Текст книги "Воздушный витязь"

Автор книги: Игорь Соркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– "Ньюпор", пожалуй, не уступит "моске", – ответил Евграф Николаевич. – И скорость подходящая – сто пятьдесят километров.

Немного помолчав, штабс-капитан Крутень с чувством сказал:

– Самолетов, побольше самолетов! На фронте всегда их не хватает. Важно еще, чтобы все аэропланы были однотипными, а то у нас летают на разных. Как тут добиться слаженности?

Между Крутенем и Арцеуловым устанавливаются дружеские отношения. Много позже Константин Константинович, ставший в советские годы известным летчиком-испытателем, напишет о Евграфе Николаевиче:

"Небольшого роста, коренастый, плотно скроенный, с приветливым открытым лицом, всегда одинаково спокойный и сдержанный в жестах, он производил приятное впечатление. В каждый свой полет на испытаниях самолета он вносил что-то новое…" Далее Арцеулов отмечает спартанский образ жизни Крутеня, который чурался спиртного и разгулов, присущих многим фронтовикам в тылу. "Все свое свободное время он проводил на аэродроме, наблюдал полеты других. Мы часто любовались его полетами на биплане, принятом в то время на вооружение".

Выполнив задание, летчики распрощались друг с другом и возвратились в свои части.

Итак, 2-й авиационный истребительный отряд действует. Его начальник штабс-капитан Крутень обучает летчиков искусству воздушного боя, тактике коллективных действий истребителей, меткой стрельбе из пулемета и личного оружия.

В отряд поступают аэропланы "Ньюпор XI". Французы называют их "бэбэ". Это одноместный биплан, по площади значительно меньше аппаратов того же типа. Центроплана на нем нет, верхние крылья стыкуются по оси самолета. К фюзеляжу крылья крепятся четырьмя стойками, причем две передние жестко закреплены на лонжеронах фюзеляжа. Между ними – тросовые расчалки. Двигатель типа "рон" имеет мощность 80 лошадиных сил. Есть "Ньюпоры XI" французского производства и построенные по лицензии на заводе "Дукс". Последние несколько тяжелее иностранных. Но для удобства летчиков на московском заводе сделан подголовник. Вооружен аэроплан одним легким пулеметом, который установлен довольно высоко над фюзеляжем параллельно оси двигателя. Стрельба ведется вне диска винта. Пулемет может откидываться вертикально, что дает возможность вести огонь снизу вверх.

Евграф Николаевич, собрав летчиков, говорит:

– Теперь мы вооружены одноместными самолетами-истребителями. Скорость у них подходящая, маневренность тоже. Мы можем и должны перекрыть пути в наш тыл "альбатросам" и "фоккерам", сбивать их не только над нашей территорией, но и над вражеской. Прежде всего надо иметь преимущество над противником в высоте. Чем выше летаешь, тем меньше враже-ских машин может наскочить сверху. Снизу же труднее подойти незаметно. Еще одно условие – скорость. Каждый летчик понимает, что при большой скорости его труднее нагнать и застать врасплох. Таким образом высота и скорость – непременные условия успеха истребителя.

Крутень задумывается, обхватив ладонью подбородок, и продолжает:

– Но не только они. Летчик обязан быть зорким, как орел, и очень бдительным, чтобы первым увидеть врага. Это дает преимущество и инициативу в атаке. Раньше мы на "вуазенах" и "моранах" действовали слишком прямолинейно. Увидел противника – и ринулся за ним без всякой подготовки, хитрости. Нет, не так должен сражаться истребитель. Сближаться с противником надо незаметно, преимущественно атаковать сзади, желательно со стороны солнца. Самая эффектная атака – сверху, имея превосходство в пятьдесят – тысячу метров. Это дает быстроту налета, внезапность и огромное моральное преимущество.

Евграф Николаевич понимает, что командир должен не только увлекать словом, но и показывать боевой пример подчиненным.

…1 августа 1916 года. День уже на исходе, солнце клонится к горизонту. Тени от самолетов ложатся на взлетную дорожку. Летчики отряда покидают аэродром. Вдруг один из них громко воскликнул:

– Друзья, никак немец в гости пожаловал. Смотрите!

