Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Игорь Малышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Как странно, – размышлял я, – как много случайностей должно произойти, чтобы здесь появилось мое лицо. Нужно, чтобы наклон горы, по которому текла лава был именно таким и никаким другим, чтобы в лаве смешались именно такие минералы, чтобы все это застыло именно в тот момент, когда это необходимо, чтобы этот кусок камня вырезали древние каменотесы и отшлифовав, убрали все лишнее, чтобы каменную плиту положили именно в это место, чтобы солнце падало именно под этим углом… А сколько других, более мелких, не менее важных условий совпало. Насколько все это сложно и интересно. Но с другой стороны, не менее удивительно, что я это именно я. Ведь родись я на неделю позже, я был бы уже под покровительством Юпитера, в то время, как сейчас мой покровитель – Плутон. Случись такое, у меня верно был бы совсем другой характер и судьба.

Последние несколько лет я довольно много времени проводил с братом Луиджи, наши совместные скитания все же сблизили нас. Я часами просиживал в его алхимической лаборатории между реторт, рогов единорога, книгами по кабалистике, ступками для измельчения минералов, какими-то камнями, кусками деревьев, привезенными будто бы из Африки. Особенно мне нравились куски янтаря, или по-гречески электрона. Внутри него можно было разглядеть мелких мушек, запаянных в удивительном камне. Я много читал, понемногу узнавая астрономию, алхимию, математику, историю. Отец-настоятель не жалел денег на покупку книг и библиотека нашего монастыря считалась одной из лучших в Италии. Впрочем, все это казалось мне каким-то неживым, в лаборатории было темно, воздух был спертым и вечно пропитан какими-то удушливыми испарениями, принюхиваясь к которым я морщился, а Луиджи, с лихорадочным блеском в глазах, говорил, что недолго уже осталось ждать, скоро он получит философский камень, и тогда у отца-настоятеля пропадет охота ругать его за промотанные деньги.

– По-моему ты ерундой занимаешься. Отец-настоятель давно уж забыл про те деньги и простил тебя, – говорил я ему.

– Мал ты еще, указывать мне, – говорил он, делая вид, что хочет стукнуть меня по голове рогом единорога.

– Нет, нет, именно ерундой, – я отбегал от него и становился по другую сторону стола. – Нет бы крылья выдумать, чтобы полететь можно было и сверху весь мир увидеть. Вот это было б дело, а он золото добывают. Золото любой рудокоп добывать может, а вот летать никто.

Он на секунду задумывался, но потом, тряхнув головой возвращался к своему камню.

– Ты мог бы стать самым великим изобретателем в истории, – искушал я его, но видно лавры славы не прельщали его и мои слова пропадали впустую.

Из его реторт лезла какая-то желтая гадость, и я продолжал:

– Луиджи, представляешь, мы могли бы на крыльях долететь до самого Рима за один день, а может и того меньше. Тебя бы представили Папе и он вероятно пожаловал бы тебе какой-нибудь монастырь, чтобы вознаградить тебя за твои труды.

– Как бы нас обоих костром не вознаградили за ересь. Тебя за то, что ты болтаешь, а меня за то, что слушаю твои бредни, – ворчал Луиджи, но по его лицу было заметно, что идея начинает его интересовать. Это предавало мне духа.

– Или нет, зачем нам Папа, мы бы отправились снова странствовать, но теперь уже на крыльях, взяли бы святых мощей и в путь. Представляешь, летали бы целыми днями, как архангелы и ни о чем не заботились, а надоест, спускались бы вниз, продавали бы что-нибудь, покупали бы хлеба, вина, – я украдкой поглядывал на него.

– Да вино – это хорошо, – бормотал алхимик, не отрываясь от реторты с теперь уже зеленой гадостью. Гадость булькала, а монах смотрел на эти дела с неослабевающим интересом.

– Полетели бы в дальние страны, где люди не знают Христа, проповедовали бы христианскую веру. Луиджи, ну разве не замечательно? Бросай ты свой камень, займись крыльями.

