Текст книги "Недруг"

Автор книги: Иэн Рейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Акт второй
Заселение

Воспоминания. Теперь их больше. Одни я успел забыть или думал, что забыл, про другие уже и не помнил, что храню их где-то в голове. Но они возвращаются.

Помню, как Грета в первый раз услышала шум. Прошло, наверное, месяцев шесть, а то и восемь после первого визита Терренса. Она плохо спала. Часто ночью я просыпался и видел, что она лежит на спине и смотрит в потолок или на меня. Бывало, ее вообще не оказывалось в постели. В ту ночь она разбудила меня.

– Джуниор, – сказала она, тряся меня за руку. – Джуниор. Проснись.

Что? В чем дело? Спросил я.

– Ты слышишь? Слышишь?

Я сплю. Что случилось?

– Прислушайся.

Я неподвижно лежал, все еще в полусне, прислушиваясь. В доме стояла тишина. Так я ей и сказал.

– Последние несколько ночей я постоянно слышу этот шум. Сегодня он совсем жуткий. Как будто кто-то скребется в стене.

Тебе, наверное, приснился кошмар, сказал я. Ложись спать.

Через минуту, а может, и больше, она снова разбудила меня.

– Вот, слышишь? Думаю, это жуки. Куча жуков. В этот раз ты точно должен был слышать.

Но я не слышал. Я спал. И Грете стоило.

* * *

Терренс возвращается после того, как забрал из машины кое-какие вещи, и несет их прямо на второй этаж. Он настаивает, чтобы мы снова собрались втроем в гостиной. У него есть несколько «общих вопросов», в основном ко мне, но, как он сказал, он хочет, чтобы Грета была рядом. На случай, если ей будет что добавить.

– Вам бывает жутковато в доме? – спрашивает Терренс.

Жутковато? Нет, говорю я. Это же мой дом.

– Иной раз бывает, – говорит Грета. – Но у обособленной жизни есть свои преимущества.

Мы здесь не просто так поселились, говорю я. В уединении много плюсов.

– Мы привыкли, – говорит Грета. – Это уж точно.

– Дело в том, что… Не знаю. Я здесь совсем недолго, но тишина давит. Совсем чуть-чуть. На психику, я имею в виду. Наверное, потому, что я к ней не привык.

Все городские так считают, говорю я. Потому-то много кто уехал.

Я смотрю на Грету, потому что она понимает. Она знает, каково это – жить вдвоем, не беспокоясь о современной городской суете.

– И все же иногда я согласна с тем… – осторожно добавляет Грета. – Ну, с тем, что хочется знать, что там, за пределами.

Ее слова меня удивляют. Она как-то затрагивала эту тему, но я решил, что все забудется и больше никогда не всплывет в разговоре. Слушая ее, я понимаю, что она не забыла, и от этого мне тяжело. Вот этого я и не понимаю. Грета любит сельскую жизнь.

– Мысль о том, чтобы отправиться туда, где никогда не бывала, пугает, – продолжает она. – Но иногда ведь полезно пугать себя. Ничего не стоит завязнуть в бытовой колее. Мы убеждаем себя, что идем к какой-то цели, к счастью, но на самом деле эта колея длиною в жизнь.

Нам здесь очень нравится жить, говорю я.

Терренс меняет тему.

– Ты играешь на пианино, – обращается он к Грете. – Я прав?

Грета играет. Она любит играть, а я люблю ее слушать.

– Пианино прекрасно звучит, – говорит он.

– Оно расстроено, – отмечает Грета. – Неисправно.

– Что-тто, прости? – переспрашивает Терренс.

– Пианино. Оно в доме дольше нас, так что не в лучшей форме, – говорит она. – Его нужно настраивать.

Но пианино помогает Грете, говорю я. Помогает расслабиться.

Я вспоминаю, как она играет, и тянусь, чтобы взять ее за руку.

Музыка лечит, говорю я Терренсу. Я рад, что у нее есть свое занятие. Что-то свое, что она умеет делать, а я нет.

– Как вам удалось оставить куриц после запрета на разведение животных? Не волнуйтесь, я не собираюсь никому сообщать о курицах. Пара штук – не проблема.

Не знаю. Их немного, говорю я. Когда мы приехали, они уже тут были. Я решил их оставить.

