Текст книги "Юбилей Шатлыка Шемсетдиновича"

Автор книги: Худайберды Диванкулиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Ребята молча слушали Шемси-муллу, не веря ни одному его слову. Танны был поражен умением муллы лгать.

Шалтай морщась, якобы от боли, гнусаво заговорил:;

– Не повезло мне, ребята. Хотел, это, воевать, героем мечтал стать, медаль получить. Все пропало. Стало быть, не суждено мне...

Аба-класском резко встал, протянул Шалтаю руку.

– Будь здоров, друг! Поправляйся! А мы скоро отправимся на войну, если примут наше заявление. Прощай!

Ребята последовали за Аба-класскомом.

– Подождите, джигиты, посидите, хлеба отломите, нехорошо так уходить. Пусть Шалтай-джан с вами хоть душу отведет. Я вас благословлю хоть... – притворно упрашивал мулла.

Поняв, что ребята не поверили выдумке отца, Шалтай опустил лицо, постеснялся даже попрощаться с ними.

Когда немного отошли от дома Шемси, Аба-класском, скрежеща зубами от злости, сказал:

– Лгут, сволочи! Как паршивцы, лгут! А того, под одеялом, не скинула ни лошадь, ни собака. Симулянты! Нашли дураков. Но ничего. Были такие трусливые псы и раньше, сейчас есть, и будут. Дай нам бог самим здоровья, ребята!

Воспоминание третье. Ночь. Полная луна мелькает среди туч. Середина осени. Прохладно. Тишина. Танны набивает мешки травой, накошенной им еще днем. Рядом из зарослей камыша раздается тихий шорох. Танны хватается за серп, думал, что это приближается к нему шакал или лиса. Луна выходит из-за туч и освещает все окрест. Кто-то идет. В руке то ли лопата, то ли кетмень. Это же Шалтай! На плече костыли. Вот мерзавец! Нормально идет, без костылей. Снова какой-то шорох, уже слева. Танны прячется за старую шелковицу. Шалтай останавливается и прислушивается.

– Шалтай! – Голос женский.

– Иди сюда, я жду.

– Слышь, я сейчас чуть не наткнулась на Танны. Шел он с мешком на плече, с серпом в руке, Я присела. Не увидел, прошел мимо.

«Бог мой, это же голос Абадан, жены Аги!»

– Ну ты тоже даешь, Абадан. Этот книжный червяк днем ничего не видит, не то что ночью!

– Что это у тебя под локтем?

– Папина шуба.

– Разве так холодно?

– Постелим, полежим на ней.

– Ты брось это. Я с тобой так, поговорить по душам, а ты...

– Вот я и предлагаю облегчить твои муки. Ты меня тоже пойми, которую ночь уже сидим просто так. Я уже и мужчиной себя не чувствую.

– Потерпи. Давай лучше посидим, поговорим.

– Тебе только поговорить... Что, девственность, что ли теряешь? Давай лучше полежим вместе, ну это... в обнимку?

– Дурак, что ли. А если ребенок останется?

– Скажешь от Аги.

– Так уже полгода, как он ушел на фронт.

– Брось Абадан! Людям больше делать нечего, как щелкать на счетах твои дни? У всех забот по горло. И потом, отец поможет молитвой, если что.

– Не надо! Упаси боже! Хочешь опозорить меня на, весь мир? Как можно обращаться к мулле с такой просьбой! Всем разболтает.

– Если узнает, чьих рук дело, никому не скажет. Это еще тот жук! Женщин, которые приходят к нему за помощью, он заставляет лечь с собой. Забыла, какой шум подняла давеча одна женщина из племени емрели? Не волнуйся я и сам знаю нужную молитву не хуже отца. Не мучай меня, Абадан!

– Да как обниматься, когда такое время. Ты же сын большого муллы! Не по шариату это. Грех.

– Ты мне сюда религию не пристегивай! Сама тоже, небось, не прочь. Наверное, ночами ворочаешься, изнываешь. Стремление душ к слиянию прощает и аллах, и шариат. Давай не терять времени зря!