Я дергал его за рукав, реторта, которую он держал над огнем наклонялось и ее содержимое выплескивалось на стол. С воплем Луиджи бросал опыт и пинками выгонял меня вон.

– Только появись еще раз здесь, уши оторву и скормлю свиньям! Понял ты, песьеголовец?

Впрочем эти угрозы, как и раньше ничего не значили, и уже через полчаса он мог сам найти меня и с восторгом утащить в лабораторию, чтобы показать, какой дивный осадок выпал при смешивании сурьмы и «базиликового настоя» (к слову говоря в этом настое базилик не употреблялся вообще, а назывался он так только из-за схожего запаха). Осадок выглядел серым и неинтересным.

– Луиджи, занялся бы ты лучше крыльями.

– Вон отсюда! – он не мог простить пренебрежительного отношения к своей восхитительной алхимии.

Меж тем, среди его чертежей стали встречаться изображения конструкций, походящих на крылья. Мои семена упали на благодатную почву пытливого разума алхимика и бродяги. То, что он отчаянный любитель путешествий, мне стало понятно еще в ходе наших странствий. Он иногда мечтательно говорил:

– Вот так ходил бы и ходил всю жизнь. Как вечный жид.

Неудивительно, что вся прелесть затеи с крыльями, вскоре стала для него очевидна. Чертежи пока были очень приблизительные, он много стирал, перерисовывал. Я не подавал вида, что замечаю его старания, зная, что моих подсказок больше не потребуется. Делу дан ход, и теперь брат мой не успокоится, пока однажды не поднимется в небо. В его лаборатории вонять стало значительно меньше, значит крылья вытесняли из его головы философский камень. Иногда, впрочем, я не мог удержаться от колкостей:

– Ну, слава Богу, хоть пахнуть стал лучше.

Он делал вид, что не понимает, о чем идет речь.

Однажды, в отсутствие Луиджи, я нашел у него на полке, закрытый тряпками, макет из прутиков и пергамента. Крылья были тоненькие, я держал их осторожно, боясь повредить. Они были немного выпуклыми, наверное для того, чтобы лучше держаться в воздухе. Я поднял их над головой и немного провел в воздухе, представляя, как бы они могли выглядеть в полете. Получалось очень красиво. За этим замечательным занятием я и был пойман Луиджи с поличным. Немедленно начались вопли и стенания.

– Пустили козла в огород! Все сразу лапать, все хватать своими сальными руками. Ты их, наверное, не мыл после свинарника, а уже хватаешь чужие вещи.

Единственное, в чем он изменился, так это в том, что теперь он уже не рисковал бить меня палкой. Я был ростом с него, и он побаивался, что подобное обращение может кончиться для него плачевно. Зря, впрочем, опасался, я никогда не поднял бы на него руку. Я постарался ответить как можно вежливее.

– Вы снова правы, брат мой, как всегда правы. Никогда не понимал людей, убивающими свое время столь пустым занятием, как мытье рук. Хватать чужие вещи гораздо более приятное времяпрепровождение.

– Опять начал плести невесть что…

Покачивая крыльями я спросил.

– Что, многоученый брат мой, означает сия странная конструкция?

– Эта конструкция, как, впрочем, и все остальные, здесь присутствующие, для вас, мой недалекий друг, означают только то, – он неожиданно заорал, – что нечего здесь все хватать и трогать! Еще это означает, – он продолжал разоряться, – что если такое повториться, то кое-кого отсюда выгонят пинками, как нашкодившего кота!

На этом, я, довольный ходом развития событий, удалился. Работа шла, мысль моего ученого друга работала в нужном направлении, я мог быть спокоен. Конечно же, Луиджи смущало то, что его мысль пошла на поводу у столь неразумного существа, как я. Этим и объяснялась нервная реакция на мое обнаружение макета. Он без сомнения понимал, что если он собирался довести дело до конца, то эта его тайна все равно открылась бы, но так или иначе, ничего не смог с собой поделать.

