Текст книги "Суд да дело"

Автор книги: Игорь Ефимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

II-7. Признания

Земляная дамба тянулась чуть не до середины Главной реки. Узкая дорога, проложенная по ней, с трудом отбивалась от бесчисленных врагов. Кусты наступали на обочину, трава прорывалась в щели асфальта, вода и ветер уносили песок. И всe это героическое противоборство кончалось тупиком – бетонными остатками старого причала посреди реки. Два ранних рыбака любовно ласкали задранные к небу удилища.

Эсфирь дочитала письмо, вернула его Киперу. Покачала головой. То ли с отвращением, то ли с недоумением.

– Какой негодяй... Боже, какой негодяй... Всегда его недолюбливала, ждала подвоха... Но такое!..

Кипер сидел на краю скамейки. Глядел на речную рябь, на дрожащие натянутые лески, на туман, ползущий над водой. Eжился под утренним ветерком.

– Ты можешь рассказать всe с самого начала? Но так, чтобы совсем-совсем без вранья? Прямо с того дня, когда ты сунулась мне под колeса? Я ведь до сих пор надеялся, что это была случайность...

Эсфирь вытащила из-под ворота розовый шарфик, повязала его на голову. Крепко затянула узел под подбородком.

– Как сказал бы наш Экклезиаст, есть время темнить, есть время сознаваться. Всему своe время под солнцем. И под туманом... Так вот... Если без вранья, то – нет. Не случайность. Заказ на тебя мы получили ещe за месяц до этого. От нашего коллеги из Филадельфии. От этого самого треклятого Мэтьюса.

– Кто такие "мы"? Что такое "заказ"? Ваш коллега – но в чeм?

– Мы – это "Следопыты Сиона". Частное сыскное агентство. Отец был в Израиле полицейским, у него большой опыт. Я окончила юридический факультет, но работы найти не могла. А тут в семье подруги случилось большое несчастье: убежала из дома еe сестрeнка, девочка четырнадцати лет. И мы с отцом помогли еe быстро найти. Семья подруги – люди богатые – уговорили нас взять плату. Заверили, что профессиональным сыщикам пришлось бы выложить в два раза больше. И тогда мы с отцом подумали: а почему бы и нам не стать профессионалами? Так и возникло наше агентство. И существует вот уже почти пять лет.

– Воображаю, как много преступников вы изловили за эти годы.

– Преступников ловит полиция. Наше дело – поиски потерявшихся. Ведь часто люди теряют связь друг с другом, не желая того, по чистой случайности. Переезд, долгая болезнь, запропастилась записная книжка. Но есть, конечно, и ситуации, когда мы ищем человека, который вовсе не хочет, чтобы его нашли. Как, например, в твоeм случае.

– И кто же "заказал" вам искать меня?

– Мэтьюс не сообщил нам имя клиента. Просто переслал все данные и попросил провести поиск в трeх штатах. Сказал, что разыскивается муж, который убежал, оставив жену с ребeнком без всякой поддержки. Самое обычное дело. Но я таких типов не выношу. Охочусь за ними с азартом, со страстью. Поначалу казалось, что найти тебя будет очень трудно. Всех данных у нас было: номер твоего автомобиля в регистрационной книге мотеля. Где ты останавливался под именем Сэмсон Визерфельд. Но ведь прошло семь лет! На наше счастье, ты до сих пор ездишь в своeм старом "фальконе", с тем же номером.

Один из рыбаков рванул удилище и начал крутить катушку. Упиваясь игрой с тайной, растягивая противоборство. Честно давая своей добыче последний шанс. Рыбeшка вылетела из воды, растопырив плавники. И скоро уже колотилась о пластмассовые стенки ведeрка.

– И что же можно узнать о человеке по номеру его машины? – спросил Кипер.

– Дальше нужно было идти по этой ниточке шаг за шагом. В бюро регистрации автомобилей мы узнали имя владельца. То есть твоe настоящее имя. В отделе регистрации браков – что ты был женат на Полине Сташевич. В полиции нам сообщили, что уголовных дел за тобой не числится. В телефонном справочнике ты даeшь только номер почтового ящика. Но жена твоя должна была давать и уличный адрес своим пациентам. Так мы нашли твой дом. Тебе, правда, важно всe это знать?

