Текст книги "«Каскад» на связь не вышел"

Автор книги: Игорь Срибный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Спустя несколько минут разведчики приблизились к домам. Седой подождал до определенного перед операцией времени «Ч», в течение которого штурмовые группы и команды саперов должны были выйти на исходные позиции, и махнул рукой разведчикам своей группы. Бесшумно ступая по кафелю пола, разведчики растворились в темноте подъезда, поднимаясь каждый на свой этаж. Седой и с ним четверо бойцов проскользнули на первый этаж и сразу направились к знакомой двери. В отличие от прошлой ночи дверь на сей раз оказалась запертой: взрыв на опорном пункте все-таки напугал боевиков и заставил учиться бдительности. Костян вынул из специального кармана разгрузки связку универсальных отмычек. Через пару минут замок тихо щелкнул, мягко отжатая вторая дверь отворилась, пропуская разведчиков внутрь. Как и прежде, в большой комнате коптила керосинка, а по всей комнате расположились спящие боевики. Прямо у входа, развалившись на стуле и свесив на грудь кудлатую голову, спал часовой. Его автомат мирно покоился между ног…

Разведчики разошлись.

В доме царила полная тишина. Седой вышел в подъезд и прислушался. Только сквозняк шелестел по полу обрывками упаковок от патронов. Где-то наверху скрипнула дверь, и прозвучал чей-то сдавленный всхлип, затем опять все стихло. Сзади тихо подошел Костян, на ходу вкладывая в потертые ножны НР. Привыкшие к темноте глаза Седого выхватили его плотно сжатые губы и едва заметно дергающееся правое веко.

– Ох, и не люблю я такую работу, командир, – шепотом сказал он.

Седой легонько подтолкнул его к выходу из подъезда и прошептал на ухо:

– А кто ж ее любит? Иди, послушай, как там остальные.

Костян поправил автомат за спиной и ушел в темноту. Седой, неслышно ступая, возвратился в квартиру, где пацаны заканчивали стаскивать тела боевиков в одну комнату. Он подошел к груде обнаруженного в квартире оружия и стал осматривать его. Выбрав все заряды к РПГ, «Мухи» и РКГ-72, он жестом подозвал к себе сапера с прозрачным прозвищем Одноразовый (за фанатичную любовь к подрывам и разминированиям) и дал команду установить мину-ловушку, на что сапер был мастер непревзойденный.

Вскоре с верхних этажей спустились старшие боевых троек и доложили, что дом очищен.

Седой дождался докладов от командиров групп, работавших в других домах, и отдал распоряжения на утро, которое уже обозначило себя сереющим краем неба.

Вскоре на связь вышел командир инженерно-саперного взвода капитан Курпенко с докладом, что минные постановки сделаны согласно плану и саперы с группой прикрытия уходят. Седой пожелал им удачи и простился.

Мелкий снежок все так же сыпал с неба, задувала легкая поземка. Где-то вдалеке, ближе к центру города кто-то методично выстукивал на пулемете «считалку» футбольных фанатов: та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та.

Седой подозвал радиста группы связи, который неотступно следовал за ним, и сказал: «Передавай». В эфир ушел кодированный сигнал, обозначающий, что путь для колонны свободен.

* * *

С рассветом разведчики полностью освоили свои вновь оборудованные огневые точки и были готовы встретить противника со всех сторон. Около семи утра в квартиру на 8-м этаже, где Седой оборудовал свой НП, вошел Калиниченко. В его руках разрывалась от воплей на чеченском языке портативная радиостанция «Кенвуд». Он молча положил ее на снарядный ящик, за которым, как за письменным столом, сидел Седой, и, сбросив с плеча вещмешок, достал еще две такие же.

– Эти работали на другой частоте, но почему-то быстро заткнулись, – доложил он, – а эта орет уже минут пятнадцать.