– Да, делает круги над Несвижем, – подтверждает другой. – Где командир?

Но командир уже сам заметил движущуюся точку в небе и бросился к своему "ньюпору".

– Шевченко, самолет в порядке?

– Так точно, ваше благородие, – ответил механик. – Аппарат подготовлен.

Евграф Николаевич быстро садится в кабину. Он в гимнастерке, летную куртку надеть уже некогда. Опускает на глаза очки. Механик раскручивает винт самолета. Заработал мотор. "Ньюпор" взлетает против ветра, быстро набирает высоту.

"Только бы не упустить, – напряженно думает Крутень. – Немец может быстро улепетнуть восвояси". Всматривается в движущуюся высоко точку: "альбатрос" или "таубе"? Расстояние между самолетами сокращается и становится ясно, что в гост пожаловал "альбатрос". Двигатель у него надежный, мощность 100 лошадиных сил. Скорость около 100 километров и час. Вооружен спаренным пулеметом, может хорошо защищаться, легко маневрировать. У крутеневского "бэбэ" преимущество лишь в скорости – 150 километров в час.

Прежде всего надо набрать высоту. Евграф Николаевич прикинул, что "ньюпор" тысячу метров набирает за четыре минуты, а две тысячи – за десять мину г. За эти считанные минуты противник может перелететь линию фронта, оказаться над своей территорией. Там будет труднее расправиться с ним, за него вступятся немецкие зенитные пушки и пулеметы.

Если бы незаметно подкрасться к "альбатросу", скажем, прикрываясь облачностью! Но небо, как назло, чистое, голубое. Значит, нужен быстрый маневр, стремительные и точные атаки из различных положений. Именно такая тактика принесла ему победу 30 июля, когда он сбил противника в районе села Святичи. Но один бой не похож на другой. У каждого своя специфика, обстоятельства. Неприятель может быть хорошо подготовленным, смелым летчиком, а может и трусливым, плохо владеющим искусством воздушного боя.

"Альбатрос" все еще кружит в районе Несвижа, видимо, ведет разведку, не замечая "ньюпор". Штабс-капитан Крутень делает широкий разворот, одновременно набирая высоту, и продолжает быстро сближаться с противником. Наконец-то немец увидел "ньюпор", однако время упущено. Уйти за линию фронта он уже не успеет. Поневоле придется защищаться. Крутень энергично отрезает ему путь к своим на запад. Быстрый, решительный маневр должен обеспечить победу, это хорошо понимает штабс-капитан. Минуты, секунды – как они дороги в бою! "Ньюпор" оказывается выше "альбатроса". Крутень посылает в него первые очереди. Немец не остается в долгу и тоже стреляет. В шум моторов в небе вплетается настойчивая скороговорка пулеметов. Немец неожиданно ныряет под аэроплан русского, все-таки надеясь уйти к своим позициям. "Смотри-ка, соображает германец", – отдает ему должное Крутень. Но он готов к такому обороту событий, пикирует и обстреливает противника.

Кончились патроны. Как же мало их в обойме "люиса", только сорок восемь! Пули не нанесли "альбатросу" серьезного урона. Надо срочно перезарядить пулемет и снова атаковать. "Скорей, скорей, – мысленно подгоняет себя летчик. – Упустишь минуту – и германец уйдет".

Хвост "альбатроса" уже промелькнул мимо. Евграф Николаевич разворачивает "ньюпор" на 180 градусов, быстро меняет обойму и продолжает преследовать врага. Дорога на запад тому снова отрезана. "Альбатрос" огрызается пулеметными очередями, хочет вырваться. Но Крутень не оставляет ему никакой возможности на спасение. Он меняет направление атак, заходит то слева, то справа, экономно расходуя патроны. Надо прижать неприятеля к земле, вынудить его приземлиться в районе Несвижа.