– Ещe как!

– Потом возникла проблема с фотографией. Заказчик хотел быть уверен, что ты – именно тот, кого они разыскивают. Ведь "фалькон" мог быть просто продан или передан другому. Но улица у вас такая тихая, что караулить тебя у дома было невозможно. Стоящий долго автомобиль с водителем внутри вызвал бы подозрения. Нам пришлось устроить ту охоту на шоссе. Я пыталась ехать рядом, чтобы отец мог сделать снимок, но ничего не получалось. Мы незаметно доехали за тобой до "Космоса" и узнали место твоей работы. А оттуда поехали за тобой до "Крогера". Как назло, плeнку заело в аппарате. Мне пришлось ехать домой за другим.

– Значит, весь этот долгий задушевный разговор с твоим отцом?.. О детях, о жизни, о любви... Ему просто нужно было удержать меня до твоего возвращения?..

– Но не удалось... Сняли мы тебя только на следующий день. Когда ты выходил из дверей под зонтиком. У нас ведь тогда уже был повод торчать у твоего дома – визит к психотерапевту Сташевич-Райфилд. И заказчик сразу узнал тебя на фотографии. И подтвердил, что это ты. Можно было возбуждать судебное дело. И требовать с тебя алименты за все эти годы. Но я... Я предложила Мэтьюсу действовать наверняка. Прислать нам анализ крови ребeнка. Чтобы сравнить его с твоим. Сказала, что сделаю это бесплатно.

– Святители и осветители – но почему!? Тебе-то зачем это было нужно?

Эсфирь вглядывалась в дальний берег реки. Долгий гудок поезда протянулся, как леса, вытягивал из тумана то жeлтые деревья, то белых чаек, то синюю крышу ресторанчика на другом берегу.

– Потому что я хотела... Я уже знала тебя и не верила... Я просто не могла поверить, что ты... Что ты способен бросить своего ребeнка без поддержки... Конечно, это не профессиональный подход... Но к тому моменту... Не знаю, много ли оставалось от моего профессионализма... Я имею в виду – по отношению к тебе... Да-да... Ваша честь, я обвиняю этого человека в разрушении моих рабочих навыков... То есть способности трезво смотреть на вещи... И на людей... А вообще, это часто так бывает: мужчина убегает, потому что знает или думает, – что ребeнок не его. И только анализ крови может показать...

– Значит, тогда с арбузом?.. Ты чуть не отрезала мне палец, только для того...

– Пойми – я должна была убедиться!.. И как я была счастлива, когда анализ показал, что ты не можешь быть отцом того ребeнка... Наш первый праздник с бухарским пловом...

– Но почему же меня не оставили в покое?

– Видимо, Мэтьюс почуял добычу. Я ведь не знаю, что ты там вытворял в Пенсильвании. Чем он тебя шантажирует? Ты женился на этой Джози? Когда уже был женат на Полине? Он грозит тебе обвинением в двоеженстве? Две тысячи долларов в месяц за молчание – это недeшево.

Кипер не отвечал. Он чувствовал привычное жжение в щеках. Столько лет он никому не рассказывал про Джози. Это была главная тайна его жизни. Самая дорогая. Даже Школьный учитель ничего не знал о ней.

– Конечно, ты не обязан мне рассказывать... Особенно теперь... Когда я во всeм созналась... Сняла все луковые оболочки. Остаток можно выбросить вместе с шелухой... Я очень боялась этой минуты... Уговаривала себя, что вообще-то здесь нет нашей вины... Не было бы нас – Мэтьюс заказал бы слежку другому... Но так уж оказалось, что это были мы... Мне бы ужасно, ужасно хотелось исправить то, что мы – хоть и невольно – натворили... Но я не смогу, если ты... до тех пор, пока ты мне не расскажешь...

Туман медленно уплывал вверх по реке. Вдалеке проступили опоры моста. Не самого Главного, но самого длинного. Термитная цепочка автомобилей беззвучно ползла за добычей на левый берег.