– Я сказала, если хочет оставить куриц – пожалуйста, но я не собираюсь присматривать за ними, – говорит Грета. – Меня не прельщает перспектива лопатить куриное дерьмо. Если нас поймают, платить штраф будет он.

– Что ж, очаровательно, – говорит Терренс. – Видите? Вот зачем нужны такие свободные разговоры. Мы болтаем ни о чем и узнаем много полезного.

Он снова начинает что-то печатать в экран. Заметки, наверное.

– Чем больше я узнаю, тем уютнее себя чувствую, – говорит он.

* * *

Когда мы наконец заканчиваем, Терренс встает.

– Думаю, мне пора наверх. – Он вытягивает руки над головой. – Надо разобрать вещи, подготовить оборудование. Устроиться, так сказать. Не обращайте внимания, если буду шуметь.

Оборудование? Для чего? И сколько этого оборудования?

– Совсем немного. Вам не о чем волноваться. Только все самое необходимое для сбора данных и прочего.

– Я покажу тебе комнату, – говорит Грета.

– Ах да, Джуниор. Не забудь принять две. – Он поднимает полупрозрачный пузырек с таблетками, встряхивает его. – Вот. Доктор прописал.

Что это такое? Обезболивающее?

– Да, – отвечает он. – Они помогут тебе восстановиться.

Плечо ноет, но как-то смутно. Я протягиваю руку, и он кладет мне на ладонь две синие капсулы.

– Должно помочь.

Они берут по паре сумок, которые Терренс принес из машины, и поднимаются наверх. Я встаю очень медленно, чувствуя скованность и боль. Знаю, что надо двигаться. Я ведь не ноги повредил. Убираю со стола. Стараюсь сильно не тревожить больное плечо, пока мою грязную посуду, сложенную рядом с раковиной. Труднее всего отскрести запекшийся яичный желток. Если не вытягивать руку, а прижимать ее к боку, боли почти не чувствуется.

Там, наверху, моя жена наедине со странным мужчиной, а я здесь, внизу, одной рукой мою посуду. Но что поделать? Как реагировать? Просто соглашаться со всем, стараться быть послушным и покладистым? Или стоит активнее сопротивляться всему происходящему? Требовать ответов?

Я слышу, как Грета ходит наверху, надо мной. Я знаю звук и силу ее шагов. Темп ходьбы. Удивительно, как узнаешь человека после того, как проживешь вместе с ним столько, сколько прожили мы с Гретой. Время, которое мы провели вместе, очень важно. Когда я улечу, мне будет не хватать этих тихих шагов. Ее шаги я всегда узнаю – как и ее голос.

Ходьба – это невербальное общение. По топоту Греты я могу понять, что она злится. Ходьба не так очевидна, как другие сигналы – запах, голос, смех, выражение лица. Можно ходить по-разному, но все же у каждого человека своя походка. Со временем многое запоминается – медленно, непреднамеренно. Я никогда не пытался специально сохранить в памяти ее походку. Такие вещи случаются сами собой.

Терренс не женат. Не знаю, понимает ли он суть брака, знает ли, что такое серьезные отношения. Нельзя по-настоящему понять, что такое отношения, пока сам не попробуешь. Вот почему у меня с Гретой все начиналось так волнительно. Мы стали парой, прикипели, но, по сути, совсем не знали друг о друге всех этих маленьких деталей.

Не получится сымитировать или прорепетировать жизнь с другим человеком. Ее надо прожить. Ничто не заменит душевную взаимосвязь, нет другого способа создать воспоминания. Например, я знаю, как Грета сморкается. Раньше я об этом не задумывался, а сейчас понял. Я знаю силу, ритм. Она всегда сморкается с одной и той же силой.

Такие наблюдения – ее шаги, то, как она сморкается, – сродни маленьким секретам.

Я буду скучать по ее шагам и по тому, как она сморкается. Интересно, чего еще мне будет не хватать. Интересно, что она знает обо мне, чего я сам о себе не знаю? Чего ей будет не хватать, когда я улечу?

Наверху открывается дверь, и кто-то проходит над моей головой. Грета смеется. Искренне. Как и у всех нас, у нее есть фальшивый смех и настоящий. Их я тоже научился различать. И точно знаю, что сейчас она смеется по-настоящему.