Еще одна атака сверху. Евграф Николаевич старается поразить вражеский самолет меткой очередью, это ему удается. Мотор "альбатроса" перестает работать. А сверху прижимает к земле "ньюпор". Положение безвыходное. Немецкий летчик планирует, сажает свой самолет на поле недалеко от Несвижа. Вслед за ним тут же опускается "ньюпор" Крутеня. Евграф Николаевич успевает пресечь попытку наблюдателя поджечь свой аппарат.

На траве сидит, скорчившись, немецкий летчик. Он стонет, испуганно смотрит на русского, показывает на кровоточащее плечо.

– Ранен? – спрашивает по-немецки штабс-капитан. – Сейчас сделаем вам перевязку, отправим в госпиталь. К раненому, сдавшемуся в плен, мы относимся гуманно.

– Гошпиталь? Гут! Данке! – лепечет обрадованный немец.

К месту приземления аэропланов сбегается большая толпа жителей Несвижа, наблюдавших за воздушным поединком. Люди окружают русского летчика, аплодируют, улыбаются. Слышатся возгласы: "С победой, господин штабс-капитан!", "Великолепно, смело сражались!", "Слава нашему герою!"

Евграф Николаевич рад победе. В воздушный бой вложены его душевные и физические силы. Теперь можно перевести дыхание…

Крутень летит на аэродром и в мельчайших деталях вспоминает только что случившееся, стараясь осмыслить его. Вторая победа – теперь уже уверенная, доставшаяся благодаря тактическому превосходству над противником, настойчивости, смелости, наконец, черт возьми! Да, он рисковал (а как же иначе?), мог попасть под огонь пулемета германского летчика, мог быть сбитым. Но победа досталась ему, а побежденного врага он заставил приземлиться.

Как же страстно стремился он к такому исходу воздушного боя, когда летел на тихоходном, маломаневренном "вуазене". Сколько злился, негодовал из-за того, что противник ускользал, не принимая вызова. Надо было найти ключ к успеху, и он нашел его. А ключ – это самолет-истребитель, умение пользоваться им в схватке с врагом, правильная тактика. Если о первой победе кое-кто мог говорить как о случайности, велении, то ныне уже такого разговора быть не может. Виктория заслуженная, неоспоримая.

Нет, он не намерен хвастаться своим успехом перед соратниками. Просто расскажет им, как проходила схватка, какие тактические приемы применил. Пусть летчики его отряда сбивают неприятельские аппараты, учатся побеждать. Прошла пора поголовных неудач в воздушной войне с германцами. Истребители должны истреблять!

И еще думает Евграф Николаевич о том, как же упорно, до изнеможения, надо летчику тренироваться, чтобы стать хорошим истребителем. Сам он множество раз отрабатывал фигуры высшего пилотажа – "мертвую петлю", штопор, крутые виражи, перевороты через крыло. Порой темнело в глазах от перегрузок, но он продолжал "кувыркаться" в воздухе, и со временем неприятные ощущения исчезли. Как бы передать эту жажду летного совершенствования подчиненным?

Главнокомандующий армиями Западного фронта Эверт в приказе № 91 от 2 августа поздравил штабс-капитана Крутеня с победой, объявил ему благодарность. Приказ подобного содержания издал и командующий 2-й армией генерал от инфантерии Смирнов, распорядившийся представить отважного летчика к награде.

Евграф Николаевич делает запись об этой воздушной схватке в Ведомости боевых вылетов. Как всегда немногословно, скупо, обнажая лишь главное, говорящее о специфике сражения истребителя с противником. Зато своим летчикам о воздушном бое командир отряда рассказывает подробно, останавливаясь на каждой детали.

И еще одна телеграмма приходит в отряд: мать штабс-капитана Крутеня беспокоится о здоровье сына после боя. Очевидно, в газетах появилось сообщение о поединке с "альбатросом", быть может, репортеры исказили суть дела, и мама, беспокойная Каролина Карловна, встревожена, шлет запрос в высшие военные сферы. Она никак не может понять, что сын ее уже давно не мальчик, а вполне зрелый муж, воин, а воюющий всегда рискует.

В адрес Каролины Карловны в Петроград уходит официальная телеграмма: ваш сын здоров, честно и самоотверженно выполняет свой долг. Письмо матери посылает и Евграф Николаевич.

