Текст книги "Расследования Корсакова. Комплект из 3 книг"

Автор книги: Игорь Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Эй! – громко крикнул Павел. – Есть кто-нибудь?!

Слова эхом отразились от пустых сводов холла и затерялись где-то в невидимых чертогах второго этажа. Здание по-прежнему не подавало признаков жизни, только копыта коня, переминающегося с ноги на ногу, громко цокали по мраморному полу. Павел заметил приоткрытую дверь справа, рядом с дежуркой, ведущую в квартиру Панина. Жандарм аккуратно приблизился к ней и заглянул внутрь – и почти сразу отшатнулся, разглядев в тусклом свете, пробивающемся из окна, тело полковника. Постольский извлек из кобуры служебный револьвер и взвел курок.

Быстрый обыск холла показал, что двери дежурки и цейхгауза были заперты, а гербовый зал и комнаты юнкеров стояли пустыми. Новых жертв, к облегчению Павла, не нашлось. Он помнил, что помимо главного здания во внутреннем дворе училища располагались еще два корпуса, поэтому с превеликим усилием распахнул вторые двери в холл и выглянул наружу. Сквозь вьюгу пробивался слабый огонек, блестевший на втором этаже левого дома. Павел помнил, как Корсаков объяснял – там находятся учебные классы и преподавательские комнаты. Это вселило надежду, что Владимир еще жив. Павел затворил за собой двери, чтобы не дать замерзнуть коню, и вышел наружу. Закрывая глаза от снега, летящего в лицо, и утопая в нем по колено, Постольский добрался до левого корпуса.

На первом этаже также было пустынно, но только на первый взгляд. Стоило Павлу сделать несколько шагов, как с боковой лестницы раздался щелчок взводимого револьвера и строгий голос окрикнул:

– Стой, кто идет!

Павел поднял вверх руки, чтобы не нервировать часового, и четко произнес:

– Поручик Постольский, жандармское! Участвую в расследовании убийства генерала Сердецкого!

Из теней на лестнице выступил ротмистр Чагин, опуская свой револьвер:

– Господи, поручик! Как вы добрались до нас в такую погоду?

– Если вкратце – то чудом, – ответил Павел, отметив, что часть ехидных корсаковских манер начала передаваться ему. – Где Владимир Николаевич?

– Корсаков? – переспросил вахмистр Белов, спустившийся следом за Чагиным. – Он отправился во флигель генерала, а что?

– А Красовский?

– С нами, на втором этаже. Юнкера там же.

– Не спускайте с него глаз! – потребовал Постольский. – Не выпускайте его из виду ни на минуту! Мне нужно во флигель!

– Я проведу, – вызвался Белов.

– Нет, останьтесь с юнкерами и Красовским, – отрезал Чагин. – Идемте, поручик, я покажу дорогу.

Снег почти занес цепочку корсаковских следов, но они еще угадывались на девственно-белом покрывале, укрывшем землю. Дверь генеральского флигеля осталась открытой, и в коридор уже намело небольшой сугроб.

– Проходите, я за вами, – прокричал сквозь метель Чагин. Постольский вступил в коридор, тревожно озираясь. Мокрые следы ботинок уходили в глубь дома.

– Владимир, ты здесь? – крикнул поручик. – Это я, Постольский.

– Павел?! – раздался недоверчивый голос откуда-то из дальней части флигеля. – Я в столовой. Идите по следам.

Постольский застал коллегу изучающим стол с нарисованной на нем оккультной фигурой.

– Как ты меня нашел? – удивленно спросил Владимир.

– Меня проводили, – ответил поручик, но в этот момент из-за его спины показался Чагин. Корсаков молниеносно вскинул большой черный револьвер и взял ротмистра на прицел.

– Стой! – крикнул Павел. – Это не он! Убийца – Красовский!

– А, ротмистр, это вы! – опустил оружие Владимир. – В вас я, пожалуй, стрелять не буду. – Он повернулся к Постольскому: – Ты ошибся, Павел. Красовский не убийца, он следующая жертва.

– Нет! – нетерпеливо оборвал его поручик. – Ты не понимаешь! Когда полк Сердецкого был в Валахии, адъютанта генерала…

– …по фамилии Шеляпин обвинили в воровстве и наказали шпицрутенами, знаю!