Я знаком с Терренсом уже несколько лет, всегда помню о нем, но если подумать, то я мало что о нем знаю. Я не только про личность и характер, но и про то, как они проявляются в жизни, как сознательно, так и непроизвольно. Требуется время, чтобы такое узнать. Много совместного времени. Не знаю, как он ходит по дому ночью и о чем думает, когда пытается заснуть.

Я в курсе, где он работает. Мне знакомо его лицо. Я узнаю его голос. Знаю его улыбку. Вот, собственно, и все. Не так уж и много. Все эти аспекты он может контролировать, чтобы сформировать о себе нужное представление. Но теперь он живет с нами, в нашем доме, ест нашу еду, пользуется нашей ванной комнатой, спит в нашей комнате для гостей. Наблюдает за мной, за нами.

Какова его истинная цель? Только ли наблюдать? Только ли вести интервью? Или у него есть какие-то скрытые мотивы?

Она снова смеется, на этот раз громче. Должно быть, он сказал что-то смешное. Не похож он на весельчака. Я не слышу, о чем они болтают. Ставлю последнюю тарелку из раковины в сушилку и опускаю руки в мыльную воду, чтобы убедиться, что там не осталось столовых приборов. Вытаскиваю пробку, и вода начинает уходить.

В то, что произошло с тех пор, как мы если с этих тарелок, сложно поверить. Я как будто стал другим человеком. Не только из-за событий сегодняшнего дня, но и из-за последних недель. За это время пришло столько новой информации, впечатлений; их надо было согласовать с моей обычной жизнью, которую я вел до появления Терренса два года назад, до того, как впервые увидел зеленые фары в конце подъездной дорожки.

Наш дом – все тот же старый дом. Я смотрю на свои мокрые мыльные руки. Те же руки, что и всегда. Все так же, ничего не изменилось, но сегодня, в этот самый момент, мне все кажется совершенно другим.

В дверях кухни появляется Грета, она подходит ко мне.

– Он устраивается.

Я тут подумал, говорю я. Ситуация не самая приятная, но мы должны держаться. Извлечь из этого опыта максимум пользы. Мы справимся. Он тут ненадолго. Он скоро уедет, и мы снова будем вдвоем. Ненадолго. Ведь потом я улечу. Он не говорил, как долго планирует остаться?

– До пятницы.

Хорошо. Повезло, что только он с нами, а не целая команда. В доме мне достаточно одного незнакомца, даже если он притворяется хорошим человеком.

Я перекидываю полотенце через больное плечо.

Как думаешь, он хороший человек?

– Какой есть.

Ты считаешь его незнакомцем?

– Не сказала бы. Теперь-то уж точно.

Правда? Спрашиваю я. Но подумай хорошенько. Кто он, если не незнакомец?

Я наклоняюсь к ней ближе, понижаю голос.

Мы его не знаем. Совсем не знаем. Просто всякий раз, когда мы встречаемся, происходит какое-то знаменательное событие. Всякие важные новости и сведения. Потому нам кажется, что знаем мы его лучше, чем на самом деле.

– Я и не говорила, что хорошо его знаю, – замечает она. – Просто не думаю, что он совсем для нас посторонний. Я знаю его лучше, чем других людей. Но это неважно. У тебя свое мнение, у меня свое.

Я кладу руку ей на плечо.

Ты в порядке?

– Да, – говорит она. – Устала немного.

Кажется, что он у нас уже вечность гостит, да? Не день, а месяцы. Если честно, мне кажется, что у меня сбились внутренние часы. Наверное, из-за несчастного случая. О чем вы там говорили наверху?

– Когда?

Пока я мыл тут посуду.

– Тебе нельзя мыть посуду, у тебя же плечо.

Так о чем вы говорили?

– Не помню. Я показала ему комнату, потом ушла в спальню. Ничего особенного. А что?

Терренс смешной?

– Веселый ли он? Ты это имеешь в виду?

Да.

– Не знаю. Ты думаешь, он веселый?

Нет, просто спросил. Ты разговариваешь с ним чаще, чем я, вот и все.

– Ну, если хочешь, попроси его рассказать шутку, думаю, он расскажет.

Уверен, он расскажет, говорю я. Если мне захочется попросить.

Она молчит, смотрит на меня, а потом поворачивается, чтобы уйти.

Погоди, говорю я.

Она останавливается.

Разве не странно, что меня нашли в поле? И что доктор так быстро приехал?

– Да нет, – отвечает она, оборачиваясь ко мне. – OuterMore очень важно поддерживать твое здоровье. По понятным причинам.