Седой понял, почему в других домах не были обнаружены рации – какой-то «умный» командир боевиков, которому кто-то, видимо, доверительно сообщил стоимость радиостанций подобного типа (Седой видел их у московских омоновцев и знал, что каждая такая рация стоит 330 долларов), собрал радистов с рациями в одно место и гонял за информацией посыльных. А Калиниченко принес личную радиостанцию командира, по которой продолжали приходить запросы. В условиях партизанской войны это было, пожалуй, разумное решение, позволяющее сохранить и рации, и радистов и не рисковать ими, пока нет реальных боевых действий. Понял он также и то, что раз ответа нет, сюда с минуты на минуту примчатся разведчики «духов», чтобы узнать, что случилось с отрядом. Седой кивнул радисту, и тот сразу же передал ему наушник с ларингофоном. Рация работала на кодированном канале связи, поэтому Седой разговаривал открытым текстом. Он вкратце доложил обстановку и то, что разведчики готовы встретить колонну и прикрыть ее огнем. Сообщил он и о наличии радиостанций у уничтоженной группировки и о том, что боевики могут выслать разведку и выявить проникновение в район разведгруппы.

Переговоры со штабом не принесли ничего хорошего. Колонна не была готова не то что к движению – она вообще не была готова. Начальник оперативного отделения, с которым общался в эфире Седой, сказал, что вопросы по колонне еще только прорабатываются и время ее выхода вряд ли определит даже командующий группировкой. Следовательно, время «Ч» переносилось на неопределенное время, что не сулило разведчикам ничего хорошего.

Уже через час разведдозор, выставленный Седым в начале улицы, передал, что к ним на автобусе «ПАЗ» приближается группа боевиков. Времени на раздумья не было, и Седой скомандовал «огонь». Со стороны дозора застучали автоматные и пулеметные очереди…

Старшим в дозоре был Шайтаныч. Он и доложил по рации, что автобус уничтожен, но нескольким «духам» удалось уйти.

– Будьте готовы встретить новую делегацию, – передал ему Седой. – Однако боюсь, что на сей раз гости пожалуют на броне. В затяжной бой не ввязывайтесь, при малейшей угрозе охвата с флангов отходите на запасные позиции.

Кошмар начался около десяти часов. «Духи» поперли из окружающих десятиэтажки дворов, как тараканы из щелей, а по стенам домов забарабанили пули. Разведчики пока не отвечали огнем, поскольку сейчас основную роль в поединке должны были сыграть саперы. Когда передовая часть «духов» втянулась в проход между домами на всю глубину минного поля, саперы замкнули электрическую цепь. Полтора десятка фугасов рванули одновременно, расшвыряв атакующих. Но их место тут же заняли новые бойцы, с фанатическим упорством прущие к цели. Сработала вторая линия фугасов, сея смерть и разрушение, и только после этого «духи» откатились, окончательно утратив наступательный порыв.

Осознав, что по проходам не пройти, боевики затаились, продолжая вести беспокоящий огонь, а на Старопромысловское шоссе, гулко лязгая траками и тяжело дыша бензиновым перегаром, выполз танк Т-72. Поводив стволом по верхним этажам десятиэтажек, он замер, ожидая целеуказаний. До танка было около полукилометра – из РПГ не достать, и Седой подумал, что все окончится очень быстро. Но откуда-то со двора, оставляя за собой дымный след, вылетела стрела гранатометного выстрела, и корпус танка содрогнулся от прямого попадания под обрез башни. Сквозь линзы бинокля было хорошо видно, как огромное тело танка конвульсивно дернулось в попытке развернуть башню на выстрел, но заклиненный механизм вращения издал в ответ только мерзкий скрежет. Спустя несколько мгновений от второго попадания в моторный отсек танк выбросил столб ярко-красного пламени, и тут же сдетонировал боезапас, сорвав башню и отбросив ее на несколько метров. Седой мысленно поаплодировал Шайтанычу и внутренне порадовался тому, что ребята живы и продолжают воевать.

Наконец, боевики нашли безопасный путь проникновения на захваченный разведчиками плацдарм – полезли через окна оставленных жителями домов, минуя таким образом заминированные участки. Некоторые из них все же нашли «свои» мины, но основная масса прорвалась, шагая буквально по трупам. Очаги боя вспыхнули в нескольких местах одновременно, и Седой со своего НП прекрасно видел, как силы боевиков концентрируются вокруг занятых разведчиками домов. «Духи», не жалея запасов РПГ, лупили из них по окнам, на вспышки выстрелов разведчиков, уверенно приближаясь к десятиэтажкам. Перевес в живой силе был огромным: не менее 200 боевиков атаковали плацдарм только со стороны Старых Промыслов. Сколько их просочилось через дворы микрорайона, было известно только их Аллаху.