– Да дослушай же! – топнул ногой Павел. – Жена Шеляпина, Наталья, направила на имя командующего армией письмо, в котором утверждала, что на самом деле в хищениях виновны Сердецкий, Панин и Красовский. У нее не было доказательств, поэтому делу не дали ход, но одно подозрение поставило крест на дальнейшей карьере генерала. Шеляпина умерла при родах, но у нее остался брат. Ее девичья фамилия была Красовская! Наталья Осиповна, Алексей Осипович. Они родня. Врач мстит за свою сестру!

– Брат… – пробормотал Корсаков. – Это многое объясняет. Только Красовский не убийца, по крайней мере – не главный.

– Но кто тогда? – вскричал Постольский.

– Белов, – с тяжелым сердцем ответил Корсаков.

* * *

В комнате Корсакова их встретили настороженные юнкера, рассевшиеся по углам – кто на кровати, кто на стуле, кто на подоконнике. Старшие офицеры отсутствовали.

– Где Белов и Красовский? – рявкнул Владимир.

– Ушли, – ответил Карпов. – Сразу после ротмистра. Вахмистр зачем-то вызвал доктора Красовского, но с тех пор они не возвращались.

– Черт! – выругался Корсаков. Он молитвенно сложил руки у рта и начал нервно расхаживать по комнате. – Если они успеют… Если они успеют… – Он резко остановился, придя к какому-то решению, и ткнул пальцем в Чагина: – Ротмистр! От вас зависит безопасность юнкеров! Убедитесь, что они не сделают ни шага из этой комнаты, и сами оставайтесь с ними! Заприте дверь! Открывайте, только если вернусь я или поручик Постольский. Если явятся Белов и Красовский… – он задумался, – то лучше стреляйте в них через дверь!

– Но… – начал было Чагин.

– Сейчас не время! – остановил его Владимир. – Я не имею права вам приказывать, поэтому прошу… Нет, умоляю! Сделайте так, как я сказал. Хорошо?

Ротмистр смерил его недоверчивым взглядом, но затем кивнул и молодцевато отрапортовал:

– Будет исполнено! Дверь запереть, юнкеров не выпускать, Белова и Красовского не пускать!

– Спасибо! – прочувственно сказал Корсаков и одобрительно хлопнул Чагина по плечу. На секунду у него перед глазами мелькнула очередная вспышка чужой памяти.

Юнкерская спальня, утро. Вытянувшийся по струнке Свойский, оставшийся один в училище.

– Господин Свойский, – говорит Чагин, из глаз которого Владимир смотрит на мир. – О чем вас спросил юнкер Зернов?

– Что… – Свойский осекся. – Что есть прогресс, ваше благородие!

– Запоминайте, Свойский: «Прогресс есть константная эксибиция секулярных новаторов тенденции коминерации индивидуумов». А лучше запишите и зазубрите! Понятно?

– Так точно!

– То-то же! О том, что я вам помог, – тссс! Но если Зернов скажет, что вы ответили неправильно, – потом доложите мне!

– Спасибо! – отвечает тронутый юнкер.

– Выше нос, Свойский, – усмехается ротмистр. – Не посрамите честь воспитанника Дмитриевского училища. В двенадцать жду на занятиях!

Видение закончилось. Корсаков задержал руку на плече Чагина, ища нужные слова.

– Вы хороший человек, ротмистр! – наконец сказал он. – Берегите себя и юнкеров. Павел! За мной!

XVII

24 декабря 1880 года, ночь, Дмитриевское военное училище, Москва

Красовский лежал, привалившись к дверям хозяйственного корпуса, уже припорошенный снегом, но живой. Мороз, медленно убивавший маленького пожилого доктора, по крайней мере ослабил потерю крови. Постольский быстро осмотрел раненого и заключил:

– Его ударили ножом в живот, несколько раз. Похоже, задета печень.

– У Белова не было времени провести ритуал, – констатировал Владимир. – Давай затащим его внутрь.

Когда Корсаков коснулся врача, перед его глазами возникло лицо вахмистра. Он сидит в комнате Красовского, на другом конце маленького стола. Перед самим доктором – наполовину пустая бутылка. Голос Красовского прерывается, словно доктор плачет:

– Прости нас, прости нас, пожалуйста!