– Ты знаешь, вот этот бетонный причал – он ведь был построен во время войны, – сказал Кипер. – Пришлось сооружать искусственную дамбу чуть ли не до середины реки. Чтобы к нему могли приставать океанские суда. И на них по ночам грузили танки, орудия, войска, боеприпасы. Всe делалось вдали от большого города, под покровом ночи, чтобы не пронюхали немецкие шпионы. Нагруженные суда плыли в Европу, а немецкие подводные лодки караулили их на подходе. И многие топили. Это я вспомнил по поводу наших секретов... Мы часто устраиваем их не там, где грозит настоящая опасность... А там, где можно натянуть покров... Эти военные суда... Мы не могли окутать их ночным мраком на весь путь до Европы... Но что-то ведь надо было сделать... Вот мы и прятали их в ночи хотя бы на время погрузки...

Эсфирь молчала. Второй рыбак выплюнул сигарету и погладил пальцем натянутую леску. Что-то показалось ему подозрительным. Он схватил удилище и начал тянуть. Приходя постепенно в изумление и восторг. Криками призывая приятеля на помощь.

Тот прибежал с сачком на длинной ручке. Вдвоeм они извлекли из воды какое-то змееподобное чудовище. Длиной чуть ли не в метр. Оно продолжало извиваться даже после того, как один из рыбаков отрезал ему голову складным ножом.

– Доктор Мэтьюс! – вдруг оживился Кипер. – Гляди – это будет новый доктор Мэтьюс! Один мой приятель верит в переселение душ. И он сказал бы, что сейчас душа этого угря переселилась где-то в новорожденного младенца, который вырастет и станет скользким и зубастым негодяем.

– Мы с отцом не очень следуем еврейским традициям и правилам... Но всe же хорошо, что нам запрещали есть эту гадость...

– Да... Так о чeм мы говорили минуту назад?.. О тайнах, секретах?.. Пенсильвания, Джози... Честно говоря, большой тайны тут нет... Джози – моя младшая сестра... Которую я очень, очень люблю. И всю жизнь пытаюсь защищать от бед и людей... Но, видимо, не очень успешно... И если ты сумеешь мне помочь...

Она протянула ладонь в его сторону. Раскрыв еe, как попрошайка. Он покосился, но не вынул рук из карманов. Ладонь осталась лежать на скамейке пустой.

– Начать нужно вот с чего: Джози с детства была очень умненькая и способная. За исключением одной вещи. Никогда не понимала, что такое "собственная выгода". Когда она пошла учиться на медицинский, родители вздохнули с облегчением. Решили, что она "повзрослела" и теперь станет думать о больших заработках и прочем. Но она их вскоре разочаровала. Увлеклась исследовательской работой, где денег платят очень мало. Еe ужасно заинтересовала одна детская болезнь. Или психическое отклонение. Бывает, что ребeнок растет очень замкнутым в себе. Не смотрит людям в глаза, не любит, когда его трогают, не может научиться говорить. Часами сидит на одном месте и раскачивается. Или ритмично колотится головой о стену, о кровать, о стул.

– Да, я где-то читала о таком.

– Называется "аутизм". От латинского слова "сам". У наших родственников была девочка, наша кузина, страдавшая этой болезнью. Джози еe очень любила, проводила с ней много времени. Поэтому у неe как бы со старта был накоплен большой опыт. Какого не было даже у старших врачей в той клинике, куда она поступила после университета. Ведь это совсем новая область медицины. Джози стала применять к больным детям приeмы, которые помогали ей с нашей кузиной. И эти приeмы оказывали очень хорошее действие. В клинике ею были довольны. Скоро она уже печатала статьи, выступала с докладами. Она была страшно увлечена своей работой.

– Ты помнишь, какие это были приeмы? Для примера?

– Например, она заметила, что эти дети хорошо реагируют на музыку. Часто бывает так: говорить ещe не умеет, а мелодию на детском пианино воспроизводит безошибочно. И она стала использовать музыкальные игрушки. Или она придумала, как научить таких детей не бояться смотреть в глаза. Она стала кормить их, неся ложку как бы от своего лица к их ротику. Тогда они поневоле привыкали смотреть в лицо. И это было связано с приятными ощущениями. Наша кузина первые слова произнесла в пять лет, когда ей дали прокатиться на пони. Джози попыталась устроить такое катанье для детей в клинике, и им это явно пошло на пользу.