Седой вышел на связь и доложил в штаб о складывающейся обстановке. Разговаривать и на этот раз пришлось с начальником оперативного отделения. Последний передал приказ держаться до последнего, так как марш колонны никто не отменял. Сообщил также печальную весть о том, что из группы Олега Миляева вышел к своим только один сержант Карасев, остальные погибли, выполняя боевую задачу. Они уничтожили «Грады», боезапас к ним, уничтожили орудийную прислугу, но, окруженные превосходящими силами противника, приняли последний бой. Олег и Седой были из одного города. И на эту войну Олег призвался из запаса, немало сил приложив и обив немало порогов, чтобы попасть в отряд… Старший лейтенант Миляев был фанатично предан своей военной профессии разведчика, любил риск и опасность. Уволившись из армии по семейным причинам, он очень переживал свой уход и, чтобы по-прежнему чувствовать себя на острие жизни, страстно увлекся альпинизмом, обучая науке выживания пацанят в подростковом клубе и казачьем лицее. Когда войска были введены в Чечню и начались боевые действия, невзирая на протесты родных, Олег сразу же отправился в военкомат с заявлением о призыве его на военную службу. И вот Олега не стало…

Выругавшись про себя, Седой подумал о сыне Олега, оставшемся сиротой, но предаваться печальным думам было некогда, и он вновь вышел в эфир, чтобы продублировать приказ командирам групп.

* * *

Группа Миляева вышла к объекту, не замеченная секретами боевиков. Бесшумно сняв охрану у штабелей с ракетами, установили взрывные устройства с часовым механизмом инициирования взрыва и ушли к пусковым установкам.

Около «Уралов», на которых были установлены пусковые установки залпового огня, метрах в десяти, грелись у небольшого костерка трое «духов». С ними быстро покончили и занялись минированием машин. Взрывные устройства заложили под бензобаки, чтобы гарантированно вывести из строя «Грады». Саперы уже заканчивали монтировать фугасы, и заместитель командира разведвзвода морской пехоты сержант Молчанов подал знак разведчикам, стоявшим в боевом охранении, выдвигаться в головной дозор. Откуда-то из темноты вынырнул Миляев с тремя разведчиками и, хлопнув Молчанова по плечу, одними губами произнес: «Отходим». Пулеметчик сержант Молчанов, по боевому расписанию обеспечивавший прикрытие и отход группы, пропустил вперед саперов и остальных разведчиков, по привычке сосчитав отходящих. Некоторое время он стоял, прислушиваясь к звукам ночи, и вдруг уловил чутким ухом какой-то звук в кабине «Урала». Молчанов извлек из кобуры разгрузки бесшумный пистолет ПСС и, вскочив на подножку автомобиля, рывком распахнул дверь.

Кабина была пуста, лишь на сиденье бугрился оставленный кем-то бушлат.

Молчанов тихо закрыл дверь и, взяв пулемет на изготовку, отправился догонять своих.

Откуда было знать сержанту, что на сиденье, укрывшись отцовским бушлатом, лежал чуть живой от страха худющий мальчонка 8 лет – сын водителя. Отец повсюду таскал его за собой, потому что шальной снаряд, угодив в их небольшой саманный домишко, похоронил под его обломками всю семью из восьми человек, из которых трое были детьми – сестренками малыша, которого звали Умар. Выжили только отец и Умар, потому что были в момент взрыва во дворе – ремонтировали велосипед.

Услышав, что дверца машины закрылась, Умар, превозмогая страх, выглянул в окно и увидел удаляющуюся фигуру русского, который уходил скорым шагом, срываясь на бег. Мальчонка выскочил из «Урала» и что было сил припустил в котельную, где ночевали артиллеристы и его отец, сжигая в печи запас угля, оставшийся, видимо, еще со времен социализма, поскольку при Дудаеве все коммунальные службы города потихоньку прекратили свое существование, а кочегары сменили лопаты и кочерги на автоматы Калашникова.