На фронте случается разное, не всегда успех сопутствует человеку. Горечь неудачи испытывает и штабс-капитан Крутень.

21 августа 1916 года он вылетает на перехват немецкого самолета, производящего разведку над территорией, занятой нашими войсками. Евграф Николаевич уверен в успехе. Набрав нужную высоту, атакует немца сверху. Но противник предупреждает его маневр, уходит от огня "ньюпора" переворотом. Одновременно посылает пулеметные очереди в сторону "ньюпора", как бы преграждая ему путь. Крутень чувствует, что немца не так-то просто будет осилить, враг обучен высшему пилотажу, метко стреляет.

И тут штабс-капитану изменяет обычное самообладание и расчетливость. Он атакует, пренебрегая маневром. Патроны иссякают в его пулемете. Неужели ни один из сорока восьми патронов не поразил врага? Не верится – просто пули не пришлись по жизненно важным точкам машины, не задели и пилота. Следовало бы перезарядить "люис", но для этого надо уйти в сторону, а значит, упустить противника. Кроме того, самолет получил серьезное повреждение, "спотыкается", пилотировать его трудно.

"Что делать?" – задает себе вопрос раздосадованный летчик. Продолжать поединок невозможно. Приходится поворачивать назад, как это ни обидно. Между тем "альбатрос" со снижением спешит уйти к своим позициям. По всей вероятности, и у него тоже кое-что повреждено в ходе боя. Но как докажешь, что он подбит?

С тяжелым сердцем штабс-капитан сажает израненный самолет. При осмотре механик обнаруживает повреждение лонжерона крыла, пулевые пробоины в шине, другие изъяны. Евграф Николаевич не пытается оправдываться, свалить вину на какие-то обстоятельства. Виноват только он. Машина была прекрасно подготовлена, не имела ни одного дефекта. А вот он, военный летчик, командир отряда, сплоховал, не учел возможности противника в обороне и атаке. Не все еще приемы воздушного боя разучены и осознаны. Есть в них большой изъян. Надо научиться побеждать врага без необдуманного риска, настоящим искусством воздушного боя, с учетом особенностей обстановки, возможностей и сил противника.

Обо всем этом Евграф Николаевич ведет откровенный разговор со своими летчиками. Пусть поймут смысл просчета своего командира и не повторяют подобных промахов.

В этот же день в Киев, в канцелярию заведующего авиацией и воздухоплаванием, отправляется из штаба армии телеграмма о неудаче в воздушном бою. В конце ее такие слова: "Ходатайствую нарядить Крутеню один "бэбэ" с пулеметом "люис".

Несколькими днями позже Евграф Николаевич, испросив разрешение у великого князя, едет в Киев для "доклада об аппаратах".

Киевские встречи

Едва поезд остановился у перрона, как Евграф Николаевич спрыгнул со ступеньки вагона и быстро пошёл к выходу из вокзала.

Здравствуй, родной Киев! Ты все такой же размашистый, прекрасный, с широкими бульварами, высокими домами, величественными памятниками. Город, в котором с детства знакома каждая улица и площадь. Время мало изменило твой облик. А вот люди за три военных года изменились. Не слышно веселого беззаботного смеха девушек, оживленного южного говора. Лица встречных людей замкнуты, сосредоточены. Тут и там попадаются одноногие солдаты на костылях, безрукие… За хлебом большие очереди. Слышатся едкие разговоры о войне, о трудном положении в стране.

– Ось вона где та война, у печени засела, – говорит усатый пожилой человек в старом, обтрепанном пальто, тыкая себя в бок. – И колы буде кинец?

– Сначала кричали: шапками закидаем Германию, – вступает в разговор мужчина в пенсне. – А клочья-то полетели от нашего воинства. Жмет Вильгельм. Император же только глазами хлопает. За него дела вершит императрица да граф Фредерикс. А что, неправда?

– Ну ты не больно… того, – одергивает его человек в кепке с колючим взглядом. – А то можно в полицию свести, мабудь ты есть немецкий шпигун.

