Текст книги "Ангелы Монмартра"

Автор книги: Игорь Каплонский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 2. Ночная серенада Коломбины

Пусть Селена обдумает случившееся, решил Анж. Он не спешил с расспросами. Они молчали всю дорогу. Девушка сжалась в комок в углу экипажа и рассеянно поглядывала на проплывавшие мимо дома. Художник оставил ее наедине с мыслями. Он вспоминал мсье Соважа, чудака и оригинала, родного брата Жака Паганеля, кузена Бенедикта и других жюльверновских героев, готовых терпеть любые удары судьбы во имя убеждений и научных открытий.

* * *

Эта часть города словно вымерла, зато впереди раздавался невнятный шум. Выехав на площадь перед Восточным вокзалом, они внезапно очутились в центре людского водоворота. Некогда мирное место, чей покой нарушали лишь гудки поездов и гомон отъезжающих буржуа, ныне превратилось в военный лагерь.

Дежан не мог припомнить, видел ли он такое количестово солдат одновременно.

Море серо-синих мундиров пехоты колыхалось меж сверкающими островами панцирей кирасиров, толпящихся возле своих коней; красные штаны зуавов выбивались из гаммы холодных тонов. Над кепи с короткими козырьками и гребнями кирасирских касок вился табачный дым. Солдаты скатывали шинели, чистили винтовки, некоторые читали газеты, жевали, шумно спорили, кое-где становились в строй, пулеметные расчеты дремали на больших деревянных ящиках, кавалеристы подтягивали седла и проверяли подпруги. В противоположных концах площади дымились полевые кухни.

Из только что подошедшего состава выпрыгивали новые пехотинцы. Их тут же захватывало, затягивало, впитывало, растворяло в себе вавилонское смешение. Казалось, еще немного, и само здание вокзала под неудержимым напором людской массы отступит в сторону. Над площадью витал дух возвышенного и вместе с тем болезненно обостренного единения, которое охватывает народ в пору несчастий.

– Эй! Освободите место! – К фиакру подбежал пехотный капитан. – Сейчас же разворачивайте лошадей, вы мешаете построению!.. Отчего медлят с приказом оцепить площадь?

– В чем дело? – Анж ошалело озирался по сторонам.

– Черт возьми, а на что это похоже?! Вы либо африканский зулус, либо свалились с луны! – заорал капитан. – Уже второй день идет мобилизация!

Свершилось…

Войну ждали. Парижане не испытывали радужных надежд по поводу мирного исхода. И всё же война грянула внезапно.

Анж поставил чемодан на землю и помог Селене спуститься. У ближайшего мальчишки-разносчика купил утреннюю газету. Бегло просмотрев заголовки первой полосы, он понял, насколько отстал от жизни.

Вчера Германия объявила войну России. Сегодня войска противника заняли Люксембург и выдвинули ультимативное требование к Бельгии пропустить свои армии через ее территорию к французской границе. Российский Генеральный штаб отдал приказ о наступлении на Восточную Пруссию. Турция подписывает с Германией союзный договор. Вскоре Европа превратится в адский котел.

У вокзала что-то заметно менялось. Раздались резкие команды. Бесформенное столпотворение военных начало приобретать вид упорядоченного монолита. Центр площади очистился, войска ровными шеренгами выстроились по периметру. Стало необычайно тихо.

На середину площади выехал черный автомобиль с открытым верхом. Первым из него вышел худощавый долговязый старик в синем мундире и форменной треуголке с плюмажем, какие носят представители Высшего военного совета Франции. Военная выправка делала его фигуру еще длиннее; пенсне без оправы и пышные седые усы с закрученными концами-стрелками придавали ему строгий и уверенный вид. Грудь его сверкала от орденов; на простой белой перевязи висела сабля, талию стягивал широкий полосатый пояс. Старик сдержанно кивнул водителю и беглым взглядом осмотрел строй.