– Что такое, Алексей Осипович, за что простить? – непонимающе смотрит на него Белов.

– Ты вырос без родителей, без отчего дома, без имени… Мы так виноваты… Но, понимаешь, так было лучше! Только так! Это единственный выход! Они не знают о тебе! Только я! И я должен тебе рассказать!

Корсаков вынырнул из видения, чуть не уронив доктора, но спохватился и благополучно внес его в протопленный хозяйственный корпус. Помня, что комната Красовского была по соседству с жильем Белова, Владимир прислонил врача к стене, метнулся к двери вахмистра и вышиб ее. Как и ожидалось, внутри преступника не оказалось. Корсаков вернулся обратно в коридор. Они с Павлом внесли умирающего доктора в его комнату и положили на кровать. Постольский распахнул шинель Красовского и внимательно осмотрел рану, сокрушенно покачав головой.

– Старый дурак, – грустно прошептал Корсаков. – Павел, ты же изучал личные дела офицеров? Я знаю, что Белов сирота, и подкинули его на Юрьев день, но год рождения мы знаем?

– Да, 1853-й, – кивнул Постольский. – Родители неизвестны, возможно – он сын военного. Его в Александровский сиротский корпус определили, когда подрос, а это без протекции армейских невозможно.

– Тогда все сходится, – кивнул Владимир. – Ты сказал, что Наталья Шеляпина умерла при родах. А что случилось с ребенком?

– Как я понял, родился мертвым, – пожал плечами Павел. – По крайней мере, о его дальнейшей судьбе ничего не известно. Постой… Ты хочешь сказать, что…

– Да. Наш Богдан Юрьевич Белов – урожденный Шеляпин. Когда ты сказал, что Красовский был братом Натальи, все встало на свои места. Он отдал племянника в приют – вина Сердецкого в хищениях не была доказана, поэтому официально приговор Шеляпина остался в силе. Мальчик мог вырасти сыном предателя или сиротой. Красовский выбрал второе. Бьюсь об заклад, он организовал Белову протекцию для поступления в корпус. А в бумагах Сердецкого во флигеле я нашел прошение о приеме вахмистра каптенармусом в училище, за подписью и с рекомендациями Красовского.

– То есть он приютил племянника и в какой-то момент рассказал ему о том, что на самом деле произошло с его отцом! – заключил Постольский.

– Да… – раздался тихий шепот от постели умирающего. Глаза Красовского были открыты и полны слезами. – Я рассказал ему… все…

XVIII

1853 год, Валахия, экспедиционный корпус Русской императорской армии

– Ты в этом уверен? – грозно спросил полковник Сердецкий.

– Иначе бы не посмел бросать тень на друзей, – с сожалением подтвердил Шеляпин.

Они были одни в командирской палатке. Снаружи опускалась промозглая осенняя ночь, но внутри шло тепло от походной печки. Палатка вообще была на редкость уютной – с железной кроватью под мягким плюшевым одеялом, складным столиком и несколькими полками, забитыми бумагами и всякими безделушками, включая старое зеркальце в красивой серебряной оправе. Занавесь в углу ограждала походный умывальник.

– Впервые разговоры я услышал от солдат и младших офицеров около месяца назад, – продолжил адъютант. – Естественно, не поверил. Я же знаю, какие у нас проблемы со снабжением. Но со временем шепотки стали только громче, я даже слышал призывы к бунту. Чтобы не допускать дальнейшего распространения слухов, я решил проверить все сам.

– И что ты выяснил? – поторопил друга командир полка.

– Что Панин и Красовский обманывали тебя! Из штабной палатки этого не видно, но полк в бедственном положении! И если оружие и боеприпасы еще в более-менее пристойном состоянии, то в остальном все ужасно. Теплого обмундирования не хватает. Продуктов тоже – некоторым солдатам просто нечего есть, и они ночами пытаются выкопать картофель с полей. В лазарете у Красовского не лучше – солдаты и офицеры просто боятся туда попадать. Говорят, лучше сразу под пули и сабли турок голову подставить, чем там издохнуть. Не хватает перевязок, лекарств. От госпитальной кормежки сводит животы.