– Я же сказала тебе, от скуки прихожу к тебе. Поговорить-то не с кем. Не со стариками же или с женщинами! Ты пойми меня, не выйдет это у нас.

«Молодец, Абадан! Не сдавайся!».

– Ну, тогда давай закругляться, и по домам. Если бы я столько умолял камень, он бы давно превратился в девушку, а девушка была бы в моих объятиях.

– Кажется, ты говорил, что любишь меня?

– Разве иначе я рисковал бы так? Если Рахман-сельсовет увидит меня вот так, без костылей, знаешь, что сделает? Давай лучше расходиться, Абадан. Зачем встречаться, если ты не хочешь лечь со мной!

– Да подожди ты немного. Свекрови сказала, что иду в контору. Давай еще посидим полчаса.

– Тогда дай поцелую один раз, иначе уйду.

– Да отпусти ты руку, сломаешь. Ой! «Шлюха», неверная!»

Шорох камыша. Абадан слегка стонет. Шалтай учащенно дышит. Звуки поцелуев.

«Неужели... Ух, скоты!»

– Теперь отвяжись, парень! Не переходи границу!

– Да ладно тебе!

– Прекрати, кому говорят, иначе уйду!

– Нет, так не пойдет. Давай поговорим. Только вот что я тебе скажу. Увидишь, чем дальше, тем больше поднимается на меня спрос. Потом сама будешь умолять! И я тогда отомщу тебе,

– Ну это потом посмотрим, Шалтай-хан!

Тихий шорох. Тишина. Луна выходит из-за тучи. Они пригибаются, прячутся.

– Ты мне скажи, будешь дальше симулировать, или подашь заявление на фронт?

– Какое заявление? Ты что, считаешь меня за дурака?

– По-твоему, те которые подают – дураки? Надо же родину защищать! Если не я, не ты, кто же...

– Ты рассуждаешь, как Рахман-сельсовет. Подмосковье и Сталинград разве мне родина? В жизни не бывал там. Пусть те и защищают, кому это родина!

– Узнают – в тюрьму посадят.

– Я сам этого хочу. Буду огорожен, защищен. Если немцы захватят страну, перейду на их сторону. Все равно я недоволен нашими властями.

– Ну хитрец!

– Махтумкули говорил: «Порою хитрость – тоже отвага». Дай здоровья отцу и военкому Вазгену. Пока они есть, я ничего не опасаюсь. В нашем военкоме нет моей карточки, а здесь меня принимают за инвалида. Порхан лечит меня камланием. Кончится война, лягу в больницу и выпишусь здоровым.

– А если я сообщу о тебе в райком комсомола?

– Там верят не словам таких баб, как ты, а бумажке. Да и знаю, что не скажешь. Тебе же скучно будет без меня!

– Когда в комсомол вступал, ты не был таким красноречивым!

– Я и не хотел в комсомол. Это отец заставил. Он боялся как бы не отправили нас в Сибирь. Хотел показать властям свое расположение. А я плевать хотел на комсомол! Пусть туда вступают активистки вроде Дессегюль!

– Говорят, она заявление за заявлением подает, чтобы послали на фронт.

– Говорят, Танны-книжник тоже. Наверное, мечтают убить там много немцев, привести мешок медалей. Дураки! Думают, немцы, как бараны чабана Клыча. Вот получат пулю – поймут! Как бы немцы захватили Москву, если они такие слабаки!

«Врешь, мерзавец! Не Москву, а смерть они получат!»

– Москву, кажется они еще не захватили?

– Не сегодня, так завтра захватят. Днем раньше, днем позже, какая разница!

– Если Танны возьмут на фронт, наверное, много медалей привезет. Аба-класском, говорят, написал домой, что уже получил орден.

– Да хоть бы героя получил! Ну и что! Вернется калекой, безглазым или безногим. К чему потом геройство! И это еще, если повезет! А так, будет гнить, как Мамед-мугаллим где-нибудь в Орсъете с навозными мухами на заднице. Пусть едут! А я не хочу, не дурак!

