретарю партячейки Михееву и попросил о встрече.
Партсекретарь только что отобедал и лакомился кефиром.
– Проходи, товарищ Рябинин, садись. Хочешь кефирчика?
Андрей отказался, сказав, что не голоден.
– Как идет подготовка зала губкома? – поинтересовался Михеев.
– Завтра будем менять непригодные кресла и настил сцены. В пятницу думаю начать покраску и украшение, – отвечал Андрей.
– Вижу, ты крепко взялся за дело. И рабочие одобряют твой боевой настрой, молодец, – похвалил партсекретарь.
– Зашел я, Алексей Степанович, по другому вопросу, – начал Андрей. – Есть идея съездить в село Вознесенское, попросить мужиков заготовить и продать нам дубовый кругляк. Однако я слышал, что люди в Вознесенском непростые, тяжело идут на контакт. Хочу спросить вашего совета.
Михеев задумался, раскурил трубочку, попыхтел дымком.
– Слухи о Вознесенском верные, – невесело проговорил партсекретарь. – Народ в селе косный, не понимающий настоящий момент. Да что там Вознесенское! Русская деревня в целом трудно принимает нашу власть. Мы, большевики, стараемся крепить смычку города и села, партия объявила продналог и свободу торговли, они же на деле развивают капитализм, множат мелкобуржуазную стихию. Всегда поступают по принципу «моя хата с краю».
– Почему же редкий дубовый лес является собственностью общины? – спросил Андрей.
– История с Вознесенским лесом – результат компромисса 1918 года, – рассказывал Михеев. – Дубовая роща, когда-то помещичья, после революции стала государственной. Однако селяне считали лес своим. Весной восемнадцатого года город остро нуждался в хлебе, пайки урезали до минимума. В деревню пошли продотряды, в том числе послали активистов и в Вознесенское. Скрепя сердце мужики дали хлеб, но немного. А тут – директива о нехватке продовольствия в столицах! Продотряды пришлось вернуть. Вознесенские крестьяне заартачились, обстановка накалилась до предела. Дошло и до крови.
А тут еще белобандиты в округе разгуливают, Корнилов начал наступление на юге… Вознесенские и смекнули: хлеб дадим на условии вывода из села продотряда, ликвидации комбеда и передачи «миру» дубовой рощи. Губком вынужден был принять условия крестьян. С тех пор этот лес записан за общиной… А насчет твоей идеи о поездке – одобряю. Контакт с жителями села искать нужно. Предлагаю облечь твою командировку в культурную форму.
– Не понимаю.
– Возьми с собой комсомольцев, дайте концерт – селяне любят представления. Завезите им книги по линии Пролеткульта. Заодно и о лесе с мужиками потолкуешь. Опять же двух зайцев убьешь – культуру тоже надобно в массы нести. Как мыслишка? – Михеев хитро подмигнул.
Подобных мероприятий Рябинину проворачивать не приходилось. Заметив его растерянность, Михеев потрепал Андрея по плечу и утешил:
– Непосильных задач мы тебе не поставим. Ты о своем деле думай, а культпрограмму я прикажу подготовить Самыгину. Тебя же утвердим старшим культпохода. Улавливаешь?
Андрей согласился. Партсекретарь тут же набросал общий план мероприятия, затем позвонил Самыгину и озадачил комсомольского вожака своей идеей. После заключительного монолога с использованием цитат из постановлений РКП(б) Михеев дал Самыгину «добро» и положил трубку.
– Вот так мы работаем. Задача определена, дорогой товарищ Рябинин, – партсекретарь весело посмотрел на Андрея. – Снесись с Самыгиным, решите оргвопросы и – вперед!
* * *
По окончании рабочего дня Андрей зашел в «Красный зал» – посмотреть на «комсомольскую часть» своей работы по благоустройству зала губкома.
