Текст книги "Партизан: от долины смерти до горы Сион, 1939–1948"

Автор книги: Ицхак Арад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

11. В лесу Царклишки

Мы шли шеренгой, Рувка Левин вел нас. Ночь была темной, дождь лил, не переставая. Одежда не спасала от влаги и стужи. Несмотря на быструю ходьбу, я чувствовал холод всем телом. Грязь проселочной дороги липла к сапогам, движение было медленным и трудным. Спустя два часа мы остановились. Выяснилось, что ошиблись дорогой. Вместо того, чтобы повернуть налево с перекрестка проселочной дороги, мы продолжали идти прямо и снова приблизились к Свинцяну. Вернулись по своим же следам, потеряв драгоценное время. По пути мы должны были обогнуть небольшое село, но из-за приближения рассвета решили пройти через это село. Село расположилось по обе стороны дороги десятком деревянных домиков с соломенными крышами. Типичное село в этих местах. Лай собак сопровождал нас вдоль всего села. Я смотрел на темные эти домики, на маленькие окна, и думал: крестьяне, проснувшиеся от собачьего лая, поглядывают в окна на незваных гостей, проходящих через село.

Остановились на короткий отдых около небольшой рощи. Дрожали от холода, дождь продолжал лить. Некоторые из ребят немного отстали, пришлось их ждать. Мы не были привычны к столь долгой ходьбе, да еще при такой погоде. Я вспомнил тепло в тесных комнатках гетто, но тут же отбросил эти мысли. Мы общались шепотом. Из-за ошибки в дороге, дождя, грязи, медленного передвижения, мы не успеем добраться до леса Царклишки до рассвета. Шимка Левин предложил остановиться в дневные часы на ближайшей ферме, хозяев которой он отлично знает. Если фермер не согласится дать нам приют для отдыха, не будет иного выхода, как двигаться при свете дня до леса.

Предложение было принято, и Шимка с еще двумя товарищами пошел на ферму. Время, тянувшееся до их возвращения, показалось мне очень долгим. Я беспокоился. После минут напряженного ожидания, наши товарищи вернулись и сообщили, что фермер согласен, чтобы мы отдохнули у него на сеновале в течение дня. Гора сена доходила до половины высоты сеновала. Мы свалились на сухое сено. Я сбросил мокрую куртку и зарылся в сено, только голова торчала наружу. Борис Йохай, который с момента выхода из гетто взял руководство в свои руки, заявил, что запрещено спать и зажигать спички. Было назначено двое часовых, остальные провалились в сон. Я мгновенно заснул. Когда меня разбудили сменить часового, уже был полдень. Большинство ребят еще спало. Я стоял у ворот сеновала с карабином, полученным из рук предыдущего часового, и поглядывал через щель за происходящим снаружи. Дождь прекратился, и солнце выглянуло из-за облаков. Ферма была небольшой и отдаленной от населенных пунктов, жилой домик из трех комнат, конюшня и сеновал. На горизонте, примерно, в двух километрах, виднелось село. Роща огибала ферму с двух сторон. Единственная дорога соединяла ферму с тем селом. Близость к роще вселяла в нас чувство защиты. Если появятся нежеланные гости, мы успеем скрыться в роще. Спустя два часа меня сменили на дежурстве. Тем временем проснулось большинство ребят. Мы негромко беседовали. Хозяин фермы, белорусский крестьянин лет пятидесяти, принес нам большой ковш молока и картошку, сваренную в кожуре. Мы набросились на еду. К пайкам, захваченным из дома, решили не прикасаться. К вечеру из села появился крестьянин. Мы видели его, приближающегося издалека на телеге. Он вошел дом. Оказался родственником хозяина. Мы хранили абсолютное молчание, пока он не уехал.

