Текст книги "На пути к Полтаве"

Автор книги: Игорь Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Теперь могучая энергия Петра получила новое направление.

Антишведская коалиция сколачивалась в большой тайне. В переговорах участвовали Дания, Саксония и Россия. Для Петра и Августа датчане были особенно ценным союзником.

Ведь датчане имели флот, способный противостоять шведскому. Своеобразие ситуации заключалось в том, что саксонский курфюрст Август был «по совместительству» польским королем. Водружая на голову корону Пястов, Август брал на себя обязательство вернуть Речи Посполитой отторгнутые Швецией земли. Однако, чтобы его выполнить, следовало заручиться согласием сейма на вступление в Северный союз. Между тем в Польше мало кто горел желанием сразиться с Карлом XII. Возвращение потерянных земель – это, конечно, хорошо. Но как при этом избежать неизбежных военных тягот? И хорошо, если военные действия развернутся на территории противника, а не так, как случалось в последних войнах, когда Речь Посполитая превращалась в огромное поле боя. Одним словом, подданные польского короля, только что завершившие продолжительную борьбу с османами, и слышать не желали о новых войнах. Августу пришлось ограничиться обещанием со временем втянуть в конфликт Речь Посполитую – и только. Пока же в войну вступала только Саксония.

Закулисная возня не ускользнула от внимания шведов. Правда, стекавшиеся в Стокгольм сведения были фрагментарны и не позволяли сложить мозаику в общую картину. Чтобы разобраться в обстановке, шведский двор предпринял ряд дипломатических шагов. Так, в Россию было снаряжено посольство барона Иоганна Бергенгельма, которому было поручено выяснить намерения Петра. Повод был подходящий: дипломатическая практика того времени предусматривала подтверждение прежних договоров при восшествии на престол нового монарха.

Появление в июле 1699 году в Москве шведского посольства поставило Петра в двусмысленное положение. Ему предстояло подтвердить Кардисский мир тогда, когда он намеревался нарушать его. Уклониться от крестоцелования было равносильно выдаче планов союзников, произнести клятву, заведомо зная, что она – ложная, для верующего человека значило погубить душу.

Петр – не первый монарх, который сталкивался с подобной дилеммой. Решать ее приходилось и его деду, и отцу. И каждый раз выход из подобной ситуации был сопряжен с нравственными мучениями и серьезной дипломатической игрой. Обыкновенно монарха пытались вывести из-под «удара», оправдывая тем, что противная сторона первая нарушала договор. Война – лишь ответная мера, законное возмездие клятвопреступника. Для первых Романовых таким ответным поводом-обвинением было оскорбление государевой чести – умаление царского титула польской стороной и появление печатных пасквилей на Романовых в Речи Посполитой. Тем не менее, когда Михаил Федорович за несколько месяцев до истечения Деулинского перемирия начал войну с Польшей за Смоленск и проиграл ее, даже собственные подданные упрекнули царя в нарушении договора. Поражение было осмыслено как чуть ли не справедливое наказание за тягчайший проступок. Но если такое могло случиться тогда, то не повторится ли это теперь?

Даже Петр с его рациональным складом ума и утилитарным отношением к религии испытывал из-за подобной альтернативы чувство неуверенности. Пришлось действовать с поистине византийской изощренностью. Шведскому посольству был оказан пышный прием. Были подтверждены все прежние договоренности. Но крест целовать царь наотрез отказался. Объяснение было следующее: мол, по восшествии на престол царь уже клялся соблюдать все договоры, а на Руси дважды не клянутся.

Петру и его дипломатам удалось успокоить шведов, пытавшихся избежать обострения отношений с Москвою. В канун Северной войны из Швеции были даже получены 300 орудий для флота. Щедрый дар, естественно, был сделан не без умысла: Россию подталкивали на продолжение борьбы с турками и крымцами. Дар был принят, но какова оказалась благодарность?