Они уже были там, изначально. И вот я думаю… И вот я думаю, а не следили ли они за мной?

– Ты вроде говорил, что ничего не помнишь.

Не помню. Но я… Не знаю. Может, кое-что все-таки помню. Кто-то помешал мне добраться до горящего амбара. Кто-то сбил меня с ног.

– Ты ударился головой, когда упал. Неудивительно, что в голове у тебя сумбур.

Она протягивает руку, касается моего запястья. Мне приятно, ее прикосновение меня успокаивает.

Спасибо, говорю я. Ты знаешь, как меня подбодрить. В последнее время мне трудно, чувствую себя странно, во всем сомневаюсь.

– Джуниор.

Что?

– Я сейчас кое-что скажу, ладно?

Я чувствую, как ее рука сжимает мое запястье.

– Я хорошо тебя знаю. Правда. Со временем наши отношения сильно изменились. Мы тоже оба изменились. Ты, наверное, чувствуешь то же самое. Перемены в отношениях – это нормально. Даже после того, как мы поженились, и переехали сюда, и между нами все изменилось, я все еще чувствую, что знаю тебя. Как облупленного. В этом как раз и проблема. Когда отношения только начинаются, мы идем ва-банк, надеемся и верим в то, что наши представления о человеке и замужней жизни с ним окажутся верными. Но нельзя знать наверняка, как все сложится. Узнаешь, только когда пробуешь. В какой-то момент надежды превращаются в стабильность, а затем в рутину. Все было так… ровно. Так предсказуемо в наших отношениях. В нашей жизни стало преобладать привычное. Легче мне от этого не стало. Ровно наоборот.

Я собираюсь ответить, но она отпускает мою руку и поднимает ладонь, чтобы я молчал. Не хочет слышать мое мнение.

– Позволь закончить. Я хочу, чтобы ты меня выслушал. У тебя есть такие качества, ключевые черты характера, от которых я устаю. Не знаю, всегда ли ты таким был, или же наши отношения тебя изменили. И, может, мне не стоит загоняться по этому поводу и задаваться вопросом, не в наших ли взаимоотношениях тут дело. Когда ты говоришь, что без меня ты никто, я понимаю, что ты пытаешься сделать комплимент, но дело в том, что я живу не только для того, чтобы ты имел цель или чтобы поддерживать все твои начинания. Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать. Но я долго об этом думала. Иногда я чувствую себя как выжатый лимон. Будто я в ловушке.

Она не шутит. Это ясно по ее глазам, голосу, да вообще всему. Голос у нее снова усталый. Я должен отнестись к ее словам со всей серьезностью.

Знаю, идеальными наши отношения не назовешь, говорю я, но мне не нравится, что я стал причиной твоего стресса. Это плохо. Я чувствую себя виноватым. Прости, если я…

– Остановись. Пожалуйста, не извиняйся. Я не для этого завела разговор. Ты очень поможешь мне, если все выслушаешь. Я никогда не решалась поднять эту тему. Меня огорчает даже тот факт, что я не хочу ее поднимать. Но я рада, что решилась сейчас.

Грета, может, тебе стоит поиграть на пианино? Может, это поможет?

Не знаю, откуда у меня взялась эта идея. Но я знаю, что ей легче, когда она играет.

Она моргает, вздыхает.

– Об этом я даже и не подумала.

Мне кажется, тебе это нужно. Пойдет на пользу.

Она поворачивается и уходит.

Я остаюсь на месте. Больше Грета ничего не говорит. Она спускается в подвал, поднимает крышку и начинает музицировать.

* * *

Мне никогда не приходилось спать в неудобном положении – вот так, полусидя-полулежа. Уже мечтаю, как буду лежать в большой мягкой постели рядом с женой и потягиваться. Иногда я протягиваю руку или ногу и притрагиваюсь к ней. Соприкасаюсь с ее кожей. После того, как мне разрешат спать в кровати, я больше никогда не буду принимать ее близость как должное. Я скучаю по теплу ее тела.

Грета поиграла на пианино, но недолго. Она резко остановилась, не закончив мелодию. Я рад, что она поиграла. Знаю, ей это помогает. И слушать ее игру мне нравится. Очень успокаивает. Даже на расстроенном пианино у нее получается играть мягко, красиво. Пока она играла, я почти уснул. Почти. Но она прекратила и пошла в кровать, а я очнулся от дремы и теперь невольно бодрствую, сидя в теплом доме, пока в голове лихорадочно снуют мысли.