Затем хозяин рассказал нам, что после полудня прибыли в село литовские полицаи и допросили жителей, не видели ли они группу евреев, сбежавших из Свинцяна. Очевидно, крестьяне из села, которое мы пересекли ночью, сообщили о людях, прошедших через село. С наступлением темноты мы поблагодарили хозяина фермы за угощение, и вышли в путь. Ферма эта находится в 10 километрах от Свинцяна, и чтобы дойти до нее, мы немного уклонились от прямой дороги в лес Царклишки. Нам предстояло еще пройти 8 километров. При ночном передвижении не трудно преодолеть такое расстояние. Мы шли медленно и обогнули село, в котором, по словам хозяина фермы, жили белорусские полицаи, служившие в Линтопе. За час до наступления рассвета мы пришли в лес Царклишки. Лес этот невелик, 14 квадратных километров. Мы подождали рассвета на опушке и с первыми лучами углубились на полтора километра в лес, где остановились, чтобы найти подходящее место для создания базы.

Выбрали сухое возвышение над окружающей местностью, очистили его от кустов, растительности и снега, который еще не растаял. Топорами и ручными пилками, принесенными с собой, срубили и спилили молодые сосны и березы, и соорудили шалаши для защиты от холода и ветра. Зажгли костер, чтобы согреться и вскипятили воду из снега. До полудня послышался звук проезжающей телеги и ржание лошадей недалеко от нас. Крестьянин приехал рубить деревья, примерно, в двухстах метрах от нашего места. Нас он не заметил. Мы решили это место покинуть и найти более отдаленное от дороги, по которой проехал крестьянин.

Первую ночь в лесу мы высыпались, несли охрану и пытались согреться. Одежды еще не высохли от дождя прошлой ночью, а шалаши давали слабое укрытие от резкой стужи. Мы спали, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло тела, по двое-трое в шалаше. Мы боялись зажигать костер, чтобы нас не засекли издалека.

Утром вышли разведать окрестность, ознакомиться с тропами, определить расстояние от нашей стоянки до опушки леса во всех направлениях, до ближайших сел и фермы. Нас было шестеро, и командовал нами Рувка Левин, который был немного знаком с этим лесом. Шимка Левин и еще двое ребят пошли на ближайшую ферму к знакомому Шимке крестьянину Федулу. Мы хотели услышать, что творится в округе, спросить, патрулирует ли здесь полиция. Также собирались купить продовольствие, узнать, есть ли здесь советские партизаны. Ребята, оставшиеся на стоянке, покрыли шалаши дополнительным слоем веток, чтобы защититься от ветра и стужи. К вечеру вернулись те, кто посетил Федула. Они принесли несколько буханок хлеба и картошку. Насколько им стало известно, в последние недели полиция не появлялась в окрестности, а партизаны здесь не проходили с конца осени 1942.

Каждый день мы еще и еще раз досконально изучали топографию леса, чтобы все члены группы ознакомились с ней. Выяснилось, что десятки крестьян приходят в лес рубить деревья. Это нас весьма беспокоило: в один из дней нас обнаружат. Жители округи были в большинстве своем белорусы, частью поляки. Литовцы были в меньшинстве. Следовало остерегаться всех крестьян. Среди белорусов и поляков были доносчики, сотрудничавшие с немцами. Ближайшее к нам село было в 2 километрах от нашей стоянки, и по ночам до нас доносился лай собак.

Прошла неделя нашего пребывания в лесу. Мы стали привыкать к новой реальности. Установили связь со знакомыми Шимке и Рувке крестьянами, у них покупали съестное и узнавали новости о том, что происходит в округе. Все еще страдали от стужи, особенно по ночам, если не разжигали костер. Дни стали теплее, и нас поддерживала мысль о приближении весны. Изучение окрестности днем было очень важным для ощущения нашей безопасности. Мы начали патрулировать и по ночам.