В ответ на шведское посольство в Стокгольм направили посольство князя А. Я. Хилкова, которое должно было разговорами о дружбе и вечном мире усыпить бдительность министров Карла XII. Все это выглядело, мягко говоря, не особенно достойно. Позднее прямодушный шведский король обвинил Петра и своего кузена (их матери, датские принцессы, были сестрами) Августа II в вероломстве и взял на себя роль мстителя, которому Бог поручил наказать правителей-клятвопреступников. Среди нескольких версий, объясняющих необычайное упрямство, с каким Карл преследовал своих противников, есть и версия возмездия: возомнив себя орудием Бога, король вопреки собственным интересам уже не мог и не желал остановиться^{4}. Выглядит она вполне правдоподобно: для человека, державшего в кармане портрет Густава II Адольфа, а в изголовье – Евангелие, подобный мотив был очень значим.

…Пока посольские дьяки пытались водить за нос Бергенгельма, в Москве под большим секретом – стороны даже встречались по ночам – начались еще одни, настоящие переговоры с посланцем Августа – генералом Карловичем. Здесь если и пытались надуть, то не в отношении мира или войны, а в смысле возлагаемых друг на друга обязательств и раздела еще не завоеванных, но уже поделенных шведских провинций. Петр потребовал подтверждения своих прав на Ингрию и Карелию, о чем была достигнута устная договоренность еще в Раве Русской. Карлович подтвердил обещание своего государя. Позднее датский посол Хейнс также признал права царя на эти территории. Петр объявил союзникам, что вступит в новую войну только после подписания мира с Турцией. Союзников такое заявление не обрадовало, но царь был настроен решительно, и с этим скрепя сердце пришлось согласиться. Впрочем, в ноябре 1699 года, при подписании русско-саксонского договора царь все же пообещал выступить против Швеции не позднее апреля 1700 года. В декабре Москва и Копенгаген обменялись соглашениями. Северный союз окончательно оформился.

Так кончался 1699 год – последний мирный год в истекающем воинственном XVII столетии. До Полтавы оставалось чуть меньше десяти лет.

Часть вторая
БРЕМЯ ВОЙНЫ

Уроки Нарвы

11 февраля 1700 года саксонская армия под командованием генерала Я. Х. Флемминга перешла границу шведской Лифляндии и устремилась к Риге. Два месяца спустя 20-тысячная датская армия вторглась во владения союзника Швеции, гольштейн-готторпского герцога. Так же, как и его кузен Август, Фредерик IV начал боевые действия без объявления войны, чем, кажется, даже обрадовал Карла XII: перед ним открывался шанс стать не просто героем, а благородным героем, наказывающим еще одного коварного врага.

Однако начавшаяся Северная война сразу же пошла не по сценарию союзников. Саксонцы и датчане увязли: первые под Ригой, взять которую с ходу не удалось, вторые – в Голштинии, под Тённингемом. Это сразу же подняло акции Петра – он стал очень нужен. В июле в Москве объявился посланец саксонского курфюрста, барон Ланген с поручением поторопить царя со вступлением в войну. Но Петр остался верен себе. Да, ничего другого он так не желает, как помочь своим союзникам, но «заключение мира [с турками] задерживается». Он уже приказал своему послу в Константинополе искать мир всеми способами, «даже и к собственной невыгоде», однако известий об успехах пока нет.

Царь не лгал. Послу Емельяну Украинцеву в самом деле было наказано не особенно упорствовать за столом переговоров. Был очерчен и предел уступок – удержать Азов и Таганрог, остальное можно по крайности отдать. Однако Украинцев, дипломат старой школы, с уступками не спешил. Он повел торг столь умело, что смог добиться 30-летнего перемирия с наименьшими потерями. Этот договор в момент памятного разговора царя с бароном был уже подписан (3 июля 1700 г.). Однако дорога из Константинополя была не близкая, так что гонцу Украинцева еще предстояло проплыть и проскакать сотни верст, а Петру еще промучиться в томительной неизвестности.