Среди любопытных парижан, заполонивших прилегающие к вокзалу улицы, прокатился восторженный шепот. Люди подались вперед.

– Виват, Галлиени! – закричал кто-то, но на него зашикали, указывая на второго, который выбирался из автомобиля вслед за стариком.

Этот человек тоже был немолод, но являл полную противоположность своему спутнику. Небольшого роста, толстоватый, с благородной сединой и жесткой щеткой коротких усов, он казался чуть медлительным. Орденов у него было поменьше. Такой же полосатый кушак с кистями чуть провисал слева, где висела сабля в черных, с позолоченной отделкой, ножнах. На голове мужчины красовалась ярко-красная фуражка-кивер, над козырьком которой вились кольца золотистых шнуров. Он хмурил брови, его подбородок время от времени коротко вздрагивал.

– Генерал Жоффр! – заговорили в толпе.

На землю упали первые капли дождя. Генералы не обратили на них внимания. Они стояли рядом – соперники, вынужденные в военное время забыть о взаимной неприязни – Жозеф-Симон Галлиени, ветеран франко-прусской войны, усмиритель Тонкинского восстания, в минувшем губернатор Мадагаскара, и его бывший подчиненный, а ныне Главнокомандующий Северной и Северо-Восточной армий Жозеф-Жак-Сезар Жоффр. Если они находились вместе, это значило, что для Франции настали тяжелые времена.

Генералы отдали честь, и строй громогласно приветствовал их. Публика разразилась восхищенными криками. От этих двоих зависело спасение родины.

– Нам следует поспешить, – Селена взяла Анжа под локоть.

Художник поднял чемодан, и они стали выбираться из толпы.

– Вот увидите, – говорили вокруг, – Галлиени станет военным губернатором Парижа. Президент Пуанкаре и министр Мессими подумывают о его назначении…

Толпа сдвинулась плотной стеной. Кто-то из генералов заговорил, и его торжественная речь понеслась над мокрой черепицей крыш. Говорил он коротко. Дежан и Селена едва успели свернуть за угол, когда за их спиной раздались радостные восклицания. Обернувшись, Анж увидел, как толпа подбрасывает шляпы. Военный оркестр заиграл «Марсельезу», люди на улицах запели – вразнобой, но с воодушевлением…

* * *

Другой фиакр удалось поймать через два квартала. К дому доехали быстро. Мадам Донадье ждала их у входа.

Анж настоял, чтобы Селена осталась и немного отдохнула.

– А пока загляни в подвал, – предложил он с таинственным видом. – Только не пугайся.

– Синяя Борода! – рассмеялась девушка. – Я не пожалею о своем любопытстве?

Пока Дежан занимался погрузкой багажа, хозяйка дома подробно рассказывала Селене об уходе за цветами. На прощание женщины расцеловались, и Анж подал знак извозчику.

– Берегите ее, – сказала мадам Донадье. – Девочка любит вас – это заметно по глазам.

Художник кивнул. Приятно, когда тебя ждут. Чувство одиночества покинуло сердце. Его место заполнила любвь.

* * *

Мадам Донадье успела на поезд вовремя. Анж тут же отправился домой.

Уехать с Лионского вокзала было значительно проще, чем сюда добраться. Множество людей прибывало в такси и экипажах. Свободный транспорт стоял без дела в ожидании тех, кто собирался ехать от вокзала в город, но таких было очень мало.

Большое количество чемоданов, пакетов, узлов выгружалось из колясок и перекочевывало на перрон. Не хватало носильщиков. Начинался великий исход из Парижа.

Сегодня здесь их сотни, а завтра будут тысячи. Большинство из них не догадывается, что война – не столько место боевых действий, сколь время тягостных ожиданий. Даже скрывшись от смерти, они будут постоянно думать о судьбе близких и знакомых, которые пожелали остаться, считать мучительно долгие дни, недели, месяцы до встречи. И кто знает, будет ли суждено им увидеться…

Дежан вздохнул и задумался о вещах более приятных. Любимая ждет, им предстоит провести ночь вместе. Важнее этого нет ничего в мире.