– Ты прав, Шалтай. Вон говорят, вернулся с фронта Хошы-мурт из села Багты. Без одной ноги, без одной руки. Говорят, сидит перед гостями, как туша. Обереги господи! Дай бог, чтоб Ага таким не вернулся!

– Будешь жить с ним, если вернется калекой?

– Если, как Хошы-мурт, не смогу. Не спрашивай больше!

«Тьфу! И это жена?! Ага, наверное, пишет ей, тоскует по ней, с именем ее в бой идет. А она... Вот, пожалуйста! Сучка этакая!» Шум в камышах. Шалтай и Абадан разбегаются. Трясущийся от гнева Танны кидает вслед Шалтаю костыли.

– На, забирай с собой, подлюга!

***

...Карахан очнулся – внук дергал его за рукав.

– Дед, ты чего? Меня, что ли, обзываешь?

– Прости, сынок, это мне сон приснился.

Танны не узнал свое село, настолько оно изменилось с последнего его посещения. На месте озера вдоль дороги осталась лужица. Вся вода ушла в новый дренажный канал. Вместо прежних глинобитных домов – плановые, с антеннами и на шиферных крышах. Асфальтированная и усеянная пирамидальными тополя-ми улица напоминала городскую. Село Екагач превратилось в поселок городского типа. На пустыре Карабатыра – сад. В саду между деревьями двухэтажный особняк, крашенный в охру, с жестяной крышей, с колоннами. Оттуда доносились звуки музыки.

– Вот хорошо. Значит у нас в селе теперь и клуб есть. Ну Артык, не хотел сюда ехать. Теперь-то ты, наверное, каждые каникулы будешь сюда стремиться, хулиган.

А вообще новые дома не были для Карахана такой уж неожиданностью. Лет двенадцать назад, когда он приезжал сюда в последний раз, их фундаменты уже закладывались. Да, село изменилось, не стыдно его показывать внуку, есть даже чем перед ним похвастать. Пусть знает, что в селе можно нормально жить, что дед вышел не из какого-нибудь захолустья. Обозрев село с кургана Гошадепе, он спустился вниз дать распоряжение води-гелю:

– Сегодня вечером, в шесть, жди нас здесь. Мы возвращаемся ночным рейсом.

Танны Карахан с внуком вошли в село. Артык с интересом осматривался. «К кому теперь пойти?». Из ближайших родственников у Танны никого не осталось. Здесь должна была жить одна из дочерей его дядя. Танны был из рода Бамылякалы племени Языр. Добрая половина жителей села были Бамылякалы. Между собой они считали себя родственниками. Танны не знал, сохранились ли теперь отношения между ними.

– Дед, здесь у всех железные ворота. В вашем селе много воров?

– Что значит в «вашем»? Раз я здесь родился и ты, значит, отсюда. – Карахан сделал вид, что обиделся, а сам огорчился, что не смог найти ответ на прямолинейный вопрос внука. Даже в самые жесточайшие дни войны, в голодные годы, люди не запирали двери домов на замок, а уходя на работу, чтобы в дом не проникли кошки или собаки, подпирали дверь палкой. А теперь колючие заборы, окна зарешечены, как в тюремных камерах. Видимо испытание сытостью не легче перенести, чем испытание голодом.

– Вон, идет какой-то старик, знаешь его? – воскликнул Ар тык и избавил Танны от мучительного раздумья.

Карахан сразу узнал белобородого старика в белой бараньей шапке, а галошах, с накинутым на плечи тяжелым чекменем. Когда-то его называли Клыч-зиннирт, то есть Клыч в островерхой шапке.

– Салам-алейкум, Клыч-ага!

– Алейкум-ас-салам, Танны, это ты, что ли?

– Вроде я.

Старик долго пожимал руку Карахана, внимательно изучая его.

– Правильно делаешь, надо иногда приезжать, навещать родные места. Слышим о тебе, слышим! Иногда видим по телевизору. Гордимся. Надо бы почаще приезжать.

– Работа держит, Клыч-ага.