Мы с Микой тем временем продолжали наши поиски и находили все больше интересного. Нам попадались не только отдельные фигуры, но и целые сцены. Я видел, как львы с пышными гривами далеко, в Африке терзают полосатых лошадей. Видел плывущих под водой морских змеев, таких страшных в своем гневе, что могут обвиться вокруг корабля и раздавить его в смертоносных кольцах. Видел, как стаи перелетных птиц летят над бурными волнами, чтобы достичь неведомых земель по ту сторону воды. Нашли мы сцену, где ахейцы идут на штурм Трои. Впереди идет Ахилл, гордый, сильный и одинокий в своей силе. На высоких стенах Трои стоят жители города и среди них Елена Прекрасная, красивейшая из всех женщин, когда-либо живших на земле. Я увидел, как легионы Цезаря сокрушают непокорных галлов, а они падают под ноги победителей, но не просят о пощаде, а только презрительно кривятся, давимые тяжелой поступью великого Рима. Были здесь и странные машины с сидящими в них людьми. Были воины в странных одеждах, поливающие врагов жидким огнем. Были и полчища железной саранчи, о которой говорится в Апокалипсисе, и блудница, сидящая на семиглавом драконе, и три всадника на белом, красном и черном конях. Их лик был так ужасен, что меня, когда я глядел на них, охватывал великий страх и я старался держаться подальше от этого места. Нашли мы здесь и семь светочей, и падающую звезду Полынь, и много еще такого, что не смогли ни понять, ни осмыслить.

Все чаще я возвращался к размышлениям о случайностях, или о том, что принято так называть. Что же это такое – случайность? Поскольку ничего не может произойти просто так, без соответствующей на то воли Божьей, то значит ли это, что сумма всех случайностей, происходящих во Вселенной, и есть сам Бог? Значит, если ухитриться увидеть все случайности, происходящие в мире разом, то можно увидеть самого Бога? Ход моих мыслей пугал меня самого. Было в них что-то невыносимо приятное, а в то же время не покидало ощущение, что заглядываешь в бездонную пропасть, откуда тянет адским холодом, по сравнению с которым горные ледники горячи, как июльский песок у реки. Но это парение над бездной только усиливало восторг.

Однажды случилось очень неприятное происшествие. Я возвращался из похода в долину, куда меня отправил Луиджи за песком. Песчаные разработки были довольно далеко и на дорогу туда и обратно у меня ушло почти полдня. Еще издали было заметно, что в монастыре что-то произошло. Братия толпилась у входа в лабораторию и тревожно переговаривалась. На правах друга Луиджи я протиснулся к входу и был тут же оттеснен процессией, выносившей тело алхимика. Он был бледен, как труп, но по счастью сходство только этим и ограничивалось. Дыхание его, хоть и слабое, с легким свистом выходило из горла.

– Что с ним, – спросил я у брата Матео, несшего голову несчастного.

– Свинцом надышался.

– Каким свинцом, он же бросил заниматься философским камнем… – сказал я и тут же осекся, не желая выдавать, чем на самом деле был занят мой пострадавший друг.

– Почем я знаю, каким? Помог бы лучше.

Луиджи отнесли в его келью и принялись ждать, когда он придет в себя. Меня оставили сиделкой на первую ночь. Отец-настоятель приказал выдать мне кувшин молока, наказав, что когда больной придет в себя, его необходимо поить молоком, несмотря на то, что дело было в пост перед Рождеством.

– Иначе ему будет хуже, – объяснил он, – а этот грех я возьму на себя.

Я сидел у постели больного и молился, глядя на осунувшееся и сероватое в дрожащем свете жирового светильника, лицо:

– Господи, спаси его. И зачем он только полез за этим философским камнем? Ему и золото ведь не нужно. Спаси его, он добрый.

Меня очень пугала мысль, что Луиджи может умереть. Я обращался ко всем святым, кто только мог помочь в излечении. Под утро меня сморил сон и я спокойно и безмятежно уснул на столе уронив голову на руки. Проснулся я оттого, что в келье кто-то негромко говорил глуховатым голосом, временами сбиваясь на хриплый шепот. За окном занимался рассвет, стены заливал красный свет. Светильник весь выгорел и давно потух, вокруг был алый сумрак цвета разведенной крови.