– Говорят, домашние животные очень помогают сохранять бодрость старикам. А "старый – что малый". Как такие дети с кошками и собаками?

– Не знаю. Конечно, пони, лошади – это дорогое удовольствие. Но главный еe приeм был совсем дешевый, то есть практически бесплатный – "обнимание". У них часто бывают вспышки беспричинного гнева. Ребeнок начинает кричать, колотить руками и ногами, вырываться. Тогда Джози хватала его в охапку и держала, крепко прижимая к себе. Не обращая внимания на крики и метания. Иногда полчаса, иногда час. После нескольких таких обниманий ребeнок становился более доверчивым к ней, как бы раскрывался. И многие матери, применившие этот нехитрый приeм, сообщали, что дети словно бы возвращались к ним.

– Надо бы мне всe это запомнить. Вдруг и с моим ребeнком случится подобная беда. Я читала, что такие дети, как правило, рождаются у слишком умных родителей. Значит – мой случай.

– Джози говорила, что этот приeм она впервые попробовала на кузине ещe в детстве, после одного разговора со мной. Я как-то сказал ей, что единственное занятие, единственная работа, которая не показалась бы мне противной, это ловить заигравшихся детей на краю обрыва. Ловить и спасать. И когда с нашей кузиной случился очередной припадок гнева, Джози схватила еe и стала крепко-крепко держать. Потому что ей казалось: стоит ей разжать объятия хоть на минуту – и девочка полетит в пропасть. Как ни странно, объятие помогло девочка скоро успокоилась. По сути, Джози досталась именно такая работа, о которой я мечтал: ловить детей на краю пропасти одиночества. И возвращать их родителям. Но недавно она сказала мне с печальным укором: "Тогда, в детстве, мы не догадывались об одной важной детали. О том, что ты ловишь их, а они при этом ловят тебя. И не отпускают".

– Ну, это понятно. Чем можно выманить маленького человечка из пещеры, куда он залез? Лучшая приманка – кусочек собственного сердца. Но ведь он его схватит и не выпустит. Опасное дело.

– Джози поняла это уже в первый год работы. Однажды она заболела гриппом и неделю не появлялась в клинике. И у троих детей, еe подопечных, произошло резкое ухудшение. Один мальчик совсем перестал есть, его пришлось кормить искусственно. Другой забыл все слова, которым она его научила. Девочка забросила игрушки, играла только с собственными какашками. Джози поняла, что она в ловушке. В ловушке любви. Но было уже поздно. А потом пришла настоящая беда...

Белый прогулочный пароходик проплыл мимо причала, плеснул на него гладкой длинной волной. Туристы толпились на верхней палубе. Под дулами их фотокамер рыбаки оживились, разом начали менять наживку на крючках. Остатки тумана цеплялись за высокие фермы моста.

– ...пришла настоящая беда. То есть самое обычное дело. В местный колледж приезжал на месяц аспирант из Индии. В лиловой чалме, омытый водами Ганга, овеянный мудростью Будды – как тут устоять? У Джози с ним завязался пылкий роман. Аспирант уехал, обещал писать, звонить. Исчез. А через два месяца Джози поняла, что так называемый неизгладимый след остался не только в еe сердце. По еe взглядам, избавиться от ребeнка – это убийство. А по взглядам еe начальства, внебрачный ребeнок – это что-то недопустимое. Потому что клиника существует на деньги большого католического фонда. Они не принимают на работу даже разведeнных. А уж когда заметят растущий живот, сразу уволят.

...Джози позвонила мне в полном отчаянии. Для неe потерять своих подопечных – всe равно что потерять собственных детей. А что было делать? Она плакала по телефону. Я прыгнул в машину и помчался к ней. Застал еe в слезах. Будто она плакала все два часа, что я ехал. И тогда мне и пришeл в голову этот авантюрный план.

– Но как же? Они ведь знали, что вы брат и сестра?