Ему вновь представился стройный женский силуэт на перилах моста, ореол мерцанья газовых фонарей, первый поцелуй, расколотая венецианская маска, точеный профиль девушки в салоне автомобиля. Затем обнаженная гибкая спина и тонкая талия, мокрые пряди волос, мыльные пузырьки и дорожки от капель на коже…

Анж закрыл глаза. Он досадовал, что фиакр тащится так вяло, мысленно ругал прохожих, которые часто пересекали улицу прямо перед упряжкой и вынуждали извозчика придерживать коня. Ему становились ненавистны замершие вдоль дороги экипажи, которые было необходимо объезжать. Художник злился на постовых за неумелую регулировку на перекрестках. Когда, наконец, фиакр подъехал к воротам, Анж с излишней суетливостью выскочил на мостовую и сунул извозчику всю мелочь, начисто позабыв о сдаче.

Он остановился в прихожей. Из-за полуприкрытой кухонной двери пахло мятой. Дежан постучал.

– Входи, – раздался голос девушки. – Ты быстро вернулся. Я не успела приготовить сюрприз.

Анж заглянул на кухню. Селена стояла у плиты в халате, поверх которого был накинут передник. На газовых горелках клубились паром большие ведра.

– Решила познакомиться с чудовищем из подвала. Ты прав, ванна впечатляет.

– Колдуешь? – улыбнулся Анж. – Запах недурен.

– Я добавила мяты и гвоздики… Ну вот, вода нагрелась. Ты поможешь отнести ведра? Только не расплещи – обожжешься.

Художник быстро макнул в воду палец.

– Не слишком горячо?

– Зато не сразу остынет. У меня хорошая закалка. Одинаково переношу и жару, и холод. Но ты же должен быть привычен к вашим адским баням и ледяным прорубям. К слову, следовало бы провести в дом электричество. Это удобно, хоть и дорого. Но открытый огонь в подвале – вещь опасная.

Дежан повел плечом.

– Я привык к живому свету. А электричество, говорят, не менее опасно… Впрочем, следует об этом подумать.

Они направились вниз. Чуть прихрамывая, девушка шла впереди с ведром в одной руке и горящей свечой в другой. Анж с двумя ведрами осторожно спускался следом.

– На семь частей горячей воды две холодной, – рассчитала Селена. – Роскошная ванна. Романтично, пусть и не слишком удобно.

– Да, – почесал затылок Анж. – Таз куда практичнее.

* * *

– Таинство начинается! – Селена опрокинула в ванну большой пузырек пенного шампуня. – Беру тебя на корабль помощником.

Анж повесил полотенца на изогнутую шею грифона, вздохнул и направился к лестнице.

– Ты куда? – удивилась Селена. – Останься, пожалуйста. Прогнать тебя было бы нечестно. Ведь мы трудились вместе.

– Извини, – смущенно пробормотал художник. – Я не думаю…

– Не бойся. И не говори об этике и негигиеничности. Выберись, наконец, из кокона чертовых правил! – Халат девушки скользнул на пол. – Сейчас! Именно сейчас! Я так долго ждала…

Она обняла художника.

– Слышу звон твоего сердца! Это лучший аккомпанемент…

Анж не помнил, как она расстегнула его рубашку, как полетели в угол ботинки, а за ними брюки. Девушка настойчиво потянула его к ванне. Наверное, так русалки увлекают в пучину очарованных моряков.