Ввалившись в котельную, Умар истошным голосом заорал: «Русские!» Мгновенно проснувшиеся взрослые выслушали его сбивчивый рассказ и, уяснив направление отхода русских, тут же по рации оповестили об этом всех соседей по позициям.

Разведчики не прошли и двух кварталов, как нарвались на первую группу «чехов». Головной дозор столкнулся с ними практически лоб в лоб. Выучка спецназа сказалась на результате поединка. Разведчики первыми открыли огонь, а в таких ситуациях, когда стрельба ведется практически в упор, побеждает тот, кто выстрелит первым.

Однако эта стычка, какой бы мимолетной она ни была, сыграла в итоге роковую роль – разведчики выдали свое местоположение. Теперь счет шел буквально на секунды. Рации боевиков тут же выдали в эфир информацию, и кольцо окружения стало неуклонно сжиматься.

На перекрестке улиц Нефтяников и Седова боевики блокировали группу, устроив засаду. Разведчики рассредоточились и приняли бой. В первые же минуты боя, попав под плотный пулеметный огонь, погибли сержант Котенко и прапорщик Ахметшин. Видя, что при многократном превосходстве противника в живой силе и немыслимой плотности огня им не прорваться, Олег решил увести группу дворами в сторону Февральской, но оттуда уже накатывалась новая волна «духов».

Сержант Молчанов догнал группу уже здесь – в огненном котле. Ему было совершенно ясно, что здесь их ждали специально, зная направление их движения. Всю дорогу он, прорываясь с боем за основными силами, терзался мыслью, что в кабине «Урала» кто-то был. И этот кто-то поднял тревогу. Он не сомневался в этом, так как слышал хлопок дверцы, когда уходил, но убедил себя, что опять показалось – он ведь видел, что кабина пуста. Молчанов прослужил шесть долгих лет в разведке морской пехоты, считал себя опытным бойцом и никак не мог смириться с мыслью о том, что так подвел товарищей. Он подполз к Олегу Миляеву, который в этот момент менял опустевший магазин, и сказал:

– Командир, уводи людей. Ищите дырку в засадной цепи и уходите. Я прикрою вас огнем, у меня еще две ленты по двести патронов. Хватит, чтоб прижать «духов» к земле. Как начну поливать, так сразу рывком и уходите.

– Ладно, – ответил Олег, – попробуем. Хотя сдается мне, что нас тут обложили по полной программе. Не могу только понять, каким образом они отследили наш маршрут.

Молчанов промолчал, только крепко пожал командиру руку, он отполз к углу какого-то полуразрушенного забора, по пути передавая разведчикам команду на бросок.

Пули злобно буравили бетон основания забора, швыряя его зазубренные кусочки в лицо, но Молчанов не чувствовал боли. Он перекрестился и, прошептав «ну, Господи, помоги!», привстал на одно колено и нажал на спуск, целясь во вспышки выстрелов со стороны баррикады. Тяжелый пулемет забился в его руках, расшвыривая тела боевиков, открывая проход разведчикам, которые тут же пошли на прорыв.

Когда закончились патроны во второй ленте, Молчанов был трижды ранен. Сидел, осознавая, что уже умер, только еще не вознесся на небеса. Он сидел, ожидая вознесения, ни о чем не думая, прислонившись спиной к мокрой стене, и по его щекам медленно стекали капли мелкого занудного дождя. Из рваной раны в правом боку тяжелыми толчками вытекала черная густая кровь, мгновенно смешиваясь с рыжевато-серой маслянистой грязью чеченской столицы. Правая рука, перебитая в плечевом суставе, висела плетью, и Молчанов с огромным трудом, изогнувшись и теряя последние силы, извлек пистолет из кобуры левой рукой. Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, он увидел три фигуры, которые медленно приближались к нему. Он чувствовал, что обязан убить их, и это его последнее предназначение на Земле. Иначе вознесения не будет… Он попытался поднять пистолет на уровень глаз и прицелиться. Но пистолет оказался неподъемным. Молчанов заскрипел зубами от бессилия и, собрав в кулак всю волю, рывком вскинул пистолет и начал стрелять. Ему казалось, что он стрелял долго и метко, поражая врагов, но на самом деле он смог выстрелить всего лишь два раза. Одна пуля действительно попала в грудь боевика, поразив его насмерть, но вторая ушла в асфальт, поскольку рука больше не могла удерживать оружие в горизонтальном положении. А потом двое «духов» стреляли в него из двух автоматов, пока в магазинах не закончились патроны. Они шли медленно, потому что считали трупы своих собратьев, которых отправил к Аллаху этот русский пулеметчик, и не предполагали, что он еще жив. «Духи» попинали ногами мертвое тело Молчанова и подошли к только что убитому им Ибрагиму. «Это – семнадцатый», – сказал старший из них, и, загребая носками сапог грязь, они направились к разбитой пулеметными очередями баррикаде…