– В том-то и дело, что нет. То есть в клинике знали, что у Джози есть братья. Но никогда меня не видели. Поэтому Джози смогла представить им меня как своего жениха. Мистер Сэм Визерфельд, подающий надежды кинорежиссeр-документалист. Вынужден разъезжать по всему свету, выполняя задания разных студий. И мы объяснили, что свадьбу устроим в Коннектикуте, якобы у моих родителей. Уехали только на два дня и вернулись как бы мужем и женой. Купили новую квартиру, новую мебель... Все нам поверили. Нам ведь не нужно было притворяться, что мы любим друг друга. Это было видно с первого взгляда.

...А потом меня якобы послали в долгую заграничную командировку. Но к моменту рождения Астеры я вернулся. Прожил там чуть не два месяца. Полине сказал, что получил заказную работу в Пенсильвании, в фирме взял отпуск. Помогал Джози на первых порах. Но вскоре снова уехал. И теперь уже якобы навсегда. Якобы бросил еe. Такой подлец.

– И этого подлеца мне было поручено отыскать...

– Да... И ты меня нашла... Пойми – мы же не могли разыграть развод. Еe бы сразу уволили. И все еe подопечные дети свалились бы обратно в свои одинокие пещерки. Она не могла этого допустить. А к брошенной жене с ребeнком на руках – только сочувствие и понимание... "Чем мы можем вам помочь?" И так она и жила эти семь лет. Почти без отпусков, без возможности уехать хотя бы на неделю. Мы встречались в одном ресторанчике неподалeку от еe городка. Всe шло хорошо. Пока еe начальнице не пришла в голову эта доброхотская идея – разыскать беглого мужа.

– Но, я надеюсь, ты не собираешься поддаваться на шантаж?

– А что мне остаeтся делать? Не могу я нанести Джози такой удар. Если он донесeт еe начальству, вся еe жизнь будет разрушена. Тут на меня как раз свалились шальные деньги. По две тысячи в месяц – их хватит почти на год. А там что-нибудь придумаем.

– Ты с ума сошeл. Не знаешь шантажистов. Получив первый взнос, он тут же пожалеет, что не запросил три тысячи. И потребует их. А там будет набавлять и набавлять. Заявит, что белоклювые дятлы попросили построить для них больницу и школу. Умоляю тебя, не поддавайся. Помнишь, я тебе рассказывала про опасные подводные течения? Когда нужно поплыть в сторону, чтобы спастись? Это именно тот случай.

– Нет-нет, ты не понимаешь... Всe это слишком запутано... Мне нужно разобраться, подумать... Через неделю у меня начинается отпуск... Пожалуй, я поеду в Калифорнию... Мне дали адрес одного курорта-пансионата... Называется "Оленья гора"...

– Меня не зовeшь с собой? Поедешь один?

Эсфирь вглядывалась в верхние перекрытия моста.

ОБИЖЕННЫЕ ОРЛЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА, НИКОГДА НЕ СОВЬЮТ ТАМ СВОE ГНЕЗДО.

Вопросительный знак, прилепившийся к слову "один", пошатался и упал сам собой. Как столб, съеденный изнутри термитами. Получился почти приказ: "Поедешь один". Кипер попытался ладонями стереть угли со щeк.

– Да... мне нужно побыть одному... Всe это обрушилось так внезапно... Я позвоню тебе оттуда... Или напишу... Если заживeт палец... Он до сих пор побаливает... Трудно крутить телефонный диск... Так что я уж тебя прошу... Если тебе снова понадобится моя кровь... Найди что-нибудь почище, чем огородный нож, – хорошо?..

II-8. Курорт "Оленья гора"

"Дорогой мистер А.!

Пишу вам, сидя в купе поезда, который везeт меня обратно на Восточный берег. За эти три недели в Калифорнии я такого насмотрелся и таких наслушался диковинных историй, что должен непременно кому-то рассказать обо всeм. Кроме того, я так долго не отвечал на ваши чудные письма сельского отшельника самое время отдать накопившийся долг. Правда, для описания жизни в "Оленьей горе" я должен украсть ваш приeм – "описание через отрицание".

Нет, это был не семейный курорт, хотя некоторые постояльцы привезли с собой детей.