Подчиняться оказалось приятно. Дежан обнял талию Селены – гибкую и теплую. Девушка закрыла глаза и отыскала его губы своими. Анж подхватил ее на руки; она тут же сжалась, прикрыла грудь скрещенными руками. Он шагнул через высокую бронзовую кромку. Прежде чем Селена исчезла под кружевным слоем пены, Дежан успел увидеть ее маленький пупок, похожий на жемчужину в идеально выточенной круглой оправе. Художник вздрогнул. Кожа его покрылась мурашками, и он слишком резко присел в ванну, окатив стены веером брызг.

Купель приняла их, успокоила нежным теплом жар разгоряченных тел.

В неверном колыхании огоньков Анж видел лишь длинную шею девушки, тонкие ключицы и правую грудь. Всё остальное, скрытое густыми кружевами пены, было волнующей тайной.

Глаза девушки влажно блеснули. Она снова обняла Дежана, и художник почувствовал, как дрожат ее руки.

Начиналась прекрасная игра, в которой нет места стыду, и победа достается двоим…

* * *

Анж и Селена смогли остановиться лишь когда вода заметно остыла. Ослабленные, чуть пошатываясь, они покинули бронзового грифона.

– Смотри! – сказала девушка. – Это как небеса!

Пена в ванне растворилась. На темной поверхности воды отражались огни свечей. Казалось, влюбленных только что выпустила мерцающая звездная бездна.

Анж стал за спиной Селены, с нежностью обнял девушку и положил голову на ее покрытое капельками плечо. Они молчали, глядели на воду, и темное зеркало отражало их лица, окруженные россыпью оранжево-алых светил.

Селена обернула влажное полотенце вокруг бедер и стала похожа на египтянку, как их изображают в книгах – стройная, с огромными сияющими глазами. Она собрала вещи и, почти не хромая, пружинистой походкой подошла к лестнице.

Анж ненадолго задержался, чтобы погасить свечи. Художнику показалось, что грифон провожает его взглядом, в котором теплится лукавая насмешка.

* * *

…И случилась прекрасная ночь. И звучала самая волшебная на свете музыка – шелест кожи о кожу. Лунный свет струился сквозь щель в шторах спальни, и только звездам было дозволено наблюдать за таинством на складках белоснежной простыни…

* * *

Селена уснула первой. Анж подумал, что, создав это маленькое совершенство, Господь надолго исчерпал божественное вдохновение. Так гениальный художник положит на полотно единственный, но очень удачный мазок, и чувствует себя выжатым до изнеможения. Он пока не осознает, что именно этот одинокий мазок сделал его картину великой…

Явь мягко отпустила Анжа.

* * *

…Их было двое. Пьеро и Коломбина. Он – маленький, неуклюжий, в белом балахоне с широким воротником-жабо и крохотными помпонами на круглой шапочке. Она – высокая, огненно-рыжая, в обтягивающем домино из красных, желтых, зеленых треугольных лоскутков; вокруг запястий и щиколоток тонкие браслеты из белоснежного меха. Шляпа ее – золотистый колпачок в виде загнутого вперед лунного рожка. На самом конце острой тульи недозревшим лимоном сияет крохотный фонарик. Он освещает часть лица Коломбины и алую полумаску с тончайшим узором-паутинкой.

У стула Пьеро примостилась хитро завитая медная труба. У стула Коломбины – лютня с декой, похожей на половинку дыни, и очень длинным аспидно-черным грифом.

Комедианты вежливо кланяются одиноко сидящему в партере художнику и с серьезным видом поднимают инструменты. Первый аккорд отдается в сердце Дежана пронзительной тоской, вместе с тем очень светлой и вдохновенной. Коломбина поет о горечи пыльных дорог мира, пустых шапито, скрипучих подмостках, жгучих искрах ночных костров, отпечатках луны на озерах, легких фургонах с обветренными стенами, о свете безымянных звезд над головой. Приди к нам, звучит в каждой ноте, стань одним из нас, приди, помоги. Мы любим тебя и ждем. Мы твоя семья, твоя судьба…

Мелодия кристально гармонична, ей не нужна оправа из рифм. В бархатном, то низком, то высоком, голосе Коломбины всё, что Анж считает самым прекрасным в мире. А рядом с Анжем звучит тихое эхо, четко повторяющее каждое слово призывной серенады…

На художника повеяло очень добрым человеческим теплом. Он увидел рядом с собой Селену в знакомом белом трико. Девушка смотрела на Анжа и подпевала Коломбине. Женские голоса мягко сливались: приди, помоги, приди, мы зовем тебя познать счастье борьбы и боль поражения, помоги открыть заветные врата, отпусти свой гений на свободу.