Олег и остальные разведчики, прорвавшись сквозь кольцо оцепления, теряя в стычках людей, преодолели еще два квартала. И уже почти вышли к улице Алтайской. Оставалось преодолеть лишь пару сотен метров. Здесь, зажатые в небольшом тупиковом дворике, через который лениво протекал арык с какой-то густой вонючей жидкостью, они получили передышку в виде предложения сдаться, которое им прокричали в мегафон.

Измотанные непрерывным преследованием, израненные, истекающие кровью, оставшиеся вчетвером, они уже физически не могли оторваться от окружавших их боевиков. И потому отправили в штаб с донесением сержанта Карасева, который тоже был ранен, но еще сохранил силы преодолеть оставшиеся до своих метры. Карасев, попрощавшись с разведчиками, смахнул некстати навернувшуюся слезу, поднырнул под нависший над арыком мостик и исчез, с головой погрузившись в вонючую жижу.

– Ну что, казачки, – едва шевеля ссохшимися от потери крови губами, сказал Олег. – Простимся. Видать, на этом свете не свидимся больше.

Разведчики молча обнялись и передернули затворы…

Через четыре минуты дудаевцы, перегруппировавшись, пошли на них в атаку…

Когда к телам погибших разведчиков подошли боевики, их командир долго смотрел на этих странных русских, которые втроем добрых полчаса сражались с его отрядом в пятьдесят человек, но так и не сдались, предпочтя смерть позору плена.

И когда Ваха, в недалеком прошлом бойщик скота на мясокомбинате, предложил отрезать им головы, командир так глянул на него своими черными глазами, что Ваха поперхнулся.

– Ты бы воевал, как они, мясник хренов! – сказал командир Вахе. И обернувшись к своим: – Похороните их как воинов!

* * *

Седой, осипший от постоянно висевшей в воздухе известковой и кирпичной пыли, уже несколько минут безуспешно вызывал на связь Калиниченко, пытаясь узнать обстановку на его участке, но рация молчала. Седой хотел было уйти вниз к сражающимся разведчикам, поручив это дело связисту, как вдруг Калиниченко сам вышел на связь.

– Что там у тебя творится? Почему на связь не выходишь? – прохрипел Седой в микрофон.

Калиниченко ответил, что в их доме «духи» уже захватили два первых этажа и бой идет непосредственно в подъездах. А радиста ранило еще час назад, и его вместе с рацией унесли на НП.

– Они прут и прут, не считаясь с потерями, – докладывал Калиниченко. – Лезут напролом! У меня уже восемь «трехсотых», из них трое – тяжелые. Слава богу, убитых пока нет.

– Они и будут лезть, поскольку понимают, что мы рассекли Старопромысловский район на две части, – ответил Седой, – и открыли дорогу к центру города с нашего направления. Так что держитесь.

На стороне атакующих было не только численное превосходство, им постоянно подвозили боеприпасы, в то время как разведчики считали каждый патрон и берегли каждый выстрел к РПГ. Атаки «духов» становились все ожесточеннее, хотя видно было, что и они выдыхаются. Дотемна разведчики выбили боевиков со всех этажей, и дома-доты снова стали полностью российскими.

* * *

Арык был неглубокий, и сержанту Карасеву пришлось передвигаться по его дну на четвереньках, отталкиваясь руками от стенок. Наполнявшая арык жидкость, видимо, была вязкой смесью насыщенной сероводородом воды с какими-то фракциями нефти и помимо того, что существенно затрудняла движение, нестерпимо воняла.