– …за Ним следовали двое слепых и кричали: помилуй нас Иисус, сын Давидов! Когда же Он пришел в дом, слепые приступили к Нему. И говорит им Иисус, веруете ли вы, что Я могу это сделать? Они говорят Ему: ей, Господи! Тогда он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет Вам. И открылись глаза их…

Луиджи замолк. Все это он проговорил не открывая глаз и, видимо, не приходя в себя. Я сидел завороженный происшедшим, мне казалось, что отзвуки голоса все еще висят в воздухе, как дым. На память мне почему-то пришла слепая собака из деревни. Подумалось, что Луиджи для нее был все равно, что Христос для слепых. Мысль показалась еретической и мне стало совсем не по себе. Больной лежал без движения и лишь хриплое дыхание говорило, что он еще жив.

Дверь тихонько пискнула, отворяясь – на смену мне пришел брат Иранио.

– Иди поспи, а то устал, наверное, – как всегда громко произнес он.

– Потише болтай, – приблизив губы к его уху проговорил я и потихоньку добавил, – Глухая тетеря.

К вечеру этого дня Луиджи пришел в себя, его напоили молоком и он снова уснул. Понемногу он начал выздоравливать. К сожалению, перенесенное отравление сказалось на его голове. Иногда, посреди разговора или какого другого дела он замирал, взгляд его стекленел, как у припадочного. В таком состоянии он мог простоять несколько минут. Потом приходил в себя и вел, как ни в чем не бывало. Случалось, в такие периоды столбняка, он начинал на память читать что-нибудь из Библии. Кроме того, отравление подорвало его здоровье – от малейшего сквозняка он мог простудиться, от любого шума вздрагивал и испуганно оглядывался с жалким выражением на лице. Болел Луиджи теперь чуть не неделями, кашляя и жалуясь на головные боли.

Своего дела с крыльями, к моей радости, он не оставил. Даже наоборот, взялся за него с пущей ревностью.

– Пес с ним, с золотом, дьявольское искушение. Это меня Бог наказал за жадность. Ну ничего, впредь наука будет. Теперь делом займусь, полечу ангелом по небу. Всю землю с высоты увижу. Буду летать, песни петь и вниз любоваться. Узнаю, какова сверху земля наша.

Поскольку сам он уже многого делать не мог, то просил меня помогать ему в постройке крыльев. Собственно, по его замыслу это были не совсем крылья. На них нельзя было подняться в воздух с земли, ими нельзя было махать, а можно было только лишь броситься вниз с ними с высокого утеса или обрыва и парить, как это делают орлы или соколы, высматривая добычу. Конечно, это было не совсем то, о чем я мечтал, но все равно это был полет. Да и в конце концов, это же только начало, потом можно будет и другие крылья выдумать, получше, чтобы и взлетать и махать можно было.

Когда дело дошло до построения не макетов, а настоящей конструкции, история естественно выплыла наружу. Весь монастырь прознал, чем занялся умник Луиджи и его ученик. Братия разделилась на две половины. Одна считали, что раз человеку не дано летать, то и посягать на это право было бы богохульством и ересью, другие же резонно им возражали, что если так рассуждать, то люди бы и колеса не выдумали. Рассудил спор, как всегда отец-настоятель, сказав, что все, что делается с любовью к Богу и людям, может, и даже должно быть сделано.

– Ну, если они с любовью… – сказали скептики и угомонились.

Хотя никаких споров больше не предвиделось, всю работу, которую можно было сделать в лаборатории, мы делали именно там. Луиджи побаивался насмешек и недоверия. В монастырский двор наша конструкция была вынесена только перед окончательной сборкой. До этого мы напилили палок необходимых размеров, вырезали из кожи заготовки, которые предстояло натянуть на деревянный каркас, просмолили веревки, чтобы собрать крылья воедино. Поглазеть на процесс сборки явились все, даже последний мальчик, разгребавший навоз в конюшне, и тот пришел увидеть, что за чудо делают сумасшедший после болезни монах с послушником. Луиджи скрипел зубами, поскольку не любил быть предметом праздного любопытства, видимо, потому, что сам он редко бездельничал, чаще делал свои опыты или читал книги.