Бывает, я впадаю в такое настроение, вот как сегодня ночью, когда думается только о том, что мои желания и стремления ничтожны, что многое мне неподвластно, временами даже я сам. Обычно я на таких мыслях не фокусируюсь. Привыкаю верить, что могу все держать под контролем. Сейчас я надеюсь, что смогу заснуть. Но мое желание не имеет значения. Не важно, чего я хочу.

Комната Терренса прямо надо мной. Я слышу, как он суетится. Похоже, все еще разбирает вещи. Я думал, он давно в постели. Что такое важное и срочное не дает ему спать? Он ходит туда-сюда, скорее всего, от кровати (там, мне кажется, лежат его сумки) до кладовой.

Он прав насчет моей памяти, моих мыслей. Он сказал, что сейчас у меня, должно быть, мысли скачут в голове и это нормально. С тех пор, как он вернулся и сообщил о моем предстоящем отлете, мой разум оживился, взбодрился, перешел в состояние готовности. Оживился так, как никогда раньше, новости подействовали как стимулятор. С каждой минутой я чувствую, что меняюсь. Очень волнующее чувство: словно я внезапно обнаружил, что пренебрегаю целой частью мозга.

Так бывает, сказал он. Будут и резкие перепады, и сильные эмоции. В один момент я могу быть энергичным и продуктивным, а в следующий – стать угрюмым и загрустить. Мы почти ничего и не знаем об Освоении, о том, каково живется в космосе. Вот как могут влиять на человека шокирующие новости и ожидание грядущих перемен. Он предупредил меня, чтобы я не накручивал себя, не позволял мыслям взять верх, сдерживал их.

Пока я сижу один в темной комнате, не могу не думать о первых годах с Гретой, когда между нами все только начиналось. Я стараюсь не зацикливаться, но не получается. Знаю точно: тогда меня не одолевали волнения. Все было проще. Мы не ссорились, сильно не ругались, не было долгого обиженного молчания. Все было в новинку, я был влюблен.

Известие о моем отъезде сильно ударило по Грете. Я ведь вижу, как она себя ведет. Ее тоже постоянно мучают сомнения, даже чаще, чем меня. Раньше я волновался, но теперь… Теперь я чувствую, как внутри зреет сила, осознание моей цели. Она же, наоборот, кажется рассеянной; либо уделяет мне слишком много внимания, либо полностью эмоционально закрывается.

Терренс прав. Нельзя тратить последние дни впустую. Я проведу их с пользой и делом. Сосредоточусь на том, что важно.

Он снова бродит – медленно, меряя шагами комнату. Я слышу скрип пола и какой-то странный шум. Он доносится из его комнаты. Сильной усталости я еще не чувствую, да и заснуть не могу. Я весь на нервах. Надо бы пойти разузнать, что происходит.

Я иду наверх. Стучу в закрытую дверь Терренса. Она приоткрывается. Он высовывается в коридор. Без рубашки. На нем, как и на мне, только боксеры. Он что-то держит в одной руке. Он худой, но более мускулистый, чем я предполагал. Тяжело дышит, будто только что закончил растяжку. Длинные волосы, которые обычно собраны в хвост, теперь ниспадают по обе стороны лица.

– Джуниор. Все в порядке?

Выглядит он растерянным. За ним я мельком вижу оборудование. Много оборудования. Больше, чем думал. Не помню, чтобы он вносил так много.

А вещей-то много, говорю я.

Я впервые вижу всю его коллекцию сумок. Несколько коробок. Полусобранный штатив.

– Ага, все распаковал. Еще немного, и будет готово. Тут все – последнее слово техники.

И зачем это все? Для чего все это оборудование?

– Я ведь уже говорил. Для сбора данных. Мне осталось все подготовить.

И что входит в подготовку?

– Ничего сложного. Кое-что надо будет собрать. Грета сказала, что на чердаке найдется местечко для Дотти. Там тихо и спокойно, что очень хорошо.

Дотти?

– Ах да, один из наших компьютеров. Я буду использовать ее для записи более официальных интервью, которые нам предстоят. Она громоздкая, так что я соберу ее и отнесу на чердак. Если она нам понадобится, мы просто к ней поднимемся. Остальное оборудование компактнее, меньше. Вы его даже не заметите.