– Не мели чепуху, – вступается за мужчину в пенсне женщина с корзинкой. – Это акцизный чиновник, я его знаю, хороший человек. Война у всех нутро вывернула наизнанку. Тут заскулишь.

– Война до победного конца! – нарочито бодро, не без иронии восклицает кто-то неразличимый в очереди. – За веру, царя и отечество!

"Так вот чем живет тыл, – думает Евграф Николаевич. – Война стала ненавистна народу, ее тяжкие испытания сломили многих. А что ожидает людей впереди?" И впервые Крутень задает себе вопрос: во имя чего он воюет, рискует жизнью? Окаменевшая формула "За веру, царя и отечество" не устраивает его. Давно уже обязательные богослужения, пышные обряды в честь тезоименитства царского рода кажутся фарсом. Как и многие офицеры, он осведомлен о дворцовых интригах, о безволии Николая II, о влиянии на царицу, на государственные дела безграмотного Гришки Распутина. Нет, рисковать жизнью за царя – жалкий удел. Он, офицер русской армии, защищает от иноземцев только свое отечество. За свою Родину он готов и голову сложить. Он верит: в скором времени она пойдет по пути прогресса и станет поистине могучей. Могучим станет и ее воздушный флот. Если не верить в это, то и жить не стоит. Так думает штабс-капитан Крутень.

А пока что радостное чувство встречи с родным городом захватывает Евграфа Николаевича. Как дороги эти часы, проведенные вдали от войны. Они наполняют душу покоем, надеждой. Хочется сделать многое – узнать о прежних товарищах, пройтись по Крещатику, посидеть на Владимирской горке, полюбоваться Днепром, повидаться с Наташей. Как-то встретит она его, поймет ли, что не в его силах было перевестись по службе в Киев, бросить авиацию, к которой прикипело сердце? Женщины – капризны, своенравны. Быть может, и Ната такая же? Работая сестрой милосердия в военном госпитале, она вполне может увлечься каким-нибудь выздоравливающим офицером и тогда… Нет, лучше об этом не думать. Надо надеяться, что их отношения остались прежними.

У штабс-капитана Крутеня срочная командировка. Что можно успеть за короткий срок? И летчик спешит прежде всего в особняк, где расположено управление заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии. Ему необходимо попасть на прием к великому князю Александру Михайловичу.

Евграф Николаевич Крутень предъявляет документы и телеграмму о разрешении на приезд в Киев дежурному по штабу офицеру.

– Подождите, сейчас узнаю, – бросает тот надменный взгляд на одетого в полевую форму штабс-капитана, но заметив Георгиевский крест на его гимнастерке, снисходительно улыбается.

Через несколько минут он выходит.

– Великий князь сможет принять вас только завтра в десять ноль-ноль. Не опаздывайте.

Евграф Николаевич очень доволен таким оборотом дела. Значит, у него есть немало свободного времени. Прежде всего, надо навестить отца. Он сейчас в Святошинском госпитале, на окраине Киева, представлен к увольнению от военной службы по болезни и выслуге. Тридцать семь лет в строю – немалый срок. Был командиром роты, батальона, адъютантом, столоначальником. Последняя должность – штабс-офицер для поручений VI класса управления интенданта армий Юго-Западного фронта.

Что за недуг гложет отца – полковника Николая Евграфовича Крутеня? Не так уж и стар – пятьдесят девять лет, мог бы еще послужить. Но приковала к постели болезнь.

С волнением вошел штабс-капитан в госпитальную палату. Навстречу ему поднялся с койки отец в больничном халате. Его трудно узнать – сильно поседевший, сгорбленный, с запавшими страдальческими глазами. Протянул дрожащие руки, обнял.

– Сын, сынок! Вот привел-таки Бог свидеться. А я уж не ждал, не чаял. Узнаешь ли отца? Сдал я, Графчик, сильно сдал. Давай присядем, ноги не держат.

Они садятся, пристально смотрят друг на друга. Из глаз отца катятся крупные слезы, сползают по небритым щекам.