Мы любим и ждем тебя…

* * *

– …Помоги, приди, приди… – Анж с изумлением смотрит на спящую Селену, которая, свернувшись под одеялом, продолжает петь. И художник не понимает, наяву ли это. Внутри холодеет душа. Он теребит девушку за плечо:

– Умоляю, проснись же!

* * *

…Селена вскрикнула и резко села на кровати. В широко распахнутых глазах мелькнул ужас. При виде Анжа она на мгновение застыла, наморщила лоб и затем с облегчением вздохнула.

– Что это?..

– Скорее, что случилось с нами… – Анж отчетливо понял: это не сон.

– Я видела театр.

– Темный зал, Пьеро и Коломбина на сцене.

– Ты слышал песню?

– Да.

Она взяла Дежана за руку.

– Это не совпадение. Кто звал нас? Зачем?

Анж поднял одеяло и бережно укутал плечи Селены.

– Знак, – прошептала она. – Знамение… Кажется, нам пора объясниться.

Дежан пожал плечами.

– Вчера на мосту ты намекала, что едва ли не с рождения знала о нашей встрече. Кроме того, какое гипнотическое внушение заставило меня увидеть все события перед дуэлью, даже те, которые случились не со мной? Кто этот человек в сером, который разыскивает тебя в Париже? И, наконец, почему ты искала именно меня, ведь я стал причиной твоего…

– Увечья. Не бойся правды. Будь добр, принеси сигареты.

Анж наощупь отыскал на стуле портсигар. Затем принес из гостиной чистую тарелку.

– Будь мадам Донадье дома, она бы рассердилась, что мы курим в постели, – Дежан попытался разрядить напряжение.

– Мы ей не скажем, – задумчиво отозвалась Селена.

Они долго молчали. Сверчок за шкафом осмелел и пустил пробную трель. Луна светила уже не так ярко. Профиль Селены на фоне окна становился всё менее различимым.

Анж решил, что сегодня девушка не ответит на его вопросы. Он тщательно погасил окурок о тарелку и прилег.

– Благодарю тебя за прекрасный день и счастливую ночь, – Дежан поправил прядку волос у ее виска. – Устала?

– Как и ты, – она поймала руку Анжа и прижала к своей щеке.

– Не я сегодня падал в обморок.

– А я не слишком утруждала себя ношением ведер… Утром наведем порядок в подвале.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше. Ты меня излечил. Я полна сил…

– Чего же мы ждем?.. – Анж зарылся лицом в ее волосы.

– Нет, погоди. Ты задавал вопросы. Извини, если не смогу ответить на все. Так или иначе, и я, и ты – мы оба чувствуем, что разгадка близка. И как бы мне хотелось, чтобы она оказалась простой! Не слишком романтично, да? Только в цирковой жизни романтики бывает слишком много, порой от нее смертельно устаешь. Пожалуйста, расскажи о себе.

– Если это для тебя важно… Знаешь, очень трудно рассказывать о своей жизни. Меня об этом не спрашивали даже в полиции. Лучше задавай вопросы.

– Хорошо. Кто твои родители?