Сердецкий поднялся из-за стола и начал мерить палатку шагами.

– И, говоришь, Панин с Красовским просто продают все налево?

– Да. Сам видел в соседних деревнях местных, одетых в наши зимние шинели с отпоротыми знаками отличия. И документы по интендантской и медицинской части тоже посмотрел. Не сходятся они!

– Ты понимаешь, чем это грозит? – после долгого молчания спросил полковник.

– Да, понимаю, – подтвердил Шеляпин. – Прошу проявить к ним снисхождение, но воровство должно прекратиться. Иначе либо мы получим бунт, либо небоеспособный полк, который османы сомнут в мгновение ока.

– Хорошо, – кивнул Сердецкий. – Пока свободен. Завтра первым делом утром ко мне! И… Виктор, спасибо, что открыл мне глаза. Без тебя я бы ни о чем не узнал. Ты с кем-то еще делился этими сведениями?

– Нет. Только… Наталье писал о своих подозрениях, но тогда у меня не было доказательств.

– Понятно, – протянул полковник. – Кстати, как она поживает?

– Хорошо! Говорит, что совсем скоро стану отцом. Жаль, не увижу первенца своими глазами… Ну да ладно, тем больше причин побыстрее разбить турок и домой, да?

– Это точно! – расхохотался Сердецкий. – Счастливый ты человек, Витя! Удачливый, чертяка! Все бы отдал, чтобы Наташа выбрала меня… А, чего уж там! Ступай. Завтра тяжелый день…

Шеляпин кивнул, откинул полог палатки и вышел в ночь. Полковник выждал несколько мгновений, а потом спросил:

– Все слышали?

Из-за занавеси появились Панин и Красовский. Лицо интенданта было привычно сухо и сосредоточенно, полненький доктор выглядел испуганным.

– Что делать будем? – обратился к подчиненным Сердецкий.

– Все пропало! – всплеснул руками Красовский. – Надо… надо ему предложить долю! Так? И пообещать, что прекратим.

– Согласен, Коля? – повернулся к интенданту Сердецкий.

– Нет, так просто мы не отделаемся, – покачал головой Панин. – Витя совестливый, он наших подачек не примет. Попробуешь замять это дело – прыгнет через твою голову. Нас с Лешей точно под суд, а будут копать – так поймут, что без тебя тут точно не обошлось. Не знаю, как тебе, а мне на виселицу рановато.

– Хорошо, – кивнул полковник. – Тогда так! Следы подтереть. Тщательно! Оставьте парочку, но аккуратно. Так, чтобы вели к Шеляпину. Когда он придет утром ко мне докладывать – ждите снаружи с караулом. При обыске все его находки я уничтожу.

– А как же жена? – спросил Панин.

– А что жена? Кто ей поверит, без доказательств-то? – Полковник ухмыльнулся. – Может, даже удастся убедить, что это он сам все придумал, для отвода глаз! В конце концов, мы же его друзья! Надо будет поддержать вдову. – Он мечтательно улыбнулся. – А то и утешить…

XIX

25 декабря 1880 года, Рождество, Дмитриевское военное училище, Москва

Только исповедь держала Красовского на этом свете. Выложив все как на духу, маленький доктор закрыл глаза, словно уснул. Даже на лице у него появилось совсем умиротворенное выражение. Владимир, сидевший у изголовья кровати, взглянул на часы – с момента возвращения в его комнату прошло чуть больше пятнадцати минут, но казалось, что вечность. Стрелка перешагнула за полночь.

– С Рождеством, – тихо произнес Корсаков. – Я опять пришел слишком поздно… Я опять не смог их спасти… – он осекся и решительно встал. – Идем, нужно найти Белова!

– Но ведь он должен остановиться, так? – спросил Постольский. – Все виновные в гибели его родителей уже мертвы?

– Боюсь, что не все так просто. Ты не представляешь, что с человеком делает власть над потусторонними силами. Тем более что убийц он наказал, но… В его глазах виновата система. Его отца ложно обвинили и казнили люди, которых он считал своими друзьями. Их словам поверили, его матери – нет. Он сам так и не прыгнул выше головы, остановившись в одном шаге, остался обычным унтером. Офицерское братство. Братство, выкованное цуком…

– Ты думаешь, что он теперь начнет охоту на юнкеров?