Через три дня крылья были собраны и готовы к полету. Представляли они из себя довольно хитрую конструкцию, сделанную по подобию и на основе изучения крыльев орлов и разных других, склонных к парению птиц. Чтобы полететь, предстояло разбежаться, броситься откуда-нибудь с высокого места вроде обрыва и положить ноги на специальную перекладину. В полете все это сооружение должно было напоминать чудовищную птаху, держащую в когтях человека.

– Слухи поползут про новые явления дьявола в монастыре!.. – озабоченно подумал я, но радость оттого, что возможно в самом ближайшем будущем я полечу, затмевала все тревоги и волнения. Радость от возможности летать бабочкой или серебряным соколом в поднебесье пересиливало все. Чувство отрыва от тяжких пут, держащих нас внизу, сводило с ума и будило по ночам радостной дрожью, от которой что-то обрывается в груди, холодели пальцы, а голова становилась чистой и ясной, как морозное солнечное утро у подножия горы святого Иоанна. Я не мог дождаться, когда последние конструкции каркаса будут связаны воедино. После того, как это все же произошло, Луиджи три дня ходил вокруг крыльев и все ощупывал, а местами даже переделывал. Выглядел он не совсем хорошо, видимо вся эта суета не проходила для него даром. Вечерами он долго не ложился спать, рисуя и изменяя детали крыльев. Когда я думал, что дело уже сделано, он заявил, что кожа никуда не годится и в итоге мы еще неделю выкраивали из кожи лопасти. Я подумал, что я не доживу до конца этого действа. Ночь перед полетом я не мог заснуть, торопя рассвет и прося Господа ускорить ход времени, чтобы скорее минула ночь.

Накануне дня полета Луиджи заявил, что он, как конструктор, хочет сам опробовать свое изобретение и никому не позволит заменить его.

– Ты же нездоров, – пытался вразумить его я, – разобьешься еще, не дай Бог.

– Нет, нет. И слушать не хочу. Я крылья создал, я и первым из людей крылатым стану. Увижу мир так, как его одни птицы, ангелы да Господь Бог видят. Погляжу оттуда откуда льется свет и воды небесные.

И перекрестился, с торжеством человека наконец решившегося на отчаянный, почти смертельный шаг. Спорить было бесполезно. В глазах его появился нездоровый блеск, кожа на лице покрылась лихорадочным румянцем. Вылет был запланирован на рассвете. Мы решили заранее перетащить изобретение Луиджи к обрыву, что находился неподалеку от монастыря, и куда в свое время выкинули тело злополучного серебряного сокола. С обрыва открывался чудесный вид на ледяное спокойствие пика святого Иоанна.

Когда утро окрасило пурпуром склоны гор, я выскочил из кельи и бросился в лабораторию, где оставался ночевать мой ученый брат. К моему несказанному удивлению он был уже возле крыльев, но не бодрствовал, а спал, прислонившись спиной к перекладине крыла. Над обрывом дул пронзительный холодный ветер, завывая, как стая бездомных псов.

– Уже утро, – сказал он, когда я коснулся его плеча. Он был бледен и собран. Руки подрагивали, но на лице была написана такая решимость осуществить задуманное, что я не решился снова заводить разговор о его здоровье, хотя меня не покидало ощущение, что сейчас с ним случится один из тех припадков, что бывали в последнее время.

– Ты давно здесь? – спросил я.

– Я никуда и не уходил, – последовал ответ.

– Ты сума сошел, ослабеешь от усталости, еще припадок случится. Да и теперь ты наверняка простудился, холод-то какой…

– Не болтай.

Презрительная ухмылка была мне ответом. Доброго и немного беспутного Луиджи было не узнать. Сейчас он походил на стрелу положенную на натянутую до звона тетиву. Лицо его заострилось и монах оттого стал еще более похожим на стрелу. Он постучал по черной, туго натянутой коже крыла, удовлетворенно кивнул.