Несколько раз, услышав рядом чеченскую речь, сержант с головой погружался в жижу и несколько метров преодолевал в таком положении.

Вскоре арык закончился широким и глубоким отстойником, над которым нависал бетонный желоб.

Карасев выбрался из арыка и, укрывшись в густом кустарнике, вылил жидкость из ботинок и, как мог, отжал одежду. Холод пробирал до костей, так как свой бушлат и черную вязаную шапку он оставил на последней позиции, как и боезапас, стараясь максимально облегчить свой вес для передвижения в тесноте арыка. Сейчас у него было только два магазина к автомату и одна «эфка». И мокрый камуфляж на крепком жилистом теле…

Сержант достал из внутреннего кармана разгрузки карту, упакованную в непромокаемый пакет, и быстро сориентировался на местности. Чтобы добраться до своих, ему нужно было преодолеть обширный пустырь, за которым начинались поля совхоза «Родина», и выйти на улицу Кольцова. Рассчитывая уйти с наступлением темноты, Карасев затаился в кустарнике.

Но вскоре через мост, перекрывающий желоб арыка, началось усиленное движение. Боевики, пригибаясь, небольшими группами, перебежками двигались в сторону Старопромысловского шоссе, рассыпаясь по близлежащим кварталам.

Прямо перед убежищем Карасева резко затормозил «УАЗ», из которого выпрыгнули два «чеха». Они тут же присели на корточки, осматриваясь, а автомобиль, завизжав покрышками на мокром асфальте, умчался дальше.

Сержант лихорадочно зашарил рукой по карману разгрузки, в котором лежал глушитель к автомату, и, рывком выдернув его из чехла, навинтил на ствол.

«Духи», проводив взглядами умчавшийся «УАЗ», направились прямиком к убежищу Карасева, намереваясь, очевидно, отсидеться в этих же кустах.

Сержант подпустил их вплотную, и его автомат дважды глухо хлопнул, выбросив на мокрую землю две дымящиеся гильзы.

Оттащив тела боевиков в кустарник, сержант снял с одного из них шикарную натовскую куртку «капрал», непромокаемую и немыслимо теплую, и, уже буквально стуча зубами от холода, натянул ее на свою мокрую одежду. К великому удовольствию сержанта, в одном из многочисленных карманов куртки обнаружился чехол для каски, а в другом – «бандана» в виде куска ткани размером метр на метр, чтобы укрыть от пронизывающего ветра его обритую наголо голову.

Экипировавшись и почувствовав, как живительное тепло разливается по телу, Карасев воспрянул духом и теперь уже не сомневался, что дойдет к своим и доложит о геройской гибели разведгруппы и только что обнаруженной им передислокации боевиков.

Он неподвижно просидел в кустах более часа, наблюдая, как накапливаются в районе силы дудаевцев. Сержант, мимо убежища которого происходило движение, отметил на карте уже четыре артиллерийских орудия, две БМП, две машины с зенитными установками. Затем, дергаясь в руках неопытного механика-водителя и стреляя выхлопами некачественной «горючки», по шоссе тяжело прогрохотал гусеницами танк.

Сидя на пеньке акации, сержант вдруг почувствовал сильнейший озноб. Он плотнее закутался в куртку, но озноб не проходил, и сержант понял, что заболевает. Он достал перевязочный пакет и размотал набухшую от крови повязку на ноге. Рана выглядела ужасно: края ее воспалились и посинели. На ощупь мягкие ткани вокруг раны оказались плотными и горячими, а сама рана набухла гноем. Медикаменты у разведчика давно кончились, израсходованные на раненых товарищей, и теперь обработать рану было нечем. Сержанту пришлось использовать варварский способ прижигания ран. Он зажал в ножнах НРа патрон и, расшатав пулю, извлек ее из гильзы. Затем засыпал порох в рану и, зажав в зубах ИПП, чтоб не закричать от боли, чиркнул зажигалкой.

Дальнейшего он не видел, поскольку от дикой боли потерял сознание и упал на землю… Забытье было недолгим. Очнувшись, он промыл рану мочой и туго перебинтовал ее.