– Не только. Он знает, что мы раскусили его. Раз он не сдался сразу, после убийства Красовского, то сейчас думает, как бы остаться безнаказанным.

– А сделать это можно, только если умрут все, кто о нем знает, – закончил за друга Павел.

– Или исчезнут. И он вместе с ними. Был Белов – станет Шеляпин. Начнет жизнь с чистого листа. Мне жаль вахмистра, но мы должны его остановить.

– Но где он может быть?

– Явно не здесь – он оставил Красовского у дверей и не мог не думать, что мы его найдем. Не в учебном корпусе – его легко обыскать силами юнкеров. Не во флигеле – место предыдущего ритуала мы нашли, он побоится туда возвращаться. Остаются конюшни и главное здание. Я туда. Ты осмотри сначала конюшни, а затем догони меня.

– Хорошо, – кивнул Павел. – Кстати, что у тебя за револьвер такой? Выглядит… чудовищно.

– А, этот, – на ходу усмехнулся Корсаков. – «Ле Ма». Его придумали французы, а усовершенствовали американцы. Как-то я столкнулся с человеком, который даже после нескольких пуль из обычного револьвера чуть не открыл путь древнему божеству… Долгая история. В общем, я решил найти оружие, после попадания из которого на ногах не устоит никто. А уж как я намучился, приноравливаясь к отдаче… Но оно того стоило! К тому же, – он хитро сощурился. – Есть в нем еще один полезный сюрприз!

Они снова вышли в зимний буран.

– Белову терять нечего! – крикнул другу Владимир. – Будь осторожен!

– Ты тоже! – ответил Павел. – Я тебя найду!

* * *

Владимир решил не рисковать и не лезть через главный вход. Вместо этого он подкрался к окнам квартиры Панина (благо сугроб упирался практически в них), ударил рукояткой револьвера по стеклу и просунул руку к шпингалету, стараясь не порезаться об осколки. Внутрь он спрыгнул, окруженный ворохом влетающего через открытое окно снега. Труп полковника лежал на том же самом месте. Из холла раздалось конское фырчание. Владимир аккуратно выглянул из комнаты. Конь Постольского продолжал стоять посреди зала. Белова не было видно.

Корсаков как можно тише вышел в холл, прижимаясь к стене и направив пистолет в сторону лестницы и гербового зала. Он прокрался до комнаты дежурного офицера – она оказалась открытой, но внутри никого не было. Аналогично с цейхгаузом – Белова там не оказалось, но Корсаков обратил внимание на отпертый и распахнутый шкаф, где хранились револьверы. Двух не хватало – значит, вахмистр вооружен. Это усложняло дело. Корсаков умел стрелять и делал это неплохо, но при столкновении с опытным военным преимущество было бы на стороне Белова. Еще его обеспокоила груда ружей, лежащих на полу. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что в каждом из них не хватает шомпола.

Владимир снова, насколько возможно тихо, пересек комнату, провожаемый безучастным взглядом коня Постольского, и заглянул в гербовый зал. К счастью, все стулья располагались вдоль стен, и кроме как за елкой прятаться вахмистру было негде. Оставались юнкерские комнаты, гостевые и кабинет начальника училища. С револьвером на изготовку Корсаков начал подниматься по лестнице. Двери в помещение казачьей сотни были закрыты, а вот часовня и юнкерская спальня распахнуты настежь. Корсаков остановился и прислушался. Из курилки-прихожей слева раздавался скрип мела по полу. Владимир подкрался к углу и уже собирался обогнуть его, как грохнул выстрел и пуля высекла осколки из мраморных перил лестницы.

– Владимир Николаевич, это вы там крадетесь, что ли? – крикнул вахмистр. – Не приближайтесь, пожалуйста, я не хочу вас застрелить!

– Лучше нашлете на меня злобный дух своего отца? – поинтересовался Корсаков.

Из прихожей раздался сдавленный смешок:

– Да, согласен, неловко получается. Простите великодушно! Я не хотел, чтоб так вышло.

– Послушайте, Белов, у вас еще есть время остановиться!