Хотя мы не избрали командира группы, а все решали "демократическим" путем, но как-то само собой Борис Йохай взял командование в свои руки, а те товарищи, которые обладали опытом воинской службы, как бы составляли его штаб. В нашей реальности воинская иерархия необходима. И она возникла естественным путем. Несмотря на то, что я был самым молодым в группе, у меня было особое положение по праву первых создателей группы, и еще потому, что я достаточно быстро приспособился к условиям леса, изучил все тропы. Мы использовали первые дни для изучения оружия, помогали нам товарищи, служившие в польской армии, среди них Иоська Флексер и Перец Гражол. В гетто мы лишь научились, как ставить оружие наизготовку. Но как стрелять, представляли лишь теоретически, ибо не было условий для основательных тренировок и, тем более, стрельбы. Мы также не были уверены в том, что оружие, вынесенное нами из германских складов и купленное за деньги, способно стрелять. Из-за малых боеприпасов решено было, что каждый использует для стрельбы из личного оружия лишь одну пулю. Решено было, что каждое звено будет упражняться в стрельбе в дальнем краю леса.

У меня был русский пистолет системы "наган". Он считается простым и верным оружием. Мой боезапас составляли 15 патронов. Я в сильном напряжении направлял пистолет в толстый ствол дерева, в 12 метрах от меня. Боялся, что пистолет вообще не выстрелит, еще более напрягся после выстрела. Нажал на курок и не попал в цель. Но пистолет выстрелил, и это было главное. Это был второй выстрел в моей жизни. Первый произошел самопроизвольно из "обреза" еще в гетто.

В один из дней часовые задержали человека, приблизившегося к нашей базе, привели его в лагерь. Это был лесник Гвига. Он признался, что обнаружил нас на следующий день после нашего появления, ибо крестьяне, приезжавшие рубить лес, видели нас, и в окружающих селах говорят о банде евреев в лесу. Крестьяне также слышали выстрелы. По мнению лесника, власти в короткий срок обнаружат нас, и он пришел нас предупредить. Лесники считались людьми, сотрудничающими с властями, и немцы меняли тех, кому не доверяли. Гвига сказал, что он литовец, чем еще больше усилил наше недоверие к нему. Но, по его словам, он ненавидит немцев, и потому решил нас предостеречь. Дом его находится на опушке леса, недалеко от нашей базы.

Мы все думали, что с ним сделать: поверить и освободить или расстрелять, как немецкого шпиона, который пришел разведать наше местонахождение. Часовые, задержавшие, рассказали, что он окликнул их прежде, чем они его заметили. Это говорило в пользу его искренности. Он отлично знал лес, и если бы захотел, мог бы сразу привести немцев и литовцев на нашу базу. Еще доводом против его расстрела было то, что если мы его убьем, это станет известно в течение одного-двух дней, и силы безопасности начнут прочесывать лес, подозревая, что он уничтожен, людьми, скрывающимися в лесу. Решили его освободить. Борис и еще двое ребят проводили его к его дому, договорившись, что будут с ним на связи. Он обещал тотчас нам сообщить, если в округе появятся немцы и литовцы.

Несмотря на то, что мы ему поверили, решили перенести базу на новое место в километре от старого, а также прекратить тренироваться в стрельбе и не забирать у крестьян продовольствие, угрожая оружием, а покупать у них, пока у нас еще есть деньги. Желательно не настраивать крестьян против нас весь период нашего привыкания к лесу.

Нам не давала покоя судьба гетто Свинцяна. Саул Михельсон предложил послать нескольких ребят в гетто. Предложение было принято. Саул и еще двое вышли в Свинцян и вернулись через два дня. Саул рассказал, что там все готовятся к переселению, и в течение недели гетто будет ликвидировано. Из Вильно прибыла группа еврейских полицаев, которые займутся переселением. Они вместе с членами "юденрата" составляют списки людей, которых переведут в гетто Вильно и в гетто Ковно. Саул встретил еврейского полицая из Вильно Хаима, который когда-то говорил со мной о связи с еврейским вооруженным подпольем. На этот раз он даже встречался с членами моей семьи, спрашивая, где я нахожусь, ибо у него есть для меня важное сообщение.