– Работа никогда не отпустит. А ради односельчан можно и пожертвовать днем-другим. Тьфу-тьфу, не постарел, а ведь, если не ошибаюсь, тебе тоже лет немало? А сына что не привез? По-моему, он был у тебя один? Ягмуром, кажется, звали?

– Ягмура давно нет, Клыч-ага. Вот взял с собой внука. Артык-джан, ты бы поздоровался с дедом.

Артык протянул старику левую руку, так как в правой он держал «дипломат» дедушки. Карахан не знал куда себя деть: «Вот дурачок! Все воспитание насмарку. В одно ухо влетело, в другое вылетело!»

А старик не стал стыдить подростка, просто внимательно посмотрел на него. Разговорились. Танны Карахан узнал, что дочь дяди живет здесь, что она многодетная мать. Расспросил старика о знакомых. Из друзей детства осталось в живых всего несколько человек.

– Из твоих сверстников живы-здоровы Ага Каратай, Аба Ар-тыклы, его жена Гюльдессе. Сапар Бегчер скончался года два назад. Фронтовые раны в конце-концов свели беднягу в могилу. А мать его Огулькурбан еще жива. Четырех сыновей потеряла на войне. Единственной опорой был Сапар. Ослепла от слез. Внуки не смотрят за ней. Ей уже девяносто, ждет не дождется когда смерть приберет. Ты обязательно навести ее, браток. Заодно и с внуками ее поговори, может, послушаются тебя. А то они только и ждут, когда бабка умрет. Нет хуже запоздалой смерти. Постращай внуков ее. Как никак ты человек государственный.

– Разве здесь нет представителей власти, Клыч-ага?

– Если честно, браток, непохоже, что они есть. Каждый сам себе голова, каждый о себе думает, а чтоб о других...

– А как поживает Шалтай, сын Шемси-муллы?

Карахану показалось, что Клыч-ага вздрогнул. Старик поморщился, настроение внезапно упало.

– Ну, Танны, неужели и ты приехал на юбилей-той? Из такого далека? Хотя... Ничего странного. Даже из Москвы приезжают! Крупный он человек! Захочет и горы свернет.

Уловив иронию в словах старика, Танны Карахан попытался объяснить причину своего с внуком приезда, промолчав о телеграмме. – Чтo он, поменял имя или?..

– Если надо, он и расу и пол свой поменяет, не то что имя! Вряд ли кто осмелится теперь назвать его Шалтаем. Имя он, говорят, поменял когда паспорт получал. Имя отца, Шемси-муллы, тоже поменял, язык не поворачивается, не выговорить...

– Чем он занимается? Председатель? Мулла?

– О чем ты говоришь! Какой из него мулла! Голову дам на отсечение, если он хоть одну суру знает из Корана. А председатель колхоза на цыпочках перед ним ходит.

– Ну ты уж совсем, Клыч-ага, превратил моего одноклассника во всемогущего!

– Да, он здесь всемогущий, браток. Председателем сельпо он работает. Сегодня его юбилей-той. Отовсюду гости у него. Тот дворец за садом – его дом. Уже три дня там музыка не смолкает, ночью не дают спать. Слышишь? Оттуда.

– Неужели представители сельпо такие могущественные люди?

Старик закусил губу и покачал головой:

– Деньги все могут, Танны. Давай не будем здесь сплетничать о твоем друге. Все равно ты там будешь и все увидишь своими глазами. Думаю, он уже знает о твоем приезде. Без его ведома здесь даже ветка не колыхнется. Он обо всем осведомлен, что происходит в этих местах. А те, с которыми ты хочешь встретиться, у него в роли слуг. Если приглашен, иди, не набивай себе цену. Все равно его люди придут за тобой и потащат туда.

– Ну и расписал ты его, Клыч-ага!

– Не заставляй меня лишнее говорить, иди к нему, увидишь сам!

Старик оказался не только прав, он еще скромно описал масштаб торжества. Это Танны понял как только переступил порог двора юбиляра. То, что он принял за клуб, оказалось владениями Шатлыка Шемсетдиновича. У мраморных колонн дома его встретил элегантный, лысоватый молодой человек с усиками, Танны Карахан легко признал в нем сына Шалтая.