Интересно, видела ли Грета все это оборудование?

Я показываю на маленькое устройство в его руке. Оно размером с кофейную кружку.

А это что такое?

– А, именно то, о чем я говорил. Обычный диктофон. Я, наверное, оставлю его на кухне.

Чтобы записывать происходящее на кухне?

– Я постараюсь, чтобы диктофон вам не мешал.

Он будет записывать постоянно?

– Да, как только я его настрою.

А почему на кухне? Не понимаю. Какое-то безумие.

– Мы собираем данные, Джуниор. А кухня – важное место в любом доме.

И довольно личное, думаю я: там мы с Гретой пьем кофе по утрам и ужинаем по вечерам. Там мы разговариваем. То есть разговаривали раньше. Кухня – не лаборатория.

– Мы хотим получить максимально точные данные. Для нас это очень важно. Больше всего от этого выиграет Грета. Мы всего лишь хотим все изучить, понять. А знаешь, раз уж ты здесь, не мог бы ты мне помочь?

Он возвращается в комнату, распахивая дверь, наклоняется над одной из коробок и вынимает длинный тонкий черный металлический стержень. Я вхожу в комнату.

– Вот, подержи.

Я беру стержень. Оказывается, он легкий.

– Одну секунду, мне нужно найти насадку. Она должна была быть в той же сумке, но я не нашел. Наверное, в другой.

Что это?

– Это Флотсэм.

Флотсэм?

– Почти у всех камер есть свои имена. Инженерный юмор. Вы привыкнете. Флотсэм крепится к выдвижной стойке. Джетсэм [1]1
  flotsam and jetsam (англ.) – выражение, означающее ненужные и неважные предметы; изначально – некоторые виды останков затонувших кораблей. (Прим. ред.)


[Закрыть] точно где-то здесь.

Как все сложно, говорю я. Немного пугает.

– Я не специалист в технике, но тут все устройства стандартные и просты в использовании. Чтобы все это создать, нужная ученая степень, а вот чтобы использовать – нет. А вот и Джетсэм.

Терренс достает из другой сумки маленький зажим.

– Если можно, подержи еще минутку, я прикреплю объектив.

Пока он возится с камерой, я заглядываю в сумку. Там лежат фрагменты оборудования, какие-то запасные части, зажимы. И тут я что-то замечаю под кусками металла. Фотографию. Не на экране, нет – старую бумажную распечатанную фотографию.

– Отлично, – говорит он и подходит ко мне, резко застегивая молнию на сумке. – Давай заберу.

Он выхватывает стержень из рук.

Не могу сказать точно. Может, я сильно устал, но, кажется, там был я. На фото. Оно было сделано много лет назад. Очень много лет назад. Я с трудом узнал себя, и все же знаю, что там я. Стою, скрестив руки на груди, в бело-голубой клетчатой рубашке. Разве у меня есть такая рубашка? Я не помню, чтобы меня фотографировали. Неужели с тех пор так много всего изменилось?

Терренс собрал стойку и кладет ее на пол у кровати.

– Знаешь, я могу закончить и завтра, ничего страшного, – говорит он, выпроваживая меня обратно в коридор. – Спасибо за помощь.

Пустяки. Я услышал шум из комнаты, вот поэтому и пришел.

– Извини, приятель. Я просто так взволнован, очень хочу все успеть. Я тебя разбудил?

Я еще не спал.

– Постараюсь больше не шуметь. Мы, Грета и я, даже не подумали, что я помешаю, раз уж ты внизу. Я люблю работать по ночам. Заснуть тогда легче.

Сильно переживаете?

– Нет, нет. Определенно нет. От слова совсем. Ты шутишь? Нет, я очень рад. Очень счастлив. Ты хорошо справляешься.

Я пытаюсь снова заглянуть в комнату, но он закрывает обзор. Не дает войти.

– Я тут впервые. Кровать непривычная. И жара правда адская, ты не шутил. Вот и все. Я начинаю понимать, что, в отличие от других людей, долгий сон мне ни к чему. Мне кажется, сон немного переоценен.

Всем нужно спать, говорю я.

– Ты так думаешь? Интересно. – Он делает шаг в коридор и закрывает за собой дверь. – Сон – интересный процесс. Но не очень плодотворный. Всегда можно найти способ увеличить человеческую продуктивность. Еда, общение, сон – что, если бы в них отпала необходимость?