Лишь 8 августа депеша о мире была доставлена в Москву. По этому случаю вечером был устроен фейерверк. Но народ, глазея на расцвеченное огнями небо, недолго радовался миру. Спустя десять дней, 19 августа с Красного крыльца дворца дьяки прочитали новый государев указ. Это было объявление войны Швеции: «Великий государь указал, за многие неправды свейского короля, и в особенности за то, что во время государева шествия через Ригу, чинились ему многие противности и неприятности, идти на свейские города ратным людям войною». Так буднично началась Северная война, одна из самых продолжительных и тяжелых в истории России.

Получивший долгожданную свободу рук, Петр не подозревал, что по злой иронии судьбы число его союзников уже сократилось. 7 августа, за двенадцать дней до объявления войны Швеции, датский король Фредерик IV подписал в Травентале, замке близ Любека, мир с Карлом XII. Травентальский договор, составленный при участии морских держав, заинтересованных в сохранении статус-кво на Балтике, обязывал Швецию и Данию прекратить военные действия. При этом датский король разрывал союз с саксонцами и сохранял союз… с Петром по той простой причине, что о нем ни шведы, ни гаранты новоиспеченного договора ничего не знали. Беда только в том, что от сохранения союзнических отношений Россия на тот момент ничего не выигрывала: сокрушенная Карлом XII, связанная по рукам и ногам договором, Дания не была готова к возобновлению войны.

В конце августа Петр выехал в Новгород. Следом за ним потянулись обозы с воинским снаряжением и боеприпасами, конные и пешие полки, осадная артиллерия. Многочисленная, сбитая из различных формирований – от дворянских сотен и гвардейских рот до казацких и калмыцких отрядов, – русская армия двинулась на неприятеля.

Европейские войны XVII–XVIII веков были преимущественно «сезонные». Столкновения и передвижения войск обычно начинались весной и продолжались до осени. Затем интенсивные военные действия прекращались, раскисшие от хляби дороги пустели, части распускались по домам или располагались на зимних квартирах. Случалось, однако, что бои шли без пауз, прихватывая осенние и зимние месяцы. Для русского дворянства участие в подобных «зимних походах» служило хорошим поводом предъявить правительству особый счет с солидным реестром требований. Основания для этого были. Ведь служба зимой не просто затратна и тягостна. Это отступление от традиции, когда дворянин, отслужив государю положенное, мог заняться собственными делами. Так что для ведения военных действий в неудобное время нужны были очень веские причины.

Были ли они у Петра, объявившего войну на исходе лета? Или царь пошел на поводу у собственного нетерпения? Доводы Петра кажутся весомыми. Союзники были нужны царю не менее, чем он – союзникам. Доверие же можно было поддерживать, лишь выполняя взятые обязательства. Петр обещал вступить в войну со Швецией сразу же по заключении мира с Османской империей, и, когда это случилось, он, не мешкая, это сделал, выступив к Нарве.