Силы катастрофически таяли, и Карасев понял, что если не отправится в путь немедленно, то шансов дойти у него больше не будет. Он тяжело поднялся с пенька. От слабости его шатало, но надо было идти, и сержант, по привычке попрыгав, едва отрывая каблуки от земли, отправился в полную опасностей дорогу. На удивление легко он преодолел пустырь. Встреченные по пути трое «духов» равнодушно скользнули взглядом по его сгорбленной фигуре, видимо, приняв за своего, и не сделали попыток остановить. И скоро он углубился в жилой квартал улицы Кольцова, где чудом не был застрелен салажонком из сводного отряда моряков-балтийцев, который, находясь на «блоке», настойчиво требовал назвать пароль на этот день и даже сделал предупредительный выстрел.

Карасев, у которого в пути сбилась повязка на простреленном бедре и открылось кровотечение, обессиленный от тяжкого пути, выпавшего в этот невыносимо долгий и холодный день на его долю, что-то прошипел в ответ и потерял сознание.

Моряки подобрали его и отнесли в лазарет. Едва придя в себя, Карасев назвал себя и потребовал немедленной связи с начальником разведки группировки. Тот прибыл через полчаса.

Все это время Карасев, преодолевая накатывающее беспамятство, формулировал мысленно доклад, стараясь как можно подробней рассказать о героизме своих товарищей, погибших при выполнении боевой задачи. Но когда в палатку лазарета вошли начальник разведки и командир его родного отряда спецназа ГРУ, Карасев сразу растерял все недавно построенные в гладкий доклад мысли и, постоянно сбиваясь и глотая слова, вытирая навернувшиеся слезы, коротко и невнятно смог доложить основное. Но пометки на его карте оказались красноречивее любых слов и сделали свое дело.

Командир отряда хотел сказать ему что-то ободряющее, но сержант Карасев, полностью исчерпав отведенный ему на эти сутки запас жизненной энергии и даже превысив его лимит, вновь потерял сознание.

Впереди его ожидало тяжелейшее воспаление легких, газовая гангрена, змеей заползшая в рану в грязном, зловонном арыке, и вследствие этого – ампутация ноги, тяжелое поражение мозга, полученное в результате переохлаждения, и затем – полная потеря связи с окружающим миром.

Только спустя полтора года Седой смог проведать своего боевого побратима в подмосковном Талдоме. Юра Карась, высохший, заросший клочковатой свалявшейся бородой, лежал в грязных простынях, бездумно глядя в потолок.

Его пьяненькая жена, выклянчив у Седого денег «на лечение» мужа, прежде чем убежать в магазин, вдруг обернулась у входной двери и произнесла совершенно трезвым голосом:

– Лучше бы его убили, и я была бы вдовой героя…

На выцветшем прикроватном ковре над головой сержанта, выделяясь своим нездешним видом и явно не соответствуя атмосфере «бардака» квартиры, серебрились орден Мужества и две медали «За отвагу»…

Седой знал, что сержант Карасев был представлен к званию Героя России, но генералы в наградном отделе Министерства обороны посчитали, что калеке, доживающему свой век в ирреальном мире, оно ни к чему…

* * *

К ночи «духи» оттянулись на исходные позиции, и разведчики наконец смогли передохнуть. Измотанные напряжением боя, продолжавшегося непрерывно почти семь часов, они буквально валились с ног. Но молодые организмы требовали своего, и вскоре окна были занавешены плащ-палатками, а на спиртовых горелках задымилась ароматная соевая тушенка, громко именуемая на этикетках почему-то «говядиной кусковой».

Заряда аккумуляторов в радиостанциях оставалось на пару часов работы. Седой принял решение поберечь запасные, поскольку неизвестно было теперь, как скоро они прорвутся из окружения, а донесение в штаб отправить посыльным. Он быстро набросал рапорт, в котором обрисовал незавидное положение разведчиков, и запросил доставки боеприпасов и возможности эвакуации раненых. Уложив рапорт в непромокаемый пакет, он вызвал прапорщика Истомина, одного из наиболее опытных разведчиков, поставил ему задачу и, дав в сопровождение двух «морпехов», отправил в штаб.

Привычно попрыгав и убедившись, что ничто из снаряжения не издает предательских звуков, разведчики исчезли во мраке ночи.