– Как то ты, сынок? Жив-здоров, слава богу. Летчиком стал. Читал я о твоих подвигах в небе, горжусь тобой, мой дорогой. Опасную службу выбрал ты себе, да что теперь толковать об этом.

– Отец, что с тобой?

– Что со мной? Эх, брат, скрутила меня болезнь. Сердце давит нестерпимо, голова трещит, иной раз теряю сознание на несколько минут. Давеча пошел прогуляться и упал на ровном месте навзничь. Память отшибло, тоска берет, страх какой-то. Жизнь не мила…

– А что врачи? Лечат?

– Какое тут лечение? Дают разные порошки, а я их выбрасываю, ни к чему они.

– Что же дальше? – интересуется Евграф.

– Представляют меня к увольнению со службы по болезни с производством в чин генерал-майора, с награждением мундиром и пенсией из казны. В какую сумму выльется пенсия – не знаю, казначейство подсчитает.

– Это хорошо, отец, – обнял его за плечи сын. – Отдохнешь, здоровье поправишь. Генеральский чин – неплохой подарок. Заслужил. Не унывай, не падай духом. Как твоя семья?

– Здесь она, в Киеве. Навести их сынок, не чурайся. И прости меня за то, что так получилось, хоть и не я виноват в этом. У меня же дети малые от Веры Владимировны – сыну Владимиру – двенадцать, дочурке Тане – одиннадцать. Навести их, ради Бога, я напишу адрес. Сестренка твоя Ксенюшка тоже в Киеве, замужем, ей-то уже двадцать шесть. Такие-то дела, мой дорогой… А ты все воюешь, Графчик?

– Воюю, отец. Вот приехал в командировку, к высокому начальству надо завтра явиться.

Евграф Николаевич крепко обнимает и целует на прощание отца, а тот плачет и шепчет: "Береги себя, сынок!" Тягостное расставание. Штабс-капитан еще сильнее чувствует свое одиночество. Нет у него семьи! Кому он нужен, удалой летчик?

…Крутень поднимается на Владимирскую горку, с упоением смотрит в бескрайний простор, пронизанный ярким августовским солнцем. Блестят, переливаются расплавленным серебром воды Днепра. В мирное время на противоположном берегу шумел пляж, гремела музыка, по реке сновали взад-вперед лодки, пароходики. Сейчас на светлом песке, согретом солнцем, людей очень мало. Как хочется самому освежиться, броситься в прохладную воду и уплыть далеко-далеко. Некогда! Евграф смотрит на большой темный монумент Владимира Святославича, крестителя Руси, изваянного в полный рост с крестом в руках, и вспоминает недавнее прошлое. Сюда он приходил с товарищами любоваться Днепром, заречными далями и мечтал. Следил за чайками, что в плавном полете расчерчивали голубое небо, стремительно бросались к волнам, выискивая добычу. Думал ли он когда-нибудь, что сам поднимется в высоту на крыльях, будет летать быстрее чайки, проделывать в воздухе "мертвые петли", крутые виражи, иммельманы. Если бы можно было пролететь над городом на своем "ньюпоре", пройти над самой крышей дома, где живет она. Мальчишеские фантазии.

Перед Евграфом Николаевичем проплывают картины детства. Десятилетним мальчишкой, в 1901 году, переступил он порог Киевского кадетского корпуса. Такова была воля отца. "Пусть наш род будет военным, ты должен это понять!" – говорил сыну Крутень-старший. Евграф (названный так в честь деда, тоже военного) не противился. Как и многих его влекли оружие, блестящие мундиры, возможные баталии. Правда, порой невыносимым казался строгий режим корпуса, издевательства старших кадетов. Втайне глотал он ребяческие слезы.

В редкие часы увольнения мать Каролина Карловна старалась обласкать сына, неизменно спрашивала:

– Как ты там живешь в корпусе, Графчик? Не тяжело тебе?

– Привык, мама, – отвечал он.

– Ну и хорошо. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты был всегда рядом, рос на моих глазах. Но отец…

– Так надо, Каролина, – перебивал ее Николай Евграфович. – Ему суждена военная стезя, будет, как и я, офицером. Другого пути нет. И не сюсюкай ты, пожалуйста, с сыном. Он должен воспитываться в суровости, в спартанском духе.