Трудно сосчитать, сколько раз русские армии подступали к этой, некогда возведенной крестоносцами на реке Нарове крепости. Иные из этих подступов были удачными, как в 1558 году, иные заканчивались, перефразируя петровское «азовское невзятие», «невзятием нарвским», как это случилось в 1590 году. Неизвестно, размышлял ли об этом царь. Одно несомненно: он горел желанием помериться силой со шведами, король которых, как оказалось, лишь искусно «притворялся» вздорным и никуда негодным правителем. Уже в дороге Петр получил первое, не вселявшее оптимизма известие о своем противнике. Почерк молодого короля отличался дерзостью и стремительностью. Покуда войска датского короля Фредерика IV неспешно продвигались по дорогам союзного шведам Шлезвиг-Готторп-Гольштейнского герцогства, Карл XII посадил свою армию на корабли, переплыл Эресунн и высадился вблизи Копенгагена. Датским генералам с 4 с половиной тысячами солдат не хватило мужества атаковать шведов в самый подходящий для этого момент, когда те, вымокшие и потерявшие строй, выбирались с лодок на берег. Высадка стоила Карлу XII трех убитых – ничтожная цифра, ошеломившая самих победителей. 21 августа шведы двинулись на Копенгаген. К этому моменту Травентальский договор уже был подписан, но Карл с упрямством, достойным восхищения, игнорировал эту новость и продолжал наступление – он был недоволен тем, что в договор не был внесен пункт об отказе Фредерика IV от союза с Августом II. В конце концов под давлением гарантов Травентальского мира, Англии и Голландии, шведский король уступил и прекратил движение, тем более что датчане приняли его ультиматум. Разумеется, Петр не был в курсе всех этих тонкостей, но главное ему было и без этого понятно – Дания выбывала из войны, а с ней и весь датский флот, столь необходимый союзникам на Балтике. Хотя бы потому, что ни он, Петр, ни Август флота не имели.

Травентальский мир огорчил не одного Петра. Сам победитель посчитал, что англо-голландское вмешательство вкупе с советами собственных дипломатов лишило его победы. По-своему Карл XII был прав: никогда еще шведы не были так близки к тому, чтобы надломить военную мощь своих извечных соперников – датчан, как в августе 1700 года. Вот только чем бы впоследствии обернулось для Швеции столь радикальное изменение сил на Балтике, пугавшее и Англию, и Голландию, и северогерманские герцогства и княжества? Карл XII предпочел об этом не задумываться, решив в дальнейшем полагаться не на доводы дипломатов, а на собственную интуицию. Интуиция же подсказывала ему одну линию поведения: садиться за стол переговоров лишь после того, как удастся сокрушить противника. Иначе говоря, он твердо решил в дальнейшем не торговаться о мире, а диктовать его. Это вполне отвечало характеру шведского короля, предпочитавшему подобно его кумиру, Александру Македонскому, не развязывать, а разрубать межгосударственные узлы.

Саксонский курфюрст продолжал борьбу. Но Петр уже знал, что дела его в Лифляндии шли не лучшим образом. Рига устояла, заставив саксонцев отступить от ее бастионов. Современники не знали, чем объяснить эту неудачу, ведь обстрелы города осадной артиллерией вызвали большие разрушения и толки о капитуляции. Зато перед царем открывался шанс отличиться – прервать череду неудач и взять Нарву.

Петр планировал стянуть под Нарву всю свою полевую армию. Однако подход войск затягивался, и к моменту появления Карла XII под стенами крепости осаждавших в окопах и шанцах было около 35 тысяч человек^{5}. Цифра весомая, а в сравнении с тем, скольких человек привел король для освобождения Нарвы, просто внушительная. Этого должно было с лихвой хватить и на то, чтобы отбиться от войск Карла XII, и на то, чтобы продолжить осаду крепости. Главные силы русской армии составляли два «генеральства», или дивизии, – Автомона Головина и Адама Вейде и гвардейские полки. Ждали также подхода 9 полков «генеральства» Н. Репнина, но князь замешкался и не успел подойти до начала сражения.

Помимо регулярных частей, к Нарве двинулись конные дворянские сотни. По принципам формирования, вооружению, принципам ведения боя их можно с полным основанием отнести к «осколкам» Средневековья. К началу XVIII века дворянское конное ополчение сохранилось в тех немногих странах, которые только вступили на путь создания армии нового типа. Петр принужден был мириться с существованием ополчения, поскольку создание полноценных кавалерийских формирований требовало много времени и денег. Как ни странно это кажется на первый взгляд, в конных сотнях пребывал цвет дворянства – московские чины, для которых служба здесь стала своеобразным убежищем от напора «неразрядных людей». Свою роль имело и материальное положение столичных чинов, позволяющих им явиться на службу «конно, людно и оружно». Всего в дворянских сотнях, отданных под начало Б. П. Шереметева (кроме московского дворянства, значительное число было новгородских и смоленских дворян), было около 6 тысяч человек. К этому стоит добавить огромный артиллерийский парк в 184 орудия, призванных крушить стены и башни крепости.