Комса – человек двадцать – писали лозунги. Писали, впрочем, двое, остальные размешивали краску, сшивали алые полотнища и давали советы художникам. Здесь же находился привезенный из губкома портрет Ленина, обреченный на обновление. Против него стоял задумчивый завредколлегией Заправский, рядом – Виракова и еще пяток советчиков.
– Лицо, Толя, розовой нельзя красить – будет похож на младенца! – горячо убеждала Заправского Надежда.
– А чем же еще? Остается только зеленая краска. Предлагаешь сделать товарища Ленина похожим на лягушку? – вопрошал Лабутный.
Андрей встал в сторонке, не привлекая внимание спорщиков.
– Зеленый можно смешать с белилами, добавить розового, и будет неплохо, – деловито предложил Скрябин.
– Ага, держи карман шире! Выйдет опять же дитя, только неспелого вида. Вот увидишь, плюнь мне в рожу, – не унимался Лабутный.
– Че орать-то? – пожал плечами Крылов. – Смешать краски, опробовать на дощечке – и все дела.
– Так и поступим, – согласился Заправский.
– А с глазами что? – тыкал в очи портретному лику Лабутный. – Коричневой краски нету, а у Ильича-то, вишь, взгляд-то карий! Черная – она, конечно, есть – и что? Цыганом его сделать?
– Опять же смешивать, пробовать, – уныло вздохнул Крылов.
Кто-то окликнул Виракову, она обернулась и заметила Андрея.
– Привет! Пришел посмотреть на наше творчество? – покраснев, спросила Надежда.
– Подобными темпами мы украсим зал разве что к следующему съезду, – с усмешкой проговорил Андрей. – Лабутный в цехе помалкивает, зато здесь митинг устроил. Он, что – художник?
– Пусть человек выразит позицию, право на мнение имеет каждый, – ответила Виракова.
– То-то, что право, – усмехнулся Андрей и позвал Заправского. – Толя, на минуту!
Лабутный, буркнув: «Во, начальство заявилось», – отвалил в сторону.
– Зал необходимо украсить к следующему вторнику, справитесь? – спросил Андрей.
– Постараемся, – развел руками Заправский. – Красок мало, кисти почти лысые, но рисуем помаленьку.
– В воскресенье получим машину, поедем всей комсой за хвойными лапами, а вечером будем вязать гирлянду. Придется попотеть – хвоя должна выглядеть свежей, – объяснил Рябинин.
– Сделаем, – кивнул Заправский.
– Чем я могу помочь вашему искусству?
– Попросите Бехметьева дать кистей со склада, мы вернем.
– Кисти достану, а вернете непременно. – Рябинин сделал пометку в блокноте.
Он собрался было идти, но заметил в дверях Ковальчука. Заводской ветеран с любопытством наблюдал за происходящим в зале.
– Заинтересовались, Егор Васильевич? – приблизившись, спросил Андрей.
Ковальчук переступил порог:
– Да, решил вот посмотреть, как идут дела у молодежи. Глядишь, помощь нужна, так завком всегда готов.
– Они и сами справятся. Разве что помогите нам воскресным вечером гирлянду повесить. Ребята горячие, чего доброго грохнут, – улыбнулся Андрей.
– Это можно. Хоть день и воскресный, а все же придем, – заверил Ковальчук и прошелся по залу, придирчиво оглядывая готовые лозунги.
– Криво, криво буковку «эр» пишешь! – крикнул старый рабочий Машуковой.
Та, увлеченная надписью и не увидевшая Ковальчука, испугалась:
– Ой, дядя Егор, это вы! А я и не заметила, что под надзором. Верно, «рэ» покосилась, сейчас исправлю, спасибо.
– У меня глаз-то справный. Рисуй, дочка, – усмехнулся Ковальчук.
Андрею понравилось, что завком в лице Ковальчука беспокоится о ходе подготовки к партконференции: «Болит, значит, душа у стариков».
Он отозвал Егора Васильевича в сторону:
– Могу я с вами посоветоваться?
– Слушаю.