– Мать я не знал, она умерла при родах. Отец говорил, что мама была нашим добрым ангелом. В детстве мне этого было достаточно. А когда я подрос, то уже сам не решался расспрашивать отца, чтобы не сделать ему больно. Сейчас я жалею, что не расспросил как следует. Думаю когда-нибудь вернуться на родину и поискать в архивах. О самом отце… В общем, у моего деда было поместье в Харьковской губернии. Отец продал имение и переселился в Харьков. Там он открыл небольшую типографию, где печатал образовательные книги, театральные афиши и даже некоторое время цветные почтовые открытки. Сколотил приличное состояние. Отец всегда приносил домой новые книги, они пахли типографской краской. Я начал приобщаться к чтению. Отец нанял для меня домашних учителей. Я изучал арифметику и геометрию, географию и историю. Выучил французский и немецкий языки – последний чуть хуже. Позже мне приходилось часто общаться с поляками. В результате и на польском говорю прилично… Отец оставил хорошее наследство. Это позволяет безбедно жить и путешествовать. Я стал круглым сиротой и ни от кого не завишу.

– Орфелин и Орфелина. Обычная биография для нашего времени, – подвела итог Селена. – А случалось ли с тобой необычное?

– В последнее время довольно часто. Пожалуй, всё началось со скорлупы ореха той-той… Нет, раньше, с видений о красном таксомоторе в чаще.

Он рассказал Селене о своих снах. Она слушала очень внимательно. Когда Дежан говорил о девушке у прибоя и о бледной маске в запертом салоне такси, глаза ее разгорелись.

– Это действительно странно… Совпадения не случайны. Могу сказать, что и без наркотических зелий я видела в снах большой парусник. Некоторые кошмары запирали меня в тесной коробке, и нечто яростное билось в стены, выло, скрежетало. Всегда появлялся спаситель. Он прогонял духов, но было невозможно различить его черты. В детстве я часто болела, эти сны были неизменной частью горячки. Мама просыпалась от моего крика и будила меня. Тогда я уже не могла заснуть до утра, слушала, как внизу, под нашей комнатой, мечутся в клетках львы и рычат тигры.

Селена дрожала. Огонек в ее глазах погас.

– Ты никогда не бывал в цирке ночью. И не знаешь, что значит постоянно слышать странные шорохи и скрипы, неизвестно чье бормотание, которое раздается совсем рядом с твоей комнатой – тесной гримерной, переделанной под детскую спаленку. Как ты думаешь, голос какого существа самый жуткий? Нет, это не львиный рык, не рокот леопардовой глотки. Представь, это ночной вопль павлина. Он заставляет цепенеть… Я часто просилась на ночь к маме. Она жила за стенкой, в соседней гримерной. Но мама отказывала, воспитывала во мне смелость. У нее была изрядная примесь крови испанских цыган. Значит, и я отчасти гитана. Мама стала укротительницей. Думаю, это всё объясняет… И, в конце концов, пытка постоянным страхом закалила мои нервы.

– А кем был отец?

Селена засопела и отвернулась.

– Цирковой борец, сильный и красивый. Отец очень любил нас, потому и погиб… Хорошо, слушай. Я не стану подбирать мягкие выражения.

– Говори как есть. Я пойму.

В памяти девушки роились лица мужчин – даже не поклонников, а просто богатых юношей, считавших себя вправе заходить без стука и валить ее на хлипкую гостиничную койку. Она отбивалась со звериным остервенением, но молчала: за стенкой в ломких от засохшей крови бинтах лежала умирающая мать, последний родной человек на этом свете… Селена понимала, что от этой беды нет избавления, что ее собственная красота становится самым беспощадным врагом.

Тогда иного выхода не было. Она обратилась за помощью к Тульсу Ганке, старому фокуснику, который виртуозно владел не только волшебством превращения валета пик в бубнового туза, но и острыми десятидюймовыми клинками на костяных рукоятях. Ганке и отец Селены были друзьями. Поэтому седой фокусник не стал долго размышлять и назначил Селене репетиции якобы для подготовки совместного номера.

И ножи полетели в мишень, расплескивая через край отчаянную злобу и ненависть…