– Раз уж вы обо всем догадались, то используйте уж мою настоящую фамилию, – попросил вахмистр. – Я Шеляпин. Белов – это символ всего, что у меня отняли.

– Хорошо, – согласился Владимир. – Ваша месть закончена. Убийцы вашего отца мертвы. Вы должны остановиться сейчас же.

– Боюсь, что это уже не выход. Раз вы знаете, какие силы я призываю, то представляете, насколько сложно держать их в узде. К тому же… Они сами виноваты! Я ведь не хотел их убивать сначала, никого. Когда я только-только научился… – он замялся, – научился управлять этим, я хотел лишь напугать. Заставил отца приходить к своим убийцам во снах. Только во снах. Я надеялся, что этого будет достаточно, чтобы они раскаялись. Признались в своих злодеяниях. Думаете, они сделали это? Нет! Они тряслись от страха! Срывались друг на друга! Напивались вусмерть! Но ни один из них не решился взять на себя ответственность за гибель моего отца! Я думал, что Сердецкий близок, подслушал их разговор с Паниным. Генерал чуть было повинную записку не написал, представляете? Понятное дело, Панин был не в восторге. Я вас, кстати, видел сегодня утром, у флигеля. Вы еще в окно подсматривали, пока Панин внутри был. Уверен, он записочку искал. Да только у генерала оказалась кишка тонка, не стал он ее писать. Что ж… Теперь они на своей шкуре ощутили, каково пришлось моему отцу…

– Они узнали! Они мертвы! Хватит!

– Э, нет! Я наказал только часть виновных. Вы ж мне все испортили, Владимир Николаевич, знаете? С Сердецким я поторопился, признаю, но затем я хотел дождаться возвращения остальных барчуков и господ офицеров. Когда я понял, что вы разнюхиваете здесь, – пришлось поторопиться. Жаль, Панин с утра заявился во флигель, так бы начал раньше. Ну да ничего, еще придумаю, как наверстать.

Корсаков выставил руку с револьвером за угол и дважды нажал на курок. Отдача чуть не вывернула ему запястье. Взвизгнули рикошеты. Из прихожей раздался издевательский смех вахмистра – излишне веселый, на грани истерики.

– Вашбродь, кто ж так стреляет? К тому же вы уже опоздали. О, спутник беспросветной тьмы, вкушающий кровь людскую, даруй слуге твоему власть твою!

Корсаков выскочил из-за угла, вскидывая пистолет. Белов-Шеляпин стоял перед очередной пентаграммой, начерченной на полу. Ненужные уже револьверы лежали рядом. В одной руке он держал кинжал, со второй на магический рисунок падали капли крови. В центре пентаграммы на охапке металлических шомполов покоилось кольцо его отца, меж двух нижних лучей – лист бумаги, на котором каптенармус собирал подписи юнкеров и ротмистра.

Корсаков выстрелил еще два раза, и пули устремились к застывшему вахмистру. Когда они уже должны были войти в его тело, Белова закрыла возникшая перед ним фигура. Окровавленные останки человека, прошедшего сквозь солдатский строй. Шеляпин-старший вернулся, чтобы завершить месть своего сына. Но затем рядом с ним возник еще один силуэт. И еще один.

– А что, вы думали, что дух моего отца – единственный, кто жаждет поквитаться с офицерами? Нет, Владимир Николаевич, я выучил новые фокусы, – хохотнул из-за их спин вахмистр, наслаждаясь удивлением, написанным на лице Корсакова. Затем его глаза закатились, и вахмистр провалился в транс.

* * *

В учебном корпусе за дверями комнаты, где прятались юнкера и Чагин, раздались тяжелые шаги. Призраки казненных солдат шли за будущими офицерами. Дверь содрогнулась от их могучего стука.

– Господа, за меня! – скомандовал Чагин, становясь между входом и воспитанниками. Испуганные юнкера сгрудились у него за спиной. Стук повторился.

– Стой, кто идет! – скомандовал ротмистр. В его позе, в его голосе не было ни тени страха и сомнений. Стук повторился в третий раз. Чагин не стал повторять – он просто открыл огонь. Пули проделали дыры в двери и, судя по звону, выбили окно за ней. Кто бы ни стоял снаружи, он был сделан не из плоти и крови.