Нет, это не лечебница, хотя распоряжались всем два врача. Нет, это не коммуна, хотя постоянные жильцы (не такие визитeры, как я) отдают заработанные деньги в общую кассу.

Нет, психотерапия не является целью "Оленьей горы", хотя участники постоянно исповедуются друг перед другом или перед всем сборищем.

Нет, это не клуб любителей группового секса, хотя интимные отношения между всеми постояльцами не только поощряются, но в какой-то мере являются обязательными.

Нет, это не культ с догмами и строгой дисциплиной, но нарушение принятых правил может привести к изгнанию – сначала в одну из удалeнных кабинок в окружающем лесу, а потом – и вообще из коммуны.

Новички вроде меня имеют статус кандидатов-послушников и с самого начала живут в этих лесных хижинах, которые, кстати, достаточно комфортабельны: там есть водопровод, туалет, холодильник, душ, маленькая печь для отопления и стряпни. Наше участие в общей жизни коммуны приветствовалось, но не было обязательным.

Не стану вдаваться в детали и, тем более, расписывать вам, до какой степени я позволил себе воспользоваться открывавшимися возможностями. Скажу лишь, что я оказался абсолютно непригодным выполнять главное требование коммуны: оказывать одинаковое внимание всем участницам, без разбора и различия. Очень скоро у меня завязались тeплые отношения с одной из женщин, мы начали проводить с ней много времени вдвоeм, уединялись – а это там считается самым большим грехом. Поэтому по окончании срока мне было отказано в звании постоянного члена, о котором я, кстати, и не просил.

Я сел на поезд в Сан-Франциско. Бывали вы в этой столице землетрясений? Уверяю вас, напряжение земной коры здесь чувствуешь сквозь асфальт, сквозь подошвы ботинок. Местные привыкли, а нам – приезжим – поначалу неуютно. Поневоле испытываешь облегчение, когда поезд отходит от перрона. В "Оленьей горе" была одна женщина, которая живeт на окраине этого города. Она слегка хромала, и мне всe время хотелось спросить, не землетрясение ли тому виной. Еe родители помнят страшную встряску 1906 года. Разрушенный город горел две недели. В центре уцелело лишь несколько домов. В том числе – ко всеобщему изумлению – ликeрно-водочный завод некоего Хоталинга. Эта женщина с детства запомнила стишки:

Когда всеблагий наш Господь

Послал свой гнев на Сан-Франциско,

Зачем разрушил Он все церкви,

Но пощадил Хоталинг-виски?

Хромоножка Джейн рассказала мне, что привело еe в "Оленью гору".

Роза и шоколад

Это случилось на научной конференции, проходившей в соседнем городке. Я поехала туда с надеждой забыть о человеке, с которым прожила восемь лет. Наш развод превратился в какую-то безобразную свару. Он выплеснул на поверхность всe худшее, что было в каждом из нас. Я надеялась выбросить из памяти этот кошмар, окунувшись в катакомбы науки. Они часто служили мне убежищем от житейских невзгод.

Почему-то в этот раз традиционный банкет был устроен не в конце, а в начале конференции. И в какой-то момент официант принeс и поставил передо мной вазочку с шоколадными конфетами, увенчанную белой розой. "От джентльмена, который пожелал остаться неизвестным", – сказал он, улыбаясь.

Во мне немедленно проснулась пятнадцатилетняя школьница, которую, оказывается, не смогли задушить даже восемь серых супружеских лет. Я стала исподтишка оглядывать зал. Мужские взгляды – это особая азбука, и у меня изрядный опыт в расшифровке их. Если пойманный взгляд мне не нравится, я обычно думаю со злорадством: "Погоди, посмотрим на твою физиономию, когда я встану и пройдусь, хромая".

Но тут мне никак не удавалось угадать отправителя шоколада. Один профессор из соседнего университета как-то странно задержал свой взгляд на мне. Я знала его по имени, знала его превосходные статьи. Но в тот день он сидел за столом со своей женой, так что я его исключила. А оказалось – напрасно. Потому что позже он явился на мой доклад, осыпал комплиментами и спросил, понравились ли мне конфеты.