Со стороны монастыря приближалась проснувшаяся братия во главе с отцом-настоятелем. Ему, видимо, тоже не понравился вид Луиджи, потому что едва приблизившись, он спросил:

– Готов ли ты к исполнению задуманного, сын мой?

– Да, отец.

Затем последовало благословение, которое Луиджи принял с суровым спокойствием. Он поцеловал руку, поднялся с колен и направился к крыльям. Приподняв их над землей, он немного неуклюже побежал к краю обрыва и рухнул вниз. Мы закричали от ужаса, думая, что только что лишились нашего брата, и в этот миг он появился из пропасти и понесся по воздуху прямо на нас. От увиденного волосы зашевелились у меня на голове. Луиджи, с лицом цвета алебастра и остекленелыми глазами, летел, поднимаясь на черных, как вороново перо крыльях все выше. С ним снова случился припадок. Я видел его посиневшие пальцы, впившиеся в перекладину, невидящий взор и решил, что через мгновение он упадет вниз и неминуемо разобьется. Однако припадок не только не мешал, но вероятно даже каким-то невообразимым образом помогал монаху управляться с крыльями. Выглядело все это так, словно Луиджи с детства только тем и занимался, что летал на кожаных крыльях, а не молился и копался в пыльных книгах. Страшное это было зрелище, я увидел, что большинство из стоящих рядом братьев перекрестились и побледнели, будто увидели разом все полчища Сатаны, наступающие на них.

Меж тем, безумец, похожий на гигантскую летучую мышь, принялся описывать над нами круги, то улетая к бездне, то снова возвращаясь. Когда первый испуг спал, мы услышали, что Луиджи что-то говорит, как это часто с ним бывало во время приступов.

– … когда надлежало ей идти, ее научили просить у отца ее поле, и она сошла с осла.

Он завершил полукруг над нами и снова полетел над пропастью. Было видно, что он продолжает говорить, но ветер относил его слова. Когда же он снова полетел над нами, мы услышали следующее:

– … она сказала, дай мне благословение; ты дал мне землю полуденную, дай мне и источники вод. И дал он ей источники верхние и источники нижние.

В остекленелом упоении он летал и кричал:

– … источники верхние и источники нижние!.. И дал он ей … источники верхние!..

Я стоял рядом с отцом-настоятелем, который был еще белее сумасшедшего крылатого Луиджи. Над обрывом стояла мертвая тишина, прерываемая только возгласами безумца да погребальным воем ветра.

– Книга Иисуса Навина, – прошептал отец-настоятель.

Я не знаю, сколько кругов было сделано нашим крылатым собратом, но когда мне показалось, что разум покидает меня, он сделал широкий разворот и направился в сторону пика Св. Иоанна. Позади нас без чувств упал брат Матео. Он всегда был слабым и чувствительным. Хотя и все остальные тоже выглядели так, как будто сейчас грохнутся в обморок. Вдали черной точкой исчез за перевалом возле пика сумасшедший брат Луиджи. Поддерживая под руки пришедшего в себя, но очень ослабевшего Матео, мы отправились домой. Настроение у всех было подавленное. Мы стали свидетелями чего-то нечеловеческого, ужасного по своей сути, чего не могли осознать. Отец-настоятель тоже выглядел плохо, его обычно пронзительные глаза посерели, походка стала сбивчивой и неровной.

Едва мы пришли в монастырь, как отец-настоятель собрал нас в трапезной, чтобы сообщить, что на поиски Луиджи немедленно должны пойти несколько групп. Я с готовностью вскочил, остальные помедлили, но в итоге нас набралось что-то около десяти человек.

– Вполне достаточно, – кивнул он. – Брат Иранио, выдайте им еды на два дня, вина, веревки и теплую одежду.