– Хотя я и работаю на заводе недолго, но успел заметить, что наш цех – один из лучших. Это и неудивительно – он самый новый. Однако у нас нет душевых. Неприятно, когда рабочие отправляются домой грязными. Подумал я об устройстве душевых в помещении резервного склада, решил посоветоваться с вами.
– Добрая идея, – кивнул старый рабочий. – Раньше-то все рабочие жили по соседству с заводом, а нынче многие таскаются через весь город. Ты вот что, Николаич, сходи к Бехметьеву, он все ж технический руководитель. Покумекайте с ним, а в субботу вечерочком заходи ко мне, я, как член завкома, помогу, чем могу. Дом-то мой не забыл?
– Помню, восемнадцатый.
– Ага, девятая квартира.
– Договорились.
В зал влетел секретарь ячейки Самыгин с озабоченным лицом. Бросая в стороны короткие фразы, он направился к Андрею.
– Салют, Рябинин! Покумекали с братвой над твоей инициативой о культпоходе в деревню. Передовая идея! Завтра после работы садимся писать сценарий. Обязательно приходи. – Он порывался бежать дальше, но что-то припомнил. – Да! Послезавтра пятнадцать парней из ячейки идут в рейд. Будем вместе с милицией вылавливать беспризорников. Ты тоже записан. Личные дела отложи. Сбор в девятнадцать ноль-ноль у проходной.
– Это приказ?
– Конечно! Ты же комсомолец. Как нам без тебя, ты человек опытный!
– Опыта ловить детей у меня нет, – возразил Андрей. – Впрочем, раз положено, придется идти.
* * *
Вернувшись к себе в кабинет, Андрей позвонил Полине. Ответил незнакомый голос:
– Полину Кирилловну? Барышня дома, обождите.
Андрей понял, что разговаривал с домработницей. Спустя несколько минут он услышал Полину:
– Слушаю!.. Андрей? Очень рада… У меня все в порядке… Нет, сегодня увидеться не сможем – маме стало плохо, нужно съездить на дачу, вернусь поздно. Давай завтра?.. Ты занят?.. Ах, пишете сценарий, жаль… А в среду рейд?.. Ужасная миссия. Тогда до четверга… Я, наверное, буду скучать…
Андрей проклял в душе всех комсомольцев с их «общественными нагрузками», пожалел Анастасию Леонидовну и подумал, чем бы заняться вечером. Размышления прервал телефонный звонок. Беспокоил Трофимов:
– Ты еще на работе? Тогда послушай: только что закончилось бюро губкома, разбирали и твой вопрос, ну, о стрельбе в порту. Мне поручено объявить тебе строгий выговор. Так что выговариваю! И еще: сходи-ка в милицию по месту жительства, зарегистрируй свой пистолет. Можешь сегодня, окружной уполномоченный, по-моему, сидит до восьми. Ну, удачи!
* * *
Недалеко от Еврейской слободки на тихой улице Третьего Интернационала (бывшей Мещанской) стоял трактир «Балаклава». В народе его величали проще – «Балаган». Он и в самом деле полностью оправдывал свое ярмарочное прозвание – просторный и низенький, с выкрашенной охрой крышей. А кудрявые буковки вывески усиливали балаганное впечатление. Трактир был дорогим заведением, с неплохой кухней и дурной репутацией. Обыватели и солидные нэпманы сюда не заходили, считая заведение немодным, а чиновники ленились таскаться из центра на окраину. Посещали «Балаклаву» праздные гуляки, биржевые маклеры средней руки, всяческие мошенники, шулера. Заглядывали и бандиты.
Главной достопримечательностью «Балагана» был лучший в городе оркестр и красавица-шансоньетка Настя Пирожкова. Музыканты играли ладно, могли исполнить любой заказ – только плати. Артистов звали в более престижные рестораны, но хозяин «Балаклавы» Пров Иваныч Закруткин удерживал кумиров публики очень высоким жалованьем.
Против входа в обеденную залу располагались «отдельные кабинеты» – пять номеров, зашторенных бархатными гардинами. Посетители кабинетов обедали в интимной обстановке и наблюдали за происходящим в «Балагане» из-за занавески.