В этот момент во двор влетел толстенный человек с красным потным лицом, черные его волосы выбивались из-под каракулевой шапки. Во рту сверкали золотые коронки. Сын Шалтая, оставив Танны, кинулся к вновь прибывшему.

– Здравствуйте, дядя Фахретдин! Заходите, прошу вас!

Дядя Фахретдин, желая показать всем, какой он важный гость, встал, подбоченясь, и велел обслуживающим широко рас-пахнуть ворота. Как только ворота открылись, во двор въехала новенькая белая «Волга».

– Дядя Фахретдин, у нас же есть огромный гараж. Мы не ставим здесь машин.

Дядя Фахретдин поднес палец ко рту и заговорщицки с кавказским акцентом произнес:

– Это особая машина. Она должна стоять здесь! – Подошел к устатому молодцу и взял его за локоть. – Батя где? Ты меня никогда не видел, как узнал?

– По фотографии, где вы с папой. Он ждет вас уже третий день.

– Где же он сам?

– Прилег немного отдохнуть. Вчера с гостями сидел допоздна. Недавно ушел к себе, чтобы выйти к гостям свежим.

– Почему не слышно музыки, или вы празднуете без музыки? А где гости?

– Все есть, дядя Фахретдин. Им тоже дали отдохнуть. А гости в летнем павильоне, пируют. Той продолжается третий день.

– Слушай, раз батя отдыхает, покажи ты мне, как вы живете. Сук-кин сын! Хвастался, что живет, как хан. Посмотрим кто хан, он или я.

Сын Шалтая проворно взял гостя под руку.

– Верно говоришь, дядя Фахретдин. Пойдемте, я вам покажу комнаты. Дядя Танны, пойдемте вы тоже. – Сын Шалтая другой рукой потянул за локоть Артыка. – Племянничек, и вы тоже присоединяйтесь к нам.

– Откуда вы знаете мое имя? – не смог удержаться Танны Карахан, удивленный искусственной любезностью молодого человека.

– По телевизору видел. Вы же папин одноклассник, он гордится вами.

Фахретдин, едва переступив порог дома, хлопнул в ладоши:

– Машалла, машалла! Ай-да Шатлык, ай-да сукин сын!

То, что было названо коридором, напоминало зрительный зал небольшого театра. Паркетный пол украшал яркий текинский ковер тончайшей ручной работы, специально вытканный для этого зала. Буфет, занимавший всю стену, был забит разноцветным хрусталем, золотыми и серебряными приборами, фарфоровой посудой. В конце зала висели три ковра-портрета. В белобородом старике в белоснежной чалме Танны Карахан узнал Шемси-муллу. Худая женщина в яшмаке и в белом платке была матерью Шатлыка. А человек с мясистыми щеками, черными бровями, острым взглядом, с каким-то важным значком на лацкане пиджака был хозяином этого дворца Шатлыком Шемсетдиновичем.

Портрет матери Шатлыка напоминал Танны тетушку Огуль-курбан, которую он перед этим навестил. Старушка сидела, обняв колени, на куске старой кошмы. Танны не срезу узнал ее, кожа да кости. В грязном рваном платке. Седые волосы, давно нечесаные, напоминали войлок под ней. В бесцветном рваном платье. Воздух в комнате настолько затхлый, что не продохнуть.

Тетушка Огулькурбан тоже с трудом узнала Танны. Заплакала, вспомнив пятерых сыновей, но глаза остались сухими. Пожаловалась на внуков.

– Иногда ложусь спать голодная, сынок. Ночами стону. Слава богу, время сейчас сытое, а мне от этого не легче. Сорок рублей пенсию дают. Сам Ашир-почта приносит, в руки мои отдает, говорит: «Ни копейки им не давай, пусть сами зарабатывают!». Но тут же у меня их отнимают. Вах, сынок, какой толк мне от этих денег! Глаза не видят, ноги не ходят. Некого в магазин послать. Утром уходят на работу, вечером возвращаются спать. Целый день одна. Вот и сейчас, на той все ушли.