Каролина Карловна умолкала. Она тоже происходила из военной семьи, но все же мечтала о другой карьере для сына – ведь Евграф рос одаренным мальчиком, хорошо рисовал, был пытлив, любознателен.

Часы, проведенные дома, были для Евграфа настоящим праздником. По ночам, лежа на жесткой койке кадетского корпуса, он вспоминал теплые руки матери, ее любящие глаза, в которых виделись и радость, и боль, и надежда…

И вдруг все это оборвалось. Придя домой в очередное увольнение, он не увидел матери. Квартира казалась опустевшей, неуютной, не было в ней прежнего тепла. Отец сидел за столом, стиснув голову ладонями.

– А где мама? – спросил Евграф, уже чувствуя что-то недоброе.

– Оставила нас мама, сынок, – горестно сказал отец. – Теперь мы с тобой и Ксенюшкой осиротели.

– Как это оставила?

– Ушла, уехала от нас с другим. Сейчас ты это не поймешь. Уразумеешь потом, когда повзрослеешь.

Но тогда сын расценил поступок матери как коварную измену.

Воспоминания, воспоминания… Сколько с тех пор прошло лет. Нынче ему уже двадцать пять. Удастся ли выжить среди бурного лихолетья? Он себя не щадит и щадить не будет. Кроме того, как командир, должен подавать подчиненным пример мужества и стойкости, боевого умения.

Из состояния задумчивости, погруженности в себя Евграфа Николаевича вывел чей-то громкий голос:

– Осколочными по противнику, прицел тридцать, огонь!

Рядом на скамейку опустился офицер с рукой на черной перевязи и смеющимися глазами. Что-то знакомое в его бледном лице.

– Не узнаешь? А еще однокашник, птенец из Константиновского артиллерийского гнезда!

В голосе поручика настоящая обида. Евграф смотрит на него и вдруг оживляется:

– Радаев! Андрей! Ты ли это?

– Я, это я, мой друг, так же как ты – Граф Крутень. Здравствуй, штабс-капитан!

Он обнимает Крутеня здоровой рукой.

– Рад, очень рад нашей встрече, – взволнованно говорит летчик. – Но тебя не узнать. Такие лихие усы…

– На фронте не только усы, впору бороду отпустить. А ты переметнулся в авиацию, изменил племени российских пушкарей?

– Так уж вышло, Андрей. На каком фронте воевал? Где ранение получил?

– На Западном. Там тюкнул в мое плечо осколок немецкой бомбы. Кость перешиб. Списывают меня с военной службы. А жаль. Столько лет отдано армии…

– Ты говоришь: немецкая бомба тюкнула? Значит, с самолета сбросили бомбы на артиллерийские позиции?

– Именно так. Появились в небе сразу три "альбатроса" и пошвыряли на нашу батарею железные гостинцы. Два орудийных расчета скосило.

Беспокойство охватывает штабс-капитана, он хочет в деталях узнать обстановку того налета.

– А наши аэропланы не появлялись?

– Прилетел один с опозданием, когда дело было сделано. Погнался за теми "альбатросами", да, видно, пулемет у него заело. Повернул восвояси, и ему досталось.

– Да, все так! – горячо восклицает Крутень. – Так, как не должно быть! На фронте, я тоже с Западного, засилие германской авиации. А у нас не хватает аэропланов. Те, что имеются, уступают немецким. Летчики в большинстве надежные, а противостоять германцам и австриякам не могут все по той же причине.

– Расскажи, Евграф, о себе. Знаю, что асом стал, в газетах пишут, уже штабс-капитан.

– Нечем хвастаться пока что, Андрей. Мало еще сделано…

Долго длился их разговор о фронтовых делах…

– Давай-ка, Евграф, отметим нашу встречу по-офицерски, – предложил в заключение Радаев. – Я тут встал на постой к одной молоденькой киевляночке. Ничего дива, а у нее есть подружка такого же плана. Словом, кутнем, забудем все трагедии войны. Согласен?