Иранио, состоявший кастеляном, выдал все необходимое. Не мешкая, мы отправились в путь. До перевала, за которым исчез сумасшедший монах идти пришлось почти полдня, хотя казалось, что находится он совсем недалеко. Троп не было, приходилось идти сквозь нехоженые снега. Хорошо, что накануне была оттепель, потом сильно подморозило и снег покрылся прочной коркой, по которой можно было спокойно передвигаться, но иногда кто-нибудь все же проваливался по пояс и тогда нам приходилось вместе вытаскивать его. Далеко после полудня мы поднялись на перевал. Отсюда, с высоты нигде не было видно следов нашего пропавшего брата. На расстоянии еще полудня пути виднелись другие перевалы, за которыми он вполне мог оказаться. Один Бог знает, куда его могли унести его крылья. Я уже горько сожалел о происшедшем и проклинал себя за свою сумасбродную идею. Оглядев склон, стоящей перед нами вершины Св. Иоанна подал голос брат Матео:

– Смотрите, видите, там на склонах снег лежит не везде. Вполне может быть, что где – то на этих проплешинах и лежит Луиджи.

Все охотно согласились, но для начала предложили подкрепиться. После обеда с вином, наша команда повеселела, послышались разговоры вполголоса.

Идти снова пришлось по нехоженым снегам, только проваливаться мы стали гораздо чаще. Тем не менее, через пару часов переход был завершен, мы вышли к ближайшему чистому месту. Следов Луиджи снова нигде не было видно. Матео, как старший, предложил разделиться и начать поиски сразу по нескольким направлениям, чтобы дело шло быстрее, так как дело шло к вечеру и скоро стало бы совсем темно.

Мне достался довольно большой открытый участок, покрытый валунами и языками ледника, спускающегося с самой вершины. Искать было сложно, я скользил по льду, дважды больно упал, ударившись спиной и головой. От последнего падения в моих глазах померк и без того слабый свет немощного зимнего солнца, затянутого облаками. Я очухался, потряс головой и подумал, что не стоило расходиться по одиночке, так чего доброго можно потерять кого-нибудь еще в таких опасных местах. Внимание мое привлек участок рядом с отвесной стеной, особенно сильно загроможденный камнями. Стена была покрыта льдом, который плавно спускался на ровное место. Здесь меня ждало самое ужасное зрелище из тех, что я видел до сих пор. Когда я оказался на этом участке и взглянул под ноги, взору моему предстала картина, от которой мое сердце остановилось и отказалось биться. Луиджи лежал глубоко под прозрачным льдом, среди обломков своих черных крыльев и камней. Его лицо было бледно, рот открыт, как будто он продолжал читать Библию, пена на губах, глаза, бессмысленные и холодные, как сковавший их лед. Казалось он все еще продолжает свой полет, такой летящей вперед была его поза. От увиденного мысли мои помутились, я отшатнулся назад, споткнулся и упал. В падении почувствовал тупой удар по затылку и потерял сознание.

Дальше начинается совсем уж непонятная часть моей истории. Утром я проснулся в монастыре и обнаружил, что не помню, как там очутился. Голова сильно болела, на затылке вздулась такая огромная опухоль, что голова моя увеличилась чуть не в полтора раза. Перед глазами неотвязным видением стояло безумное лицо Луиджи, вещающего с неба. В дверь, осторожно ступая вошел Иранио и, как всегда громко, начал говорить:

– Опять меня отец настоятель в сиделки определил. То к Луиджи, то к тебе, – он помолчал секунду. – Ну перепугал ты всех.

– Чем это я перепугал? – от его шумного голоса боль усилилась, даже глаза заболели.

– Эхе, пропал куда-то, а теперь еще и спрашивает, чем это он нас перепугал?