Танны Карахан молча выслушал старуху, вынул из кармана сторублевку, посидел, не зная как отдать, потом положил деньги под кошму и попрощался.

– До свидания, тетушка Огулькурбан, я вам подарочек привез, вот, оставляю под кошмой. Будьте здоровы...

– Не желай мне здоровья, сынок. Смерти пожелай! Аллах отнял у меня всех сыновей, заставил испить всю чашу страданий, неужто и этого ему мало! Вместо подарочка! ты мне пожелай смерти, сынок. Может, твое пожелание исполнится. Приезжай на мои похороны!

Не вынося более стенаний старухи, Танны бросился к двери, потянув и внука за собой.

Фахретдин внимательно рассматривал каждый предмет в доме и задавал сыну хозяина одни и те же вопросы: «Где сделано?», «Сколько стоит?». Будто приехал он не на той друга, а на ярмарку. Зал охлаждал огромный кондиционер. Усатый молодой человек любезно отвечал на вопросы гостя примерно так: «Отец в Москве на фабрике заказал», «Привез из Японии», «Купили в Париже», «Прислали знакомые из Еревана», «Отцу подарили к его шестидесятилетию», «Соткали ковровщицы нашего села».

В углу зала стояло мраморное изваяние обнаженной женщины с рассыпанными по плечам волосами. Видно было, что позировала туркменка. Танны Карахан потянул внука за руку.

– Пошли, полюбуемся рыбками. Смотри, как их много, целый аквариум!

Артык с трудом оторвал взгляд от обнаженной.

Из зала, через инкрустированную дверь, они попали в светлый коридор. С одной стороны коридора тянулись сплошные окна, с другой – бесконечные резные двери.

– Рабочий кабинет отца. Здесь он отдыхает. Моя спальня. Гостиная. Комната младшего брата. Кабинет старшего брата. Здесь мама принимает гостей. Спальня для высоких гостей... – перечислял сын Шатлыка Шемсетдиновича, одну за другой распахивая двери.

В одной из комнат Фахретдин обратился к Танны Карахану. – Я хочу познакомиться с вами. Друг Шатлыка мой друг. Вы тоже работаете в торговой сфере?

– Я Танны Карахан. А работаю в несколько другой сфере.

– Я вас понял. В Импортторге служите?

– Нет, не поняли. Я астронавт.

Фахретдин удивленно посмотрел на Танны, потом на молодо го человека, и пожал плечами.

– Танны-ага побывал на Марсе, он у нас герой, ученый! Его весь мир знает, – с гордостью представил Карахана сын хозяина.

– Сколько миллионов вам заплатили за поездку на Марс? – спросил Фахретдин серьезно.

И так недовольный собой, что разговаривает с этим субъектом, Танны презрительно бросил в тупое лицо торгаша:

– Миллиард!

Услышав эту цифру, Фахретдин заволновался и снова спросил:

– За сколько купили звание героя?

– Пришлось отдать все. Миллиард.

– За сто тысяч и я бы купил, – мечтательно сказал он.

Не желая дальнейшего издевательства над дядей Фахретдином, молодой человек пригласил гостей в следующую комнату.

Танны Карахан потерял счет кондиционерам, холодильникам, цветным телевизорам, японским магнитофонам, дорогим коврам ручной работы, импортным гарнитурам.

«Хотя бы одну такую комнату тетушке Огулькурбан, – поду мал Карахан. – Ей надо памятник поставить, а она голодной ложится, голодной встает. Разве за то отдали жизнь пятеро ее сыновей, чтобы их мать голодала, а Шатлык Шемсетдинович жил во дворце? Неужели так быстро успели забыть урок войны! Зря я приехал».

– Дед, чего это она голодает? В селе же есть булочная. В магазинах и масло, и мясо. И школа есть, пионеры могли бы поухаживать за ней!

«Что мне ему ответить? Если родные внуки не смотрят за ней, что говорить о пионерах! Нет, нельзя это так оставлять. Надо поговорить с председателем, с комсомольцами...»