– Нет, Андрей, не могу, – твердо ответил Крутень, – не могу и не хочу. Мне вечером надо встретиться с одной девушкой. Я однолюб, славный мой поручик Радаев.

– Ну а завтра заглянешь ко мне?

– Завтра утром встреча с великим князем Александром, что заведует душами летчиков.

– С самим великим?

– Точно так. Буду просить у него новые аэропланы, чтобы на них достойно защищать наземные войска. Понимаешь?

– Понимать-то понимаю, но огорчен, что так скоро приходится расставаться с однокашником.

– Ничего не поделаешь.

Ровно в 10 утра Крутень был в приемной заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии.

Адъютант придирчиво осмотрел офицера.

– Вы точны, штабс-капитан. Входите.

Просторный кабинет щедро освещен солнцем. В массивном кресле, увенчанном эмблемой "Н I", сидит великий князь Александр Михайлович. У него борода и усы а-ля Николай II. Холеное лицо, на котором мерцают серые глаза с покрасневшими белками. Сильно облысевшая небольшая голова. Великий князь по званию генерал-адъютант его императорского величества.

Ваше императорское высочество, штабс-капитан Крутень прибыл по вашему распоряжению.

Александр с минуту изучающе смотрит на штабс-капитана Крутеня, а тот вспоминает все, что знает об августейшем. Военную службу начал моряком, командовал миноносцем, совершил кругосветное плавание на корвете "Рында". Потом командовал эскадренным миноносцем "Ростислав". Под его опекой строился военно-морской флот. Затем великий князь перекинулся на воздушный флот, который создавался на добровольные пожертвования. Казалось" он лихорадочно ищет для себя поле деятельности, стремится быть всегда на виду. Ему нравится вершить судьбами людей, награждать орденами, отдавать приказы. Играет в демократизм, а это, по его мнению, должно означать близость к народу. Что для него один из множества летчиков? Единица. И тем не менее великий князь поздравил по телеграфу штабс-капитана Крутеня с награждением Георгиевским крестом. Но хорошо ли он знает то дело, за которое взялся? Заведующему авиацией и воздухоплаванием действующей армии положено мыслить о стратегии и тактике воздушного флота на фронтах, разбираться в марках аэропланов, заботиться о снабжении авиаотрядов аппаратами новейших марок, не уступающих немецким самолетам. А на деле? Все его старания сводятся к укомплектовыванию авиачастей пилотами и посылке в действующую армию тех аэропланов, которые имеются в наличии, плохи они или хороши. Он ни разу не был на фронте, не задумывался над нуждами и заботами военных летчиков. Нередко он путает номера отрядов и их командиров, отдает приказы о перемещениях, которые невозможно выполнить, и его поправляет генерал Барсов, начальник канцелярии. Зато великий князь – один из отпрысков династии Романовых, трехсотлетие которой недавно с великой помпой праздновалось в стране…

Все эти мысли пронеслись в голове Крутеня, пока Александр Михайлович изучающе смотрел на него.

– Так вот какой вы есть, штабс-капитан Крутень, – прервал молчание великий князь. – Мы представляли вас другим: этаким могучим витязем, что одним махом семерых побивахом, иначе воздушным богатырем…

Он не договорил и, не вставая с кресла, протянул руку. Евграф Николаевич ощутил вялое пожатие.

– Ну-с, садитесь, штабс-капитан, – продолжал великий князь. – Расскажите, как воюете? Что, одолевают наших авиаторов немцы? Умеют летчики из вашего отряда дать им достойный отпор? Мы осведомлены о доблести и лихости военных летчиков России на всех фронтах. Многие из них гибнут, кладут свои жизни к ногам престола и отечества. Эти жертвы не напрасны. Вероломный, кровожадный враг будет в конце концов разбит и обращен в бегство. Как вы думаете, штабс-капитан, достаточны ли усилия моего штаба в деле организации авиационных отрядов, оснащения их аэропланами? Мы прилагаем гигантские усилия…

Крутень ошеломлен потоком слов, вопросов, утверждений, рассуждений августейшего начальника. Видимо, тот любит поговорить.