Седой уже собирался обойти посты, когда ожила рация повсюду сопровождающего его радиста. Тот выслушал сообщение и сказал:

– Со стороны улицы Славянской выходит дозорная группа Шайтаныча. У них один «двухсотый» и двое «трехсотых». Просят встретить.

Седой в горячке боя совсем забыл о ребятах Шайтаныча, вынужденных выходить из боя в полном вражеском окружении. Хотя он ничем не мог им помочь, Седой все же обругал себя последними словами и, прыгая через несколько ступенек, бросился вниз, где на втором этаже отдыхала резервная группа. Влетев в квартиру, где находились разведчики, он отобрал шесть человек, приказав взять с собой носилки, солидный запас которых был обнаружен в одной из облюбованных боевиками квартир. Пригибаясь и пряча лица от колючих мелких льдинок, швыряемых резкими порывами ветра, они вышли через пробитый взрывом пролом в стене навстречу группе Шайтаныча. Два двора миновали без приключений, но в третьем, прямо на углу детского сада, нарвались на группу «духов», которые, кряхтя и матерясь по-русски, тащили в их сторону ДШК. Обойти их не было никакой возможности. Седой на ходу вырвал из ножен свой знаменитый НР-43 и применил все свое умение владения им. Он крайне редко пользовался этим умением, поскольку работа с ножом – это чистое убийство, которое совершает не бездумная пуля, а твоя рука. Но в данном случае времени на раздумья не было, потому что руки ребят были заняты носилками для раненых разведчиков и они не успевали отреагировать на опасность. Нужно было выживать самим и спасать ребят из состава разведдозора. Причем сделать это надо было совершенно бесшумно, поскольку окрестные дворы кишели боевиками и на любой подозрительный звук тут же последовала бы их реакция.

Седой, глаза которого за время движения полностью адаптировались к темноте, мгновенно осмотрелся и оценил ситуацию. И пока «духи» пытались протащить пулемет в узкий проход между забором детсада и стеной пятиэтажки, он, ловко орудуя ножом, уничтожил их всех, успев при этом поймать ДШК за станину и аккуратно поставить его на землю. Разведчики, которые впервые воочию увидели то, о чем им рассказывали старшие по призыву солдаты, стояли, не в силах стронуться с места. То, что сейчас произошло на их глазах, поразило их, как гром небесный. В течение нескольких секунд пятеро боевиков расстались с жизнью, но при этом никто не успел заметить даже движений ножа в руках Седого – настолько молниеносно это было…

Самое интересное, что никто специально его этому искусству не учил. Видимо, оно было заложено в его естество на генетическом уровне предками: по отцу – запорожскими, а по матери – полтавскими казаками. Он вспомнил, как в далеком босоногом детстве обнаружил на «горищи» в доме прабабушки Феклы, в прошлом – сестры милосердия Отдельного Кавказского кавалерийского корпуса, казачью шашку, закутанную в полуистлевший кусок мешковины. Напрягая все свои детские силы, с огромным трудом извлек ее из ножен и завороженно смотрел на матовую, побитую от времени глубокими раковинами, поверхность клинка. Затем спустился с чердака и, подойдя к молодой, в руку взрослого человека толщиной вишенке, держа шашку за рукоять двумя своими детскими ручонками, вдруг одним ударом – наискось с потягом, срубил ее. С криком выбежала из хаты бабушка, однако сидевший за столом под старым вишневым деревом дед Кондрат остановил ее, удержав за подол. «То будэ добрый казак», – сказал он, кивнув на малыша, которому в тот год исполнилось всего семь лет и в сентябре он должен был идти в первый класс. С тех пор, приезжая на каникулы к бабушке, он доставал с чердака шашку и подолгу рассматривал тусклый клинок, трогая пальцами многочисленные зазубрины на его боевой части, и в голове его рождались видения конных сражений его предков-казаков с кочевниками-степняками, с польскими шляхтичами, с татарвой, с немчурой. В 14 лет он уже обладал недюжинной силой и мог за несколько секунд, работая шашкой крестовидными махами справа-налево и слева-направо, изрубить в щепки довольно толстые чурки. А со временем так же самостоятельно освоил и работу с ножом.