Посоветовавшись, мы решили, что я и Ишика Гертман, которые в свое время беседовали с Хаимом, встретимся с ним в Свинцяне. Вооруженные пистолетами и гранатами, мы вышли в путь с наступлением темноты. Шимка Левин проводил нас несколько километров до проселочной дороги, ведущей в наш городок. В течение 4 часов мы преодолели 15 километров от леса Царклишки до Свинцяна, и в утренние часы вошли в гетто вблизи места, через которое вышли оттуда несколько недель назад. Этот наш приход произошел 1 апреля 1943.

12. В Вильно – по заданию подполья

Мы застали жителей гетто, пакующих вещи. Члены «юденрата» и еврейские полицаи из гетто Вильно занимались составлением списка в 250 человек, которых немцы согласились перевести в гетто Вильно. В список входили члены «юденрата» со всеми своими близкими, и немного мастеровых, необходимых для мастерских. Все остальные, по словам немцев, подлежали переселению в гетто Ковно, где для них было подготовлено жилье и там были необходимы рабочие руки. Часть кандидатов в гетто Вильно уже была туда переведена. Остальные должны были ехать поездом в Ковно, проездом через Вильно. Моя сестра Рахиль сумела попасть в гетто Вильно и уехала туда за несколько дней до моего прихода в гетто.

С Хаимом из еврейской полиции гетто Вильно, членом ОПО, мы встретились на следующий день в гетто. Он рассказал нам, что сообщил штабу ОПО о существовании нашей вооруженной группы в гетто Свинцяна, и на него возложили миссию – предложить нам перейти в гетто Вильно и присоединиться к ОПО. Спросил нас о жизни в лесу. Рассказали о стуже, к которой мы все же приспособились, и после обретения небольшого опыта, считаем, что в лесу можно существовать. Начать боевые действия против врага мы сможем после более длительного приспособления к жизни в лесу, более тщательного изучения окрестности и налаживания связи с местным населением. К этому этапу мы еще не пришли. Сказали, что предложение о переходе в Вильно мы не уполномочены обсуждать. Следует лишь укрепить связь между нашей группой и подпольем Вильно в вопросе исхода ОПО в леса. Хаим ответил, что ему надо прояснить некоторые вопросы. Договорились встретиться с ним вечером.

На вечернюю встречу Хаим привел еще одного еврейского полицая, который представился как офицер полиции гетто Вильно Авербух и тоже член Особой подпольной организации (ОПО). Он предложил нам поехать в Вильно и встретиться с членами штаба ОПО, чтобы обсудить возможность связи между двумя подпольями. Он может присоединить нас к группе жителей гетто, уезжающих в Вильно. Он сказал нам, что перевод людей на железнодорожную станцию Ново-Свинцян начнется завтра вечером, 3 апреля. Мы попросили их дать нам время на размышление и договорились встретиться завтра утром. Мы сильно колебались. Вернуться в лес, чтобы посоветоваться с товарищами, просто нет времени. Поездка в Вильно без того, чтобы получить разрешение от группы, будет считаться дезертирством. Мучила нас еще одна проблема: как вернуться из Вильно? Ишика считал, что надо принять предложение и ехать в Вильно, ибо весьма важна связь с национальной точки зрения между нами – еврейскими партизанами в лесу – и еврейским подпольем – ОПО, находящимся в гетто Вильно. Связь эта может привести к потоку еврейской молодежи из гетто в леса. Что касается возвращения, попытаемся проехать поездом, а если нет – пойдем пешком. Ничего не произойдет, если мы поедем в Вильно без согласия товарищей, хотя это и не согласуется с дисциплиной членов военной вооруженной группы. Я предложил посоветоваться со стариком Йохаем, как мы это делали в прошлом.