А затем дверь взорвалась, разбросав обломки во все стороны. Чагин отшатнулся и прикрыл лицо ладонью. Разлетевшаяся импровизированная шрапнель оставила на нем множество порезов и разодрала форму, но ротмистр остался жив и практически не ранен. Дико закричал стоявший позади Зернов, укрыв ладонями лицо. Судя по сочащейся между пальцев крови, в него прилетела острая щепка.

За дверью стояли окровавленные призраки. Чагин вновь вскинул револьвер и нажал на спусковой крючок, но оружие издало сухой щелк – кончились пули. Запасных у ротмистра не было. Он с сожалением отбросил ставший бесполезным револьвер и сделал шаг навстречу фантомам, все еще закрывая собой юнкеров. Но призраки казненных солдат не торопились входить в комнату. Что-то останавливало их. Как и рассчитывал Корсаков, оставляя защитные барьеры, его фигуры, очерченные по периметру комнаты, давали драгоценное время.

* * *

Владимир смотрел, как вахмистр раздраженно повел головой и что-то прошипел вполголоса. Часы тикали. Песок сыпался. Настало время для полезного сюрприза. Под основным стволом тяжеленного револьвера «Ле Ма» находился еще один – заряженный одним дробовым патроном. На этот заряд у Корсакова ушло несколько дней работы. В домашней лаборатории на Манежном он выплавил серебряную дробь, а затем под лупой кропотливо наносил тонкой кисточкой на каждый металлический шарик сложные символы. Опробовать его на практике по понятным причинам Корсакову не доводилось, поэтому, взводя курок второго ствола, он просто надеялся, что затея сработает. Револьвер громыхнул. Серебряная дробь влетела в сомкнутые перед вахмистром ряды призраков и развеяла их как дым. Владимир не питал особых надежд на то, что ему удалось изгнать их насовсем, поэтому сразу же рванулся вперед. Выстрел вывел Белова из транса, он успел увидеть бросок Корсакова и потянулся за своим револьвером. Но слишком поздно. Владимир больно упал на пол, но дотянулся правой рукой до внешнего кольца пентаграммы. Пальцы скользнули по полу, стирая границу рисунка.

– Не-е-ет! – крикнул вахмистр. Освобожденная сила вырвалась из круга и отбросила Корсакова обратно на лестницу. Его полет успел увидеть ворвавшийся в холл Павел, вернувшийся из конюшен. На полной скорости Владимир ударился в огромное старое зеркало на площадке и сполз на пол. На поверхности стекла, где ударилась его голова, остались кровавые брызги. Само зеркало не разбилось, но пошло трещинами.

– Корсаков! – позвал Павел.

– Ах ты… – прорычал вахмистр, переступая через ставшую бесполезной фигуру. Он уже поднял пистолеты, намереваясь разрядить их в лежащего Владимира, но остановился как вкопанный.

Корсаковых стало двое. Один осел под зеркалом без сознания. Но отражение показывало другую картину. В зеркале Корсаков отражался, стоя спиной к вахмистру. Брызги крови на поверхности постепенно втягивались внутрь отражения. С последней впитанной каплей трещины на зеркале словно по мановению руки заросли. Отражение Корсакова медленно начало поворачиваться к Белову. Тот застыл словно зачарованный.

Зазеркальный Корсаков не обратил никакого внимания на то, что человек, чьим отражением он должен служить, лежит без движения на полу. Он сделал несколько шагов вперед, оказавшись вплотную к стеклянной глади. Наблюдающий эту сцену со стороны Постольский застыл от ужаса. Она была ему тошнотворно знакома. Такая же застывшая ухмылка на лице. Те же издевательски плавные, осторожные движения, словно фигура в зеркале не является человеком, а просто изображает его, мимикрирует, дотошно пытаясь подражать людским движениям. И от этой неправильной, неестественной похожести становилось лишь страшнее. Да, Павел Постольский уже видел это существо два месяца назад, в полутемной обеденной зале особняка Ридигеров на Большой Морской.