Но зачем? Зачем нам отказываться от всего этого? Каким образом отказ от еды, сна и общения сделает нас лучше?

Он молчит, думает. А потом медленно, осторожно начинает.

– Все дело в эффективности. Увеличится эффективность, ускорится процесс эволюции. Если, конечно, эволюция пойдет дальше. Но почему бы нам не помочь ей, если есть такая возможность?

Значит, помогаете эволюции? Мне кажется, больше похоже на вмешательство.

– Я рад, что ты спросил. Предлагаю выйти за рамки, взглянуть на эволюцию с другого ракурса. – Он кладет руку на грудь. – Единственная, врожденная способность, присущая человеку, – способность адаптироваться. Ко всему. Итак, представь, что через тысячу лет нам нужно будет всего двадцать минут сна в сутки. Значит, развитие пошло. Если мы можем достичь такого результата быстрее, то, я считаю, мы обязаны попытаться. Мы должны расширять границы возможного. Подумай, сколько всего мы могли бы сделать, если бы каждый день у нас было по шесть-семь дополнительных часов. Поразительно, правда?

Не знаю, поражает меня такая перспектива или беспокоит.

Подобные вопросы – по вашей части, говорю я. Вы этим занимаетесь. А я вот не испытываю особого восторга по поводу вашего принудительного прогресса. Раз нам надо спать, я не против. Привык. И процесс мне знаком.

Терренс, услышав это, смеется. Смеется громко, сильно; не слышал от него раньше такого.

– До сих пор нет окончательного ответа, почему нам нужно спать. Но, уверяю тебя, мы занимаемся этим вопросом. Очень серьезно.

Сон – это отдых. Во время сна наше тело восстанавливается. И не забывай про сны.

– Да, сны. Тебе часто снятся сны?

Всем они снятся, отвечаю я.

– У сна множество функций. Он дает мозгу упорядочить хаос. Рассортировать полученную информацию, усвоить ее; в общем, сделать то, что ты делал последние несколько дней. Важно, чтобы в нашем мозгу между нейронами образовывались новые синапсы. А для этого мозгу нужно отдыхать.

Он говорит почти шепотом, будто наша спонтанная дискуссия может разбудить Грету. Она спит, но дверь в спальню в конце коридора приоткрыта.

– Мы не сможем функционировать, если будем держать в голове весь полученный в течение дня огромный поток информации. Другими словами, Джуниор, мы спим, чтобы все забыть.

Я обдумываю его слова, а потом говорю: не хочу ничего забывать.

– Конечно, – отвечает он, повышая голос. – Значит, ты со мной согласен. Теперь ты понимаешь? Вот зачем мы изучаем сон и память. У тебя очень важная роль. Ты, может, и не понимаешь, но для нас ты очень важен.

С самой первой встречи он пытается сделать так, чтобы я чувствовал себя особенным и уникальным, но я на его уловки не куплюсь.

Я просто хочу лучшего для себя и своей жены, говорю я. Хочу жить правильно, быть хорошим человеком, менять мир к лучшему, пусть даже незначительным образом.

– Хочешь оставить свой след.

Да, наверное.

– Больше тебе не придется об этом думать. Поверь: ты оставишь след в истории. И сможешь внести огромный вклад. Ты не представляешь, насколько ты важен и ценен. Все, что тебе сейчас нужно делать, – хорошенько высыпаться и отдыхать. Тем более с такой травмой. – Он делает паузу. – Знаю, вопрос немного некстати, но ты когда-нибудь задумывался о сознании?

О сознании? Не особенно.

– Но ты знаешь о нем, верно? Что это вообще такое. Отдельный мир в твоей голове, и у всех он разный – у тебя, у меня, у Греты. Не хочу занудствовать, но еще со времен Декарта мы знаем о существовании двух различных субстанций: разума и материи.

Ага, говорю я. Конечно. Как-то не приходилось слышать. Но звучит интересно.

– Отлично, отлично. Я рад, что ты так считаешь. Я тоже. Знаю, уже поздно. Но раз уж мы болтаем, можно спросить тебя кое о чем?

Он снова шепчет. Я едва слышу его, хотя мы стоим совсем близко.

Что ты хочешь спросить?