Встретились с ним в его доме поздним вечером. Он решил не уезжать в Вильно, а спрятаться в доме своего друга татарина. Мы выложили ему наши колебания относительно поездки в Вильно. И тут открывается дверь, и входят Борис Йохай и Мотка Бошканиц. Они и еще несколько ребят пришли из леса проститься с семьями. Посоветовались с ними. Решено было, что я с Ишикой едем в Вильно на встречу с членами ОПО, а они вернутся в лес и сообщат об этом остальным ребятам.

Утром встретились с полицейским Хаимом и договорились, что придем на вокзал в Ново-Свинцяне завтра утром, 4 апреля, и там встретимся. Сказали, что каждый из нас вооружен пистолетом и гранатами. Он гарантировал нам вход в гетто Вильно без проверки на воротах.

Назавтра, в 10 утра, мы были на вокзале. Евреи гетто уже садились в грузовой состав, состоящий из 40 вагонов с зарешеченными колючей проволокой окошками. Немцев и литовцев не было видно, обслуживали состав местные с голубыми повязками на рукавах с надписью по-немецки "Дойче райхсбанн" – Германское имперское железнодорожное управление. Посадкой занимались еврейские полицаи из Вильно под командованием майора бывшей польской армии Фрухта. Все происходило спокойно, что было абсолютно непривычно в таких ситуациях. 33 вагона должны были быть направленными в Ковно, 2 вагона – в Вильно. В последние дни гетто Свинцяна было решено, что несколько сотен человек поедут в трудовой лагерь Баздан, около Вильно. Для них выделили 5 вагонов. Хаим указал нам на два вагона, направляющиеся в Вильно, в одном из них мы должны были ехать. По приезду в Вильно, придут за нами и проведут нас в гетто.

После полудня появился начальник станции и объявил Фрухту, что по приказу немцев он должен закрыть снаружи вагоны. Полицаи велели людям подняться в вагоны и начали их запирать. Я не собирался ехать в запертом вагоне, о чем сказал Хаиму. Он привел нас к Авербуху, который после короткого разговора с Хаимом сообщил нам, что мы можем ехать в первом вагоне, в котором едут полицейские, и его, естественно, не запирают. Позже нам стало ясно, что и Фрухт связан с еврейским подпольем Вильно и является одним из пяти создателей ОПО.

Поезд стоял на станции до вечера. Мы прогуливались по перрону. Время от времени проносились составы с сотнями немецких солдат и воинским снаряжением, направляясь к Ленинградскому фронту. Во время прогулки я заглянул в открытое окно одного из вокзальных зданий. Это был вещевой склад работников железной дороги. Около окна лежал тюк с нарукавными повязками. Я протянул руку, извлек две повязки и спрятал в карман: "Могут понадобиться", – сказал я Ишике.

С наступлением темноты поезд отошел от вокзала, и к утру прибыл в Вильно после нескольких задержек на промежуточных станциях. Вместе с Хаимом мы сошли с поезда, направились в гетто, прошли без всяких проверок. Хаим привел нас к месту проживания моей сестры Рахили. Час был ранний, и мы нашли ее дома. Хаим обещал связаться с нами к вечеру. Мы легли спать, ибо в последние дни почти не отдыхали.

Шум на улице разбудил меня через несколько часов. В доме никого не было. Я выглянул в окно и увидел группы людей, о чем-то взволнованно разговаривающих. Я вышел и спросил, в чем дело. Люди рассказали, что все, направлявшиеся в Ковно, были увезены в Понары на расстрел. Понары – место гибели евреев Вильно. В этом месте, в 12 километрах от Вильно, было расстреляно в июле-декабре 1941 года около 40 тысяч евреев Вильно. Вначале я не мог поверить тому, что люди, с которыми ехал в поезде несколько часов назад, среди которых многие близкие и друзья, находятся в Понарах, и именно в эти минуты их там убивают. Но это была правда. Потом выяснились страшные детали.