Не-Корсаков приложил ладони с другой стороны стекла, легонько упершись в него, будто пытаясь толкнуть непослушную дверь. Глаза его, зверино поблескивая в темноте, жадно впились в вахмистра. Белов оправился от транса и жутко закричал. Вскинув оба револьвера, он всадил все оставшиеся патроны в зеркало. Вместо ожидаемого звона разбивающегося стекла наступила тишина. Пули завязли в зеркале как в желе, постепенно растворяясь. Поверхность стекла колыхнулась, подобно воде, и снова застыла. Зазеркальный Корсаков отступил на шаг назад, с притворным осуждением покачивая головой. Если бы зеркало передавало звуки, сейчас слышалось бы недовольное цоканье его языка.

А потом анфилада комнат от площадки перестала быть пустой. Вдоль обеих стен выстроились ряды призрачных солдат – окровавленных, оборванных, с глубокими, сочащимися кровью ранами, выбитыми глазами, висящими на лоскутах кожи ушами и спутанными волосами. И каждый держал в руке длинный хлесткий прут.

Зазеркальный Корсаков лениво взмахнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. Вахмистра подняло в воздух и отбросило в самый дальний конец анфилады юнкерских спален. Удар об стену выбил из него весь дух, и Белов мешком свалился на пол. Но долго лежать ему не дали. Неведомая сила подняла его и потащила обратно к зеркалу меж рядов молчаливых фантомов. Каждый призрак вскидывал руку с прутом и резко опускал его на Белова. Сначала тот кричал и пытался закрываться от ударов, но каждый из них оставлял на его теле ярко-алые отметины. Чем дальше волокло его неумолимое притяжение, тем тише становились его вскрики и страшнее раны. Обратно к зеркалу дополз не Белов – просто еле трепыхающийся комок плоти, внешне неотличимый от его жертв. Он упал перед лежащим без сознания Владимиром и испустил дух. Стоящий за стеклом не-Корсаков с видимым удовлетворением осмотрел результат своих трудов, театрально отряхнул руки, вновь повернулся спиной к зеркалу – и неловко осел на пол, как марионетка, которой оборвали нити. Отражение застыло, вновь показывая только то, что на самом деле должно быть перед ним.

XX

25 декабря 1880 года, вечер, Шереметьевская больница, Москва

Вьюга улеглась к утру. Прибывшие в училище сыщики Лефортовской части застали картину, которую никто из присутствующих не мог толком объяснить. В выстуженном кабинете полковника Панина, превращенном в импровизированный морг, лежали три тела – сам командир эскадрона, училищный врач и каптенармус. Первый и последний были испороты, как и погибший ранее генерал Сердецкий. Доктор Красовский – зарезан. Выживших нашли в учебном корпусе. В тепле первого этажа обнаружился конь, привязанный к перилам лестницы. Наверху, в комнате Корсакова, собрались студенты и сопровождающие их офицеры. Напуганные юнкера молчали (кроме покалеченного Зернова – тот был способен лишь слабо стонать). Ротмистр Чагин и поручик Постольский в один голос утверждали, что училище подверглось нападению неизвестных лиц. Якобы они попытались проникнуть в училище под покровом ночи и непогоды, чтобы заполучить хранящиеся в цейхгаузе шашки и револьверы. На все остальные вопросы поручик отвечал требованием отбить телеграмму своему руководству в Петербург, которое и должно было решить, какие сведения жандарм имеет право разгласить московским коллегам.

Корсаков ничего из этого не застал. Он пропустил трогательную заботу юнкеров о раненом товарище. Возможно, Чагин и Красовский оказались правы и «цук» действительно выковал нерушимые узы братства между будущими офицерами. Свойский даже вызвался сопроводить Зернова в военную гошпиталь [45]45
   Старое название больницы, сохранившееся с петровских времен. Сейчас – госпиталь имени Бурденко.


[Закрыть], что находилась на берегу Яузы, где врачам предстояло оценить серьезность раны «майора». К радости юнкеров, их кони пережили ненастную ночь, хотя процесс их поиска затянулся. Вплоть до самого марта жители окраинных районов Москвы и окрестностей с удивлением натыкались на роскошных породистых животных, выходящих к человеческим жилищам. Самих юнкеров военное начальство решило отправить по домам, ведь повторное открытие училища явно откладывалось.