22 сентября передовые части подошли к Нарве, небольшой гарнизон которой – менее 2 тысяч человек, включая 400 человек жителей, – готовился отразить нападение. Не мешкая, солдаты принялись возводить батареи и шанцы. На случай попытки деблокировать Нарву извне, вокруг русского лагеря были построены укрепления, ключом к которым стали две устроенные на небольших возвышенностях батареи. Ров, вал и «испанские рогатки» довершали внешнюю линию обороны, создавая ощущение относительной безопасности – как-никак русская армия всегда оказывалась сильнее в обороне, нежели в наступлении.

20 октября начался обстрел крепости. Но «бросание бомб» не произвело того эффекта, который ожидался. Несмотря на внушительное число орудий, осадный парк представлял собой бессистемное «сборище» разнокалиберных, нестандартных орудий, отлитых в разное время и по разным технологиям. Так, самое мощное орудие – 40-фунтовая пищаль «Лев» – было отлито за 110 лет до осады знаменитым мастером Андрем Чоховым, создателем знаменитой Царь-пушки. Большие трудности возникли из-за пороха. Он оказался столь низкого качества, что едва добрасывал ядра до крепости. Сказалась и плохая выучка артиллеристов, не имеющих элементарных представлений о баллистике и правилах стрельбы. Огромные усилия, потраченные на то, чтобы подкатить к бастионам Нарвы «большой наряд», оказались затрачены впустую. Спустя десять дней после начала бомбардировки крепости большинство орудий прекратили огонь. Причины – плохой порох, малочисленность зарядов, рассыпавшиеся из-за ветхости станки. Капитану бомбардирской роты Петру Михайлову осталось только сокрушаться: все старое и неисправное…

В конце сентября до осаждавших докатились слухи о высадке шведской армии в Ревеле и Пернау. Слух вскоре подтвердился – 6 октября головной корабль «Вестманланд» с королем на борту бросил якорь в Пярну. Место высадки было выбрано не случайно: от Пярну можно было устремиться и на саксонцев, и на русских, что должно было, хотя бы на время, сбить союзников с толку. Но на самом деле Карл XII уже твердо знал направление удара. К середине осени потребность в немедленной помощи Риги отпала: саксонцы сняли осаду и отошли на зимние квартиры в Курляндию. Таким образом, вызволять надо было Нарву. Петр позднее эту ситуацию прокомментировал в собственноручной приписке к «Истории Северной войны»: король высадился «для сикурсу Риги, но когда услышал, что саксонцы уступили, тогда обратил сие намерение сикурсовать Нарву».

Дав время угодившим в шторм войскам прийти в себя, Карл II устремился к Везенбергу (ныне Ракваре). Тогда же молодой король вернул жителям Ливонии ряд привилегий, отмененных Карлом XI. Как ни преклонялся Карл XII перед своим отцом, который был для него образцом настоящего правителя, в это время он еще прислушивался к разумным советам. Этот неожиданный шаг сразу расположил к нему местное население. Было составлено даже 5-тысячное ополчение, пополнившие слабые гарнизоны городов и крепостей провинции.

Известие о высадке шведов вызвало переполох в царском лагере. К Везенбергу с конными сотнями был отправлен Б. П. Шереметев. 3 октября, двигаясь по Ревельской дороге, он достиг Везенберга, но затем, испугавшись собственной смелости, повернул назад. Позднее, оправдываясь перед царем, Борис Петрович объяснял свой маневр тем, что позиция в Везенберге показалась ему крайне неудобной. А между тем он отступил, не встретив ни одного шведа.