После того, как мы оставили станцию, немцы и литовцы окружили поезд, арестовали еврейских полицейских и увели их в гестапо. Ганс, которого арестовали в ночное время, когда поезд с двумя тысячами евреев из гетто Ошмяны обманом был направлен в Понары, и повели в гестапо, сумел в последний момент убедить уполномоченного от гестапо, находящегося на месте, оставить в Вильно семь вагонов с людьми, которые предназначались для Вильно и Баздана. Остальные люди, которые полагали, что их везут в гетто Ковно, увезены были в Понары. Только там, когда литовцы распахивали двери вагонов и уводили их к расстрельным рвам, люди поняли, где они, куда их ведут, вырвались из вагонов и бросились врассыпную. Многие набросились на немцев и литовцев, которые их окружали, те стреляли по убегающей массе, поезд двинулся, и под его колесами была раздавлена часть людей. Около 600 человек из сопротивляющихся и убегающих было убито. Трупы их валялись на станции и в окружающем ее поле. Среди немцев и литовцев также были убитые и раненые. Такая же судьба постигла людей гетто Ошмяны, также привезенных вместо Ковно в Понары. Из двух составов, привезших евреев из Ошмян и Свинцяна в тот день было расстреляно 4000 человек. Десяткам удалось спастись, и они добрались до гетто Вильно. На следующий день 25 еврейских полицаев былы привезены немцами из Вильно в Понары – собрать трупы убитых евреев и похоронить. Затем показали им огромные рвы, в которых были погребены десятки тысяч евреев Вильно. Впервые немцы привезли евреев в Понары и вернули их живыми в Вильно.

Германские власти использовали Ганса и еврейскую полицию Вильно, чтобы обмануть евреев гетто восточной Литвы. Немцы боялись, что если переселение будет сделано с помощью литовцев, большинство евреев попытается сбежать, потому использовали обман, зная, что евреи поверят Гансу и еврейской полиции, которые, в свою очередь были введены в заблуждение.

Несколько дней я ждал встречи с людьми ОПО. Знакомился с гетто Вильно, которое абсолютно не было похоже на гетто Свинцяна. Дома здесь были каменными – в один-три этажа. Гетто охватывало несколько улиц и переулков. Название центральной улицы совпадало с фамилией моей семьи – Рудницкая. Здесь были единственные ворота, ведущие в гетто, здесь находился "юденрат" и здание еврейской полиции. В гетто царили образцовая чистота и порядок. В рабочие часы на улицах было малолюдно, ибо большинство взрослых работало, а дети учились в школах. В вечерние часы улицы наполнялись людьми, возвращающимися с работы. В связи с теснотой в домах, люди больше проводили время снаружи. Культурная жизнь в гетто была довольно оживленной. На доске объявлений во дворе "юденрата" висел список недельных спектаклей в театре гетто, концертов оркестра и хора на идиш и на иврите. Работала библиотека. Перечислялись лекции на разные темы. В гетто работали также общественные кухни, и нуждающиеся могли там получать горячий суп бесплатно или за символическую оплату.

Прогуливаясь, я вдруг увидел знакомого мне подростка, который толкал нагруженную ручную тележку. Это был мой товарищ Мотка Зайдель, с которым мы вместе работали на лесопильне в Свинцяне. Оттуда он был послан в 1942 в трудовые лагеря "Тодта". Мотка рассказал мне, что до зимы 1942 он работал в трудовом лагере около Ковно, не выдержал тяжести работы и сбежал в гетто Вильно. Одинокий, без родителей, он был включен в "подразделение по перевозкам" в гетто, в которое были собраны сироты и подростки, подозреваемые в преступности. Все они жили в интернате, получали пищу и одежду, и занимались полезной работой. Я рассказал Мотке обо всем, что произошло в Свинцяне в его отсутствие. Мы расстались в надежде, что еще встретимся.