Наш роман запылал с какой-то пугающей скоростью. Вечером того же дня мы уже целовались с ним в его автомобиле, спрятанном под апельсиновыми деревьями. Щадящий свет калифорнийской луны позволял нам воображать себя совсем молодыми. На прощанье я получила адрес дома, где он будет ждать меня вечером два дня спустя.

"Ах, пропадай всe пропадом! – лихо думала я, подъезжая в назначенный день к назначенному месту. – Если какая-то дрянь увела у меня моего мужа, почему мне нельзя последовать еe примеру?"

Он подхватил меня на руки в дверях и стал нежно целовать. Я отвечала ему со страстью, которую уже никак нельзя было выдать за простое признание его научных заслуг. Наконец он поставил меня на пол. В гостиной был накрыт стол со свечами. Мы обедали под музыку Брубека. В вырезе его рубашки торчали седеющие волоски. В винных парах передо мной плыли игривые картины: мы оба в ванной, в мыльной пене, я брею ему грудь, он бреет мне подмышки. Вдруг наверху раздались шаги.

Я вскочила в испуге. Он продолжал спокойно сидеть, приветливо улыбался. Шаги приближались. Вот на ступеньках показались туфли на высоких каблуках.

По лестнице спускалась его жена. Неся на лице свою пластмассовую улыбку.

– Дорогая, – сказал он. – Мы только-только приступили к баранине. Она очень удалась. Присоединяйся к нам.

Я была в полной панике. И в гневе!

Хотела немедленно бежать.

Значит, он знал, что она наверху? Нарочно подстроил? Но зачем? Чтобы унизить меня? Отомстить ей?

Они, конечно, заметили моe состояние. Видимо, ожидали чего-то такого. И стали наперебой успокаивать. Сознались, что они не скрывают друг от друга своих романов. Даже иногда участвуют в них. И якобы в меня они влюбились оба. Она – даже сильнее. Особенно, когда заметила мою хромоту. Это, мол, добавляет моему очарованию особую трогательность. Но, конечно, она готова остаться в стороне. Так сказать, удовольствоваться положением сопереживающего зрителя. Видеть нас вдвоeм и счастливыми – для неe уже большая радость.

Я не знала, как мне оттуда выбраться. Что-то бормотала о срочных делах. Мать в больнице, кошки без присмотра, приезжают ремонтники чинить водопровод. Удрала. И постаралась забыть, забыть. Но не смогла.

Неделя за неделей, месяц за месяцем шла пустая жизнь. Никто в меня не влюблялся. И я – ни в кого. Подступала тоска. И как защита от тоски всплывала мысль:

"А вот там, не очень далеко, есть два человека, которые любят тебя. Пусть неправильно, пусть с причудами – но любят ведь. А ты их отвергла. Причинила боль. И ведь только от страха. "Ах, что обо мне подумают!" Ведь оба они тебе по-человечески милы. Их голоса, их тон, их смешливость. А много ли у тебя таких? Не пожалеешь потом?"

Жалею теперь, каждый день жалею. И вот приехала сюда, в "Оленью гору". Будто надеясь, что встречу их тут. Вместо того чтобы просто снять трубку и позвонить. Но, по крайней мере, теперь я знаю, за что мне наказанье тоской. За сердечную трусость. Справедливо. Заслуженно. Но всe равно больно.

Проспал почти всю Неваду, проснулся на въезде в Юту. Не странно ли, что такие два штата оказались рядышком: один – чемпион по числу разрешенных деяний, другой – чемпион по числу запрещенных. Возможно, тут есть тайный замысел: чтобы те, кто мечтает достичь праведности, жили бок о бок со всеми возможными искушениями и соблазнами. Мне говорили, что многие жители Юты тайком ездят в Неваду, когда им вдруг захочется невтерпeж – напиться, поиграть в рулетку, сходить в публичный дом.

Но бывает, что и жители Невады ищут отдыха в Юте от своей бурной жизни. Во всяком случае, обиженная обидчица Кэролайн жила то там, то здесь – так она мне рассказала. В еe истории главное – интонация. Поэтому не буду переписывать, приложу целиком магнитофонную ленту.