Первое соприкосновение с противником произошло в районе Пурце в конце октября. Ни одна из сторон не добилась решающего успеха, но к Шереметеву попали нескольких пленных, включая двух офицеров. На допросе они заявили о высадке в Лифляндии 30-тысячной армии под началом самого короля. Прозвучавшие цифра сильно озадачила Бориса Петровича. Если бы не строгий приказ Петра I наблюдать за неприятелем, то будущий фельдмаршал, похоже, не задумываясь, устремился бы назад, на соединение с главными силами. Впрочем, страх перед шведами пересилил даже страх перед царем. Шереметев стал пятиться, как рак, забрасывая царя пространными «объяснительными» отписками. В одной из них он сообщал, что покинул позиции у Пюхъяегги (Пихиноша) «не для боязни, для лучшей целости и для промыслу над неприятелем». Далее Шереметев разнообразил оправдания: то «вода колодезная безмерна худа», то «кормов конских нет», то «все пожжено», то негде найти пристанище. Словом, Борис Петрович со своей конницей действовал из рук вон плохо. Он не только не задержал Карла XII в двух чрезвычайно удобных для обороны дефиле у Пюхъяегги и Силламягги, но и не сумел хотя бы приблизительно установить численность неприятеля.

В самый канун появления Карла под Нарвой Петр оставил армию и устремился в Новгород. Перед отъездом на совещании 17 ноября царь назначил командующим фельдмаршала герцога де Круа. Строгий наказ царя слушаться фельдмаршала, «яко самому ему (царскому величеству) под тем же артиклом», цели не достиг дай не мог достигнуть – герцог за два месяца пребывания в России мало что успел понять и узнать. Если вдуматься, то печальная история с де Круа – свидетельство острейшей нужды царя в знающих и опытных военных специалистах. Петр был явно озадачен проблемой командующего, который оказался бы способным повести за собой войска и подчинить генералов, ревниво отстаивавших свою «суверенность». У самого царя к 1700 году таких людей не было. К началу войны всеми уважаемый Патрик Гордон сошел в могилу. Следом за ним ушел из жизни «сердечный друг», адмирал Лефорт. Впрочем, несмотря на высокий чин, Лефорт едва ли годился на должность главнокомандующего: война со шведами – это все же не война с «Ивашкой Хмельницким», в которой знаменитый «дебошан» добился столь впечатляющих «побед», что преждевременно сложил голову.

Из «генерал-фельдмаршалов» у царя оставался еще первый кавалер ордена Андрея Первозванного, Федор Алексеевич Головин. Но он был такой же картонный фельдмаршал и генерал-адмирал, как покойный Лефорт. В действительности опытный Головин нужен был царю не на поле сражения, где от него было мало проку, а за столом переговоров. Оттого, покидая Нарву, государь взял его с собой. Наконец, сам Петр, как известно, ни по своему скромному чину капитана, ни по принципиальным соображениям на должность главнокомандующего не претендовал. Оставался де Круа, нанятый, собственно, для этой цели. Он еще в Голландии в мае 1698 года, напрашиваясь на русскую службу, выложил перед великими послами рекомендательные письма самого императора Леопольда I. В них герцог – «храбрый, опытный генерал» (49 лет службы под знаменами четырех монархов), который обязательно «снискает новую славу под русскими знаменами». Что же еще было нужно после этого? Разве только толику здравого смысла: герцог не рвался к месту новой службы (он добирался до нее почти два года), что, конечно, должно было насторожить царя, которому не следовало спешить с передачей в руки де Круа командования.