Потом я узнал следующее. После того, как стало ясно, что Луиджи найти не удается, а темнота наступит с минуты на минуту, Матео принялся всех собирать с тем, чтобы отправляться домой в монастырь. При этом каким-то непостижимым образом, все позабыли про меня. Просто из головы у всех вылетело, как отрезало, будто и не было меня вовсе. Пришли в монастырь и только тут хватились. Отец-настоятель чуть не поседел. Два монаха в один день пропали, шутка ли. В то, что наш безумный изобретатель погиб, верить не хотели и не верили. Ночью идти все равно бесполезно, в двух шагах друг от друга пройдешь и не заметишь. Поэтому поиски решили повторить завтра. Пищи у меня было вдоволь, не зря же на два дня выдавали, одежда теплая, не пропал бы. Другое дело Луиджи, за него все сильно волновались, однако то, что тело не нашли, давало какую-то надежду. Только разошлись по кельям спать, и тут я пожаловал. Кто видел меня тогда, говорили, что смотреть страшно было: волосы в крови, ряса в крови, голова распухла, как хороший арбуз, глаза кровью налились, видно мелкие сосудики полопались. Шел шатаясь, как пьяный, непонятно вообще, как я дорогу нашел в такой темноте. Вся братия, что меня встречать вышла, благодарила Бога, что вывел меня и не дал пропасть. Когда меня отмыли от крови, накормили, то услышали о смерти Луиджи. Я подробно описал, где нашел его тело вместе с обломками крыльев, причем все сразу выразили недоумение по поводу того, что труп был найден внутри ледника. Как он вообще мог туда попасть, ведь этим льдам сотни, если не тысячи лет и лежат они чуть не с самого Всемирного Потопа.

– Ладно, – подвел черту отец-настоятель, – так это, или тебе почудилось, завтра брат Матео и другие братья, отправятся на то место, о котором ты говоришь, а там видно будет.

Я клялся, что своими глазами видел мертвого ученого.

– Хорошо, хорошо. Оставим это до завтра, посмотрим, что найдет Матео. А теперь, помолись перед сном, возблагодари Господа за чудесное спасение и ложись спать.

С тем я и лег. Утром у меня в памяти остались только кошмары, которые преследовали меня до самого моего пробуждения. Мне снилось, что мы с Микой пришли в храм, а там вместо пола – лед, за которым стоит непроглядная тьма. Мы со страхом и изумлением обошли всю церковь, но так и не нашли следов мраморного пола – один лед. Вдруг в этой черноте стало происходить какое-то движение. Мы пытались разглядеть происходящее там, но не могли – оно двигалось слишком быстро. Это движущееся тело носилось из конца в конец храма, так, что проследить за ним не было никакой возможности. Единственное, что мы смогли разглядеть, были очертания фигуры, похожей на летучую мышь. Она передвигалась бесшумно, но при каждом ее приближении, нас охватывал невыразимый страх и била дрожь, будто за шиворот нам лили холодную воду из горных ручьев, образующихся от тающих ледников. Как ни страшно нам было, мы решили все же выяснить, что это за существо.

– Я придумал, – сказал Мика и потащил меня за собой по направлению к церковным столам и скамейкам. – Надо поставить их одну на другую и тогда с высоты нам будет виднее, что там происходит и кто там летает.

– Верно, – согласился я и мы принялись за работу.

Столы были поставлены один на другой, сверху на них были водружены скамейки. Получилось очень высокое сооружение, чуть не до потолка церкви. Такое могло произойти только во сне.

– Как вавилонская башня, до самого потолка, – подумалось мне.

После этого, мы утвердились на верху и глянули вниз. На фоне непроглядного подледного мрака, носилась на черных крыльях гигантская летучая мышь. Мрак вокруг нее был столь плотен, что даже ее смоляные контуры выделялись на его фоне. Вдруг фигура перевернулась, показав нам свою изнанку и мы увидели, что это Луиджи летает на своих крыльях. Он не отрываясь смотрел на нас, отделенный толстым слоем льда, взгляд его был торжественен и неподвижен, намертво прикрепленный к нашим лицам. Он кружил вокруг основания нашей башни и делал круги все меньше и меньше. По мере его приближения нас била все более сильная дрожь и хотелось закричать. Мы попытались держаться за своды церкви, но они непостижимым образом удалились от нас ввысь. И вот Луиджи полетел под самое основание и пропал из поля зрения. Нас секунду все замерло, затем черные крылья вылетели из-под нас и с режущим свистом понеслись прочь. Башня задрожала, доски столов стали ломаться, воздух наполнился рокочущим треском, усиливаясь все более. Наше сооружение рухнуло, увлекая за собой нас. В этот момент я проснулся, мучимый головной болью и сухостью во рту.