– Если бы Грета, – он взглядом указывает на нашу спальню, – была такой же, как сейчас, во всех отношениях, но чуть менее привлекательной физически, ты бы женился на ней?

Вопрос застает меня врасплох, но, чтобы не выдать себя, я отвечаю, не раздумывая: конечно женился бы. Я люблю Грету. Она моя жена. И всегда будет со мной. Я всегда любил ее. И всегда буду любить.

– Я знаю. Знаю. И не сомневаюсь, что ты ее очень любишь. Но я не совсем об этом спрашиваю. Ты точно женился бы на ней? Посвятил бы ей всю свою жизнь? Подумай хорошенько. Неужели ее внешность ничего для тебя не значит? Ты это хочешь сказать? Что для тебя не играет роли, как она выглядит?

Какой грубый и бестактный вопрос. Раньше он такого себе не позволял. Я чувствую, как по спине течет капля пота.

Я хочу сказать, что для меня, несмотря ни на что, Грета всегда будет Гретой.

– Разве? Разве она будет Гретой, в которую ты влюбился? Хорошо, а если так: представь, что она будет выглядеть точно так же, как и сейчас, но будет чуть менее умной. Будет ли она той самой Гретой?

Что за глупости? Какой глупый вопрос. Грета есть Грета.

Плечо начинает щипать, и я прикасаюсь к нему рукой. Он наблюдает за мной, и я снова вспоминаю, что он приехал следить, изучать меня.

– Извини. Я не должен тебя засыпать вопросами. Не стоило мне так делать. Я постараюсь не шуметь. Сегодня больше никакой возни, обещаю.

Мне кажется, что в этот самый момент мне стоит его спросить. О том, что не давало мне покоя, о чем говорила Грета.

Вы слышали какие-нибудь странные звуки? Вроде скрежета в стенах?

– Нет, – говорит он. – А должен был?

Все хорошо, просто спросил. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Джуниор. Завтра важный день. И не забывай: скоро период наблюдения закончится, и тогда тебе больше не о чем будет волноваться. Обещаю. Мы обо всем позаботимся. Просто потерпи еще немного. Всего пару дней.

Он возвращается в комнату и закрывает дверь с тихим, едва слышимым щелчком.

* * *

– Доброе утро, Джуниор.

Я открываю глаза. Моргаю.

– Как спалось?

Надо мной стоит Терренс. Он улыбается, выглядит отдохнувшим и бодрым. В руке у него чашка кофе. Я чувствую его запах. У него моя любимая чашка.

Доброе утро, говорю я, щурясь. Который час?

– Почти восемь. Я подумал, сегодня лучше дать тебе поспать подольше. Как плечо?

Нормально, говорю я. А где Грета?

– Ушла на работу. Минут десять назад. Дома только ты и я, приятель.

Я выпрямляюсь, морщась от боли в плече. Терренс протягивает мне кружку. Кофе горячий, крепкий, как я люблю. Не думал, что у меня получится уснуть на кресле прошлой ночью. Когда я спустился вниз, сна не было ни в одном глазу. Я побродил в темноте. Вышел ненадолго на крыльцо. Походил туда-сюда по гостиной. Никак не мог остыть. На душе было неспокойно. Я даже думал, не пойти ли наверх посмотреть, спит ли Грета. Сверху не доносилось ни звука, так что я решил не проверять.

В конце концов я сел в кресло и закрыл глаза. Прислушался к звукам дома. Не знаю, спал ли вообще, но, судя по всему, ненадолго все-таки отключился.

– Ты дрых как убитый. Мы на кухне вертелись, а тебе хоть бы что. Никаких кошмаров?

Нет, отвечаю я. С какой стати мне должны сниться кошмары?

Вместо ответа он говорит:

– Ну как? Я правильно сделал?

Что?

– Кофе. Крепкий, со сливками и сахаром. Ты ведь такой любишь?

Откуда вы знаете?

– Грета сказала.

Неплохой, говорю я.

– Еще вот, не забудь, – он протягивает таблетку.

Я неохотно беру ее и запиваю кофе. Свешиваю ноги с кресла. Поднимаюсь и зеваю. Подхожу к окну, чтобы выглянуть на улицу. Нас ждет очередной жаркий, солнечный день. Как обычно, в воздухе стоит густая утренняя дымка. Может, грянет буря. Очень надеюсь. Устал от влажности.