Заметим, что это обвинение в адрес Петра – одно из самых мягких. Обыкновенно критика жестче – зачем вообще Петр за огромные деньги взял на службу «ничтожного» и «трусливого» командующего? Критика несправедливая. Фельдмаршал был вовсе не трусливым и ничтожным – он был типичным фельдмаршалом, т. е. в меру знал военное дело, в меру был удачлив, благоразумно осторожен и осторожно смел. Даже постоянные смены «хозяев», которые становятся поводом для упрека, дело для XVII–XVIII веков обычное. Кодекс космополита-наемника, вне зависимости от должности и чина, – это постоянный поиск денег, славы и чести. Так, знаменитый герцог Мальборо, которого упорно и безуспешно пытались переманить на русскую службу, начинал свою карьеру под началом маршала Тюренна и удостоился похвалы самого Людовика XIV. Это, однако, не помешало ему в последующем успешно бить французов. Так что послужной список де Круа никак не смущал царя. Напротив, служил доказательством профессионализма: раз четыре государя брали его на службу, значит, это востребованный полководец.

Сам герцог попытался отказаться от назначения, «отговариваясь недавним прибытием в армию». Действительно, за два с половиной месяца пребывания в русской армии генерал-фельдмаршал мало что мог узнать. Но Петр отказа не принял. Вечером того же дня состоялся военный совет. На нем Шереметев высказался за то, чтобы выйти из-за укреплений в поле и дать противнику сражение. Однако верх взяла другая точка зрения: остаться в траншеях, под прикрытием «испанских рогаток», валов и рвов, и здесь встречать противника. Зная, чем кончится все дело, предложение неожиданно расхрабрившегося Шереметева кажется чуть ли не единственно верным. Между тем возобладало мнение, которое разделяли большая часть участников совета. Осады, маневры и передвижения, призванные перерезать линии снабжения, на худой конец, оборонительные бои на заранее подготовленных позициях были куда предпочтительнее рискованных сражений. Так что едва ли есть основания попрекать старших офицеров и генералитет в трусости. Они действовали так, как в большинстве случаев принято было поступать. Смелость же Бориса Петровича в свете недавних его действий кажется нарочитой, было бы куда больше пользы, если бы он применил ее несколькими днями раньше, заставив Карла развернуть свои силы еще до подхода к Нарве.

Военный совет вместе с новым командующим исходил из того, что Карл XII станет поступать, как принято, то есть неспешно подойдет к русскому лагерю, даст после утомительного перехода отдых войскам, произведет тщательную рекогносцировку и только после всего этого приступит (и приступит ли?) к решительным действиям. Ошибка заключалась в том, что молодой шведский король не считался с устоявшимися правилами. Методичная кордонная система была не для Карла XII. Он, как выяснится под Нарвой, предпочитал поступать вопреки всем правилам и тому, что называлось здравым смыслом. Вот только почему-то к концу первых компаний Северной войны получалось, что здравый смысл оказывался на стороне Карла XII, а не его противников, разбитых и обращенных в бегство, значит, действовавших неразумно. Король не стал ждать отставших, не дал продолжительного отдыха уставшим полкам и предпочел атаковать почти с ходу. Примечательно, что подобного взгляда придерживался не один король, но и многие его генералы. Замысел операции исходил вовсе не от Карла, а от генерал-лейтенанта Реншильда. Это он предложил сделать ставку на внезапность и на сокрушительный напор, что шведы умели лучше всего делать, и получил полную поддержку Карла, который взял на себя всю ответственность за рискованный план.

Это, однако, не значит, что молодой командующий действовал очертя голову. Армия выступила из Везенберга налегке, не обременяя себя обозами, каждый солдат нес с собой запас продовольствия и боеприпасов. Шли скоро, на плечах Шереметева, не обращая внимания на отставших. В последней ночевке перед Нарвой – в поле, под мелким дождем – из списочного состава оказались 8430 человек. Несмотря на дефицит времени, король успел накоротке провести разведку и оценить позиции противника. Удалось даже измерить глубину и ширину рва перед внешними укреплениями (де Круа велел выставить усиленные посты, чтобы помешать разведке, но его приказание в частях просто проигнорировали) и изготовить фашины.