После шести дней пребывания в гетто, мы встретились с штабом ОПО. Нас привели в дом по улице Ошмянской, где находился этот штаб, и познакомили с юношей, имя которого стало мне известно позднее: Абба Ковнер. Он был одним из создателей ОПО и высших командиров этой организации. Он расспросил нас о жизни в лесу и разъяснил нам цели ОПО: поднять восстание в гетто в тот момент, когда немцы решат его уничтожить. По его мнению, такое восстание должно стать национально-историческим событием и дать возможность спастись многим людям. Он предложил нам перебраться в гетто Вильно и присоединиться группой к ОПО. Мы же высказали нашу позицию: место наших действий – лес. В гетто нет условий длительного противостояния. Немцы используют обман, вводят в заблуждение, как случилось с евреями из поездов из Ошмян и Свинцяна, и нет никакой уверенности, что возникнут условия для восстания, как это представляет себе ОПО. Контакты с ОПО оказались безрезультатными, и мы решили вернуться в лес.

На следующий день полицаи арестовали нас на улице и привели к офицеру полиции Левасу, о котором наслышаны были, что это самый ненавистный в гетто офицер. Он сказал нам, что знает: мы – партизаны, приехали их леса, вооружены. Он не хочет нас арестовывать, но мы должны сдать оружие. Мы-то оружие оставили у Хаима. Я ответил Левасу, что мы какое-то время находились в лесу, но из-за трудностей вернулись в гетто, и оружия у нас нет. Левас ответил, что если мы не откроем, где спрятали оружие, он распорядится нами по своему усмотрению. Несколько полицаев вошло в комнату, чтобы вести нас в тюрьму гетто.

Тюрьма находилась в Лидском переулке, на границе гетто. Из тюрьмы ворота вели за пределы гетто, и были случаи, когда через них передавали в руки немцев людей, совершивших какие-либо нарушения. Многие узники после заключения возвращались в гетто.

Меня с Ишикой поместили в одиночную камеру. Мы решили, что если нас выведут через ворота вне гетто, что означало передачу нас немцам, попытаемся бежать. В одну из ночей мы проснулись от шума и разговоров у нашей камеры, дверь распахнулась, вошел полицай и сказал, что мы освобождены. Вначале мы ему не поверили, но когда он привел нас в гетто, мы вздохнули с облегчением. Полицай привел нас к моей сестре. Мы были освобождены благодаря вмешательству ОПО.

На следующий день мы покинули гетто. Получили наше оружие и спрятали его под одеждой. Полицай Хаим присоединил нас к группе рабочих за пределами гетто. Мы шли в их рядах посреди шоссе. На грудь и спины наши прикрепили желтые магендавиды. Группу вел еврей. На одной из боковых улиц мы вышли из группы, вошли в ворота ближайшего дома, сняли желтые значки и двинулись к вокзалу. По пути надели голубые повязки железнодорожников, которые были у нас, чтобы войти на станцию Вильно и сесть в поезд, направляющийся в Ново-Свинцян.

Улицы города были забиты народом. Это был воскресный выходной день. Люди в свое удовольствие прогуливались по улицам, шли в церкви. Я оглядывался по сторонам, словно находился в каком-то воображаемом мире. Картина напоминала мне довоенную Варшаву. Дети играли во дворах и парках, люди были наряжены в праздничные одежды. Смех, пение, музыка неслись из окон. Война и все ее ужасы здесь вообще не ощущались. Я пытался на миг сравнить эту жизнь с нашей еврейской реальностью. Это были два разных мира, в невероятном отдалении друг от друга, и не было между ними никакой связи, несмотря на то, что эти улицы от улиц гетто отстояли на какие-то сотни метров, а до Понар были считанные километры.