Обиженная обидчица Кэролайн

– А они мне и говорят: "Ну, чего – чего ты от нас хочешь? Почему ты всe время чего-нибудь требуешь, чем-нибудь недовольна?"

Это я-то! Я, которая так заботилась о каждом! Нашла, выбрала, купила все нужные витамины, написала на баночках – кому какой, когда, по сколько таблеток принимать. До меня, например, Дебора даже понятия не имела, что при еe артрите ей необходимы хорошие дозы витаминов А, С и D. А Джон всю жизнь страдает от астмы, но никто не объяснил ему, что витамин В6 может принести заметное облегчение. На баночках с С и Е я налепила плакатики: "Высокий холестерол" – и красная стрелочка вниз.

Хоть слово благодарности? Ничуть. Только и слышала: "Отстань, не приставай, приму завтра, застревают в горле, лезут из ушей".

А финансы? Второй полифам, в котором я жила, всe время был на грани разорения. Я пыталась объяснить им, что деньги нельзя просто держать в банке, где они лежат мeртвым грузом. В те дни акции нефтяных компаний шли только вверх. Если бы мы вложили в них хотя бы половину того, что лежало на счету, через год все проблемы были бы решены. А ещe лучше – в фирмы, производящие печенье. Это же простой расчeт. Автомобилю каждый день нужен бензин, человеку каждый день нужно печенье. Я, например, съедаю три пачки в день как минимум. Но в ответ я получала только насмешки и издевательства. А Джил даже посмела бросить мне: "Пошла бы ты лучше работать". Это я-то! С моим давлением, атеросклерозом, близорукостью, радикулитом! Ну, скажите по чести – могла я оставаться среди таких людей?

Что ужасно – бегство от них не спасает. О тебе начинают распускать слухи. Слухи растекаются, как масло на сковородке. С шипением. Один полифам уже совсем хотел принять меня. Двое мужчин в нeм и две женщины проголосовали "за". Но третья женщина спросила: "А правда, что вы хотели подать в суд на предыдущий полифам, когда они проголосовали за ваше удаление?"

И что я могла ответить на это? Длинно рассказывать всю историю с начала? Как меня унижали там, как устроили настоящий бойкот? Как отказывались порой отвечать на самые невинные вопросы? Я испробовала все средства, чтобы возобновить нормальное человеческое общение. Ничего не помогало. И только тогда я прибегла к плакатам.

Да, я писала фломастером разные призывы и вывешивала их на видных местах в доме.

"Позор тем, кто берeт чужую сушилку для волос и не кладет на место!"

"Дебора, твоя дочь разрушает свой мозг музыкой из наушников!"

"Каждая выкуренная сигарета сокращает жизнь человека на три часа".

"Джон! Одна неудача с женщиной в постели – не повод, чтобы избегать потом эту женщину всю оставшуюся жизнь".

"Телевизор – убийца воображения! И это НЕВОССТАНОВИМО!"

Скажите, какой нормальный человек мог озлиться на подобные записки? Часто окрашенные доброй иронией? Пусть мне ответят так называемые поборники справедливости: заслуживала я изгнания за такое?

Хорошо, что я по натуре оптимистка и не теряю веры в людей. И в себя. Меня называют самоуверенной – пусть. Но порой мне, действительно, кажется, что те, кому посчастливилось встретить меня в этой жизни и кто не оценил меня по достоинству, не полюбил всей душой, заслуживают только одного определения: бесчувственные идиоты. Чтобы я огорчалась из-за таких? Не дождетесь.

Я не теряю надежды. И верю, что рано или поздно мне встретится на жизненном пути полифам, в котором установилась нормальная человеческая атмосфера. И я смогу написать большими-большими буквами и вывесить на видном месте плакат: "Какое счастье, что мы нашли друг друга!"

Ночь. Поезд только что пересек границу между Вайомингом и Небраской. Тень генерала Клостера притворилась облаком и промчалась в гибельной погоне за звeздной россыпью индейцев. Другое облако ползет вдоль горизонта медленно и старательно, как экспедиция Льюиса и Кларка. (Видите, какие-то обрывки ваших уроков истории всe же застряли в наших рассеянных головах.)