Как уже говорилось выше, внешние, обращенные к шведам укрепления представляли собой непрерывную линию валов и рвов с земляными бастионами в центре и на флангах. Казалось, это должно было дать оборонявшимся немалые преимущества – штурм земляных укреплений был чреват огромными потерями. Но нельзя на протяжении семи километров везде быть одинаково сильным, особенно если вытянуть войска в одну линию и не оставить крупных резервов. Зато, владея инициативой и концентрируя силы на главных направлениях, можно было добиться решительного перевеса над неприятелем в нужном месте и в нужный момент. В этом и заключался замысел задуманной Карлом операции – прорваться, обойти и бить, не давая прийти в себя.

Дав войскам небольшой отдых после тяжелого перехода, король выстроил полки в две штурмовые колонны и утром 19 ноября двинулся на русские позиции. Сам Карл XII в окружении телохранителей-драбантов занял место в центре, откуда было легче следить за тем, как шведская армия^{6} продавит русские позиции. Сражение начала шведская артиллерия – 37 орудий, сосредоточенная в местах прорыва. Русские отвечали, не выказывая никакого желания выйти из окопов и схватиться с неприятелем в поле. Тогда Карл в виду своей армии сошел с лошади, встал на колени и стал молиться о победе. Затем, обняв нескольких ближайших к нему солдат, приказал дать сигнал к штурму – пустить в небо две ракеты.

Было около двух часов пополудни. Под барабанный бой и клич «С нами Бог!» шведы кинулись в атаку. Словно подыгрывая им, в лицо русским солдатам и артиллеристам неожидано ударил заряд снега. Шведские гренадеры, шедшие в головах колонн, закидали рвы фашинами и разметали «испанские рогатки». Суматошный огонь русских – видимость упала до 30 шагов – не остановил атакующих. Быстрота и слаженность сделали свое дело: шведы с ходу преодолели укрепления и обрушились на стоявшие за ними полки И. Ю. Трубецкого. Удар двух колонн был направлен так, чтобы отрезать фланги от центра, что и удалось сделать.

Для любой армии прорыв боевых порядков – тягчайшее испытание. Спасение в одном – в стойкости войск и энергичных ответных мерах. Но такое по плечу лишь закаленным и опытным воинам. Петровская армия ни тем, ни другим похвастаться не могла. Тем более что командование быстро потеряло управление войсками, а растерявшиеся офицеры просто не знали, как следует поступать в подобной ситуации. Однако паника охватила далеко не все части. Там, где удавалось сохранить строй, солдаты продолжали драться; там, где шеренги разламывались и рассыпались пятились и бежали. Пытаясь спастись, некоторые падали и притворялись убитыми. Разгадавшие эту хитрость, разъяренные шведы протыкали штыками и шпагами всех лежавших.

Королю удалось взломать оборону на сравнительно узком участке фронта. Целые полки русских оказались в стороне от боя. Учитывая, что у Карла почти не осталось резервов, вмешательство свежих русских частей могло поставить шведов в трудное положение. Однако отсутствие единого командования, а главное, стремления и воли предпринять что-то решительное, способное переломить сражение, парализовало русскую армию. Когда сбитая с валов дивизия Вейде подалась влево и потеснила конницу Шереметева, последний, вместо того чтобы попытаться зайти шведам во фланг и тыл, повернул к Нарове. Добраться до моста, где уже кипел бой, дворянские сотни не решились. Зато у них хватило храбрости перебраться через реку в том месте, где она, обтекая острова, казалась мельче. Переправа дорого обошлась Борису Петровичу. Утонули до тысячи всадников. Позднее Карл XII признавался, что «смелый маневр» Шереметева вырвал у него вздох облегчения: «Я ничего так не боялся, как русской кавалерии, чтоб она сзади не наступала, однако ж они мне такую любовь сделали, что назад чрез реку на лошадях переплыли».