Пройти в кабинеты можно было как из залы, так и со двора. Именно к этому «черному ходу» вечером понедельника подъехала пролетка. Из нее, пыхтя и чертыхаясь, выползла Мамочка, Марья Ивановна Савосина. Пров Иваныч уже ожидал ее у маленькой дверцы.
– Пожалуйте, почтенная Марь Иванна! – засуетился Закруткин и подал Мамочке руку.
– Сколько раз говорила тебе, Провка, – двери-то узки! – ворчала Мамочка, протискиваясь внутрь.
Из темноты коридора слышался ее голос:
– Прикажи извозчику, чтоб ожидал.
Хозяин заверил Мамочку в непременном исполнении наказа и проводил гостью в отдельный кабинет номер один.
Мамочка плюхнулась в кресло, велела кликнуть полового. Пров Иваныч поклонился и исчез.
Была Мамочка нарядна – в светло-лиловом бархатном платье и шелковой накидке, в шляпке с вуалью, на пальцах – многочисленные драгоценные перстни.
Явился половой с карточкой.
– Что ты мне ее суешь? – оттолкнула меню Марья Ивановна. – Я очки забыла. Винца принеси легонького, красненького, да фрухтов, но не ведро – так, вазочку. Рагу из барашка пущай пожарят, да обложат яблочками, морковкой и всякой овощной всячиной – ну, да сам знаешь. Поди прочь.
Покончив с заказом, Мамочка чуть отодвинула занавес и внимательно оглядела обеденную залу. На сцене распевала красавица Настя, прельщая посетителей осиной талией и обширным бюстом:
А шарабан мой – американка,
Какая ночь! Какая пьянка!
Хотите – пейте, посуду бейте,
Мне все равно, мне все равно…
Заглянул Пров:
– Извиняюсь, все чисто, Марь-Иванна. Были тут час назад трое подозрительных, смекаю, из уголовки, так мы запустили пару «собачек», что в розыске значатся, они легавых на хвосте и увели. Сей момент Семен Кузьмич прибудут.
Мамочка удовлетворенно кивнула:
– Поторопи с винцом-то! Страсть как пить хочется, – она обмахивалась картонным цветастым веером.
– Поторопим, – заверил Пров и удалился.
Вскоре принесли вино и фрукты, – Мамочка выпила и с удовольствием крякнула. В эту самую минуту в кабинет вошел ожидаемый ею посетитель – крепкий мужчина чуть за пятьдесят, в темной поддевке и купеческом картузе. Бритое лицо его выражало строгость и степенность. Он поприветствовал Мамочку, уселся, снял картуз и пригладил редкие седые волосы.
– Винишком пробавляешься, Маша? – кивнув на початую бутылку, спросил вошедший.
– Мы – женщины слабые, крепкого не употребляем, Семен, – с улыбкой отвечала Мамочка.
– Хрен с ним, попьем гонори [55]55
Гонорь (жарг.) – вино.
[Закрыть], чай, разговор-то сурьезный, – решил Семен Кузьмич и, наполнив до краев фужер, выпил без приговоров, залпом.
– Лихо! – отметила Мамочка.
Семен Кузьмич Лангрин, по прозванию Кувалда, или, последние годы, просто Пахан, во многом слыл лихим человеком. Лет тридцать пять назад был он конокрадом, затем переквалифицировался в грабителя усадеб и зажиточных домов. Его лихие рейды насторожили губернскую полицию и упрятали Кувалду надолго. Вернулся он преображенным – в тюрьме много читал, общался с политическими и заимел немалый авторитет. Стал Кувалда осторожен и расчетлив в своих делах. Он проворачивал аферы, мошенничал, однако в смутный 1905 год не удержался от грабежа. Куш взял Лангрин приличный, но был пойман и схлопотал каторгу. В родных краях он появился только после Октября и быстро стал вожаком преступного мира города – Паханом.