Станция кишела германскими военными. Эта железнодорожная линия была главной в направлении Ленинградского фронта. Движение поездов в этот день было особенно интенсивным. Тщательно наблюдая за станцией, мы поняли, что опасно входить туда днем. Решили дождаться темноты, прошли по мосту над станцией и пролежали в открытом поле. Через несколько часов, когда стемнело, мы пересекли забор и вошли на территорию станции. До этого надели на рукава повязки с надписью "Дойтше райхсбанн". Увидели длинный грузовой состав, присоединенный к двум локомотивам, на пути в направлении Ново-Свинцяна. Вдоль состава прохаживалось несколько немецких часовых. Мы уверенно прошли мимо них, зная, что если они почувствуют в нас хоть малейшую неуверенность, мы вызовем у них подозрение и будем арестованы. Когда часовой повернулся к нам спиной, мы прыгнули в поезд и вошли в купе, предназначенное для работников железной дороги, рядом с товарными вагонами. Закрыли дверь купе. Спустя четверть часа состав тронулся. Мы облегченно вздохнули. По пути поезд несколько раз останавливался, и на каждой остановке часовые проходили с проверкой. Один раз луч фонарика часового, шарившего вдоль дверей, коснулся моего лица сквозь щель. Мы выхватили пистолеты и решили: если откроется дверь, выстрелим и сбежим. Но часовые нас не заметили. За полночь мы прибыли в Ново-Свинцян. В ту же ночь прошли 12 километров до Свинцяна, зашли в дом татарина на окраине городка, где прятался старик Йохай. Татарин нас доброжелательно встретил и провел на чердак, где жил старик. Там мы проспали весь следующий день. Йохай сказал нам, что вот уже две недели он ничего не слышал о нашей группе в лесу, ибо сыновья его Борис и Давид все это время его не посещали. С наступлением темноты мы покинули дом татарина и двинулись в лес Царклишки. Внезапно увидели две приближающиеся человеческие фигуры. Мы спрятались за дерево. Фигуры, прошедшие мимо, нас не заметили.

Добравшись до места в лесу, где мы оставили наших товарищей, нашли лишь следы стоянки, вероятно, оставленные в спешке. Вещи были разбросаны вокруг, шалаши сожжены. Что случилось с нашей группой? Все убиты? Схвачены? Рассказ старика Йохая о том, что сыновья не были у него в течение двух недель, обрел трагический смысл.

Весь день мы скрывались около оставленного лагеря. Прятались между деревьями, в надежде, что появится кто-нибудь из наших товарищей. В полдень услышали приближающиеся шаги. Из-за деревьев появился человек с пистолетом в руке. Это был наш товарищ Шимка Левин. Мы выскочили ему навстречу, обнялись. К великому нашему разочарованию он тоже ничего не знал о судьбе нашей группы, ибо не был в тот момент, когда немцы внезапно атаковали лагерь. Ему известно лишь то, что товарищи наши успели скрыться за считанные минуты перед атакой, но он не знает, где они сейчас и сам их разыскивает.

Вдруг я вспомнил о фигурах, на которых мы наткнулись ночью по пути в лес, подумал, что это мог быть Борис и еще кто-то. Они шли проведать родных, прятавшихся в Свинцяне. Если мое предположение верно, старик Йохай скажет им, что мы вернулись из Вильно и разыскиваем их в старом лагере. Я предложил Шимке остаться здесь и ожидать Бориса, который придет сюда нас искать в старом лагере. Мы же вернемся в Свинцян к старику Йохаю, может, встретим там Бориса.

Мы вернулись в городок в начале ночи, и действительно нашли Бориса у его отца. Вторым с Борисом был Саул Михельсон, отец которого тоже прятался у своего друга-христианина. Саул должен был вернуться в убежище Йохая в полночь, чтобы затем они, оба с Борисом, вернулись в лес. Борис рассказал нам о том, что случилось. Один из крестьян донес немцам и литовцам о месте лагеря. Когда силы немцев и литовцев уже были в лесу, Гвига сообщил об этом ребятам, и те успели в спешке уйти за считанные минуты до появления немцев и литовцев. Новое место лагеря было удалено от старого на два километра. Ночью мы вернулись в лес Царклишки, миновали старый лагерь, где нас ожидал Шимка, и ранним утром пришли в новый лагерь.