– А что на втором этаже? – спросил Фахретдин.

– Извините, дядя Фахретдин, там отец отдыхает. Рассердится, если разбудим. Наверху рабочие комнаты отца. Отделывали их мастера из Хивы. Вы бы по достоинству оценили комнаты. Отец туда пускает только ближайших своих друзей. Чужой ноги там еще не было. Пойдемте, лучше я отведу вас в летний павильон.

– Ну, сук-кин сын, Шатлык! Хвастался, что живет как падишах, оказывается, не врал. А где летний павильон?

– За домом в саду. Специально построили для тоя. Мастеров приглашали из Хивы.

– Машалла, машалла! Ай, да молодец! Из Хивы приглашает мастеров! Ханский дворец строит! Хорошо жить, как хан! Веди нас в павильон, посмотрим, чем накрыли столы.

Летний павильон – своеобразное сооружение из ценных сор тов дерева в густой тени фруктовых деревьев, длиной метров пятьдесят-шестьдесят, шириной почти столько же. Помост из толстых досок покрыт сравнительно дешевыми коврами. Навес держится на двенадцати резных столбах. С потолка свисают лег кие хрустальные люстры. Со всех сторон павильона бассейны. Их многочисленные фонтаны охлаждают и увлажняют воздух. Чело век сто гостей сидят за низенькими столиками «хан-тахта», устав ленными всевозможными яствами. Танны Карахан удивился, что никто не угощается, будто не на пиру. Потом сообразил: нет виновника торжества. Огромный стол с цветами в драгоценных вазах, поставленный во главе, предназначался ему, но внушительное зеленое кресло-трон пока пустовало.

Усатый молодой человек усадил Фахретдина и Танны поближе к главному столу. Артык ушел смотреть новый индийский фильм, который крутили во дворе для детей.

Музыканты, а было их человек десять-двенадцать, с дутарами-гиджаками, с бубнами и аккордеонами, флейтами и тюдуками, сидевшие за отдельным столом, сейчас отдыхали, ели-пили.

Еще не все гости успели собраться, было много свободных мест. Усатый молодой человек предложил Фахретдину и Танны угощаться и пошел в дом.

– Кажется, пора будить отца, – пробормотал он сам себе.

Столы ломились от изобилия. Красочные бутылки с водкой, коньяком, шампанским, вином, фруктовой и минеральной водой, тарелки с красной и черной икрой, жареными, вареными курами, мясом, шашлыком, зеленью и овощами, фрукты разных сортов, орехи, бананы, апельсины, лимоны, изюм и курага, всевозможные марки сигарет...

«Да этим полтыщи людей можно накормить»,– подумал Танны Карахан и перенес внимание на сидящих. Но как ни присматривался, никого из них не узнал: ни жирных, пузатых, усатых мужчин в тройках, ни раскрашенных женщин, несмотря на возраст разнаряженных по молодежной моде, с драгоценными кольцами на толстых пальцах, с рубиновыми брошками на морщинистых шеях. Клыч-ага сказал, что все уважающие себя односельчане находятся на тое у Шатлыка. А Танны почувствовал себя в окружении чужих людей, нет, нет, даже не людей...

Вдруг сидящие превратились в крупных зеленых червей – методов, и стали пожирать все, что было перед ними. Не насытившись яствами на столах, они перешли на деревья, дома, машины. Но и этого им было мало – напали на людей. Когда один из методов, самый страшный из них, схватил единственного продолжателя его рода – Артыка, Танны не выдержал, вскочил. И тут же опомнился: «Что это со мной, что подумают!». И сделал вид, что собирается налить в бокал лимонад. «До чего мы терпеливы, пока не трогают тебя или близких! А жаль!».

Он вспомнил слова тетушки Огулькурбан, жалобный голос старушки, «Ложусь спать голодная, ночами стону». Карахан поставил бокал. Ничего через горло не проходило. «О господи! Люди мы или кто? Что же это происходит? Как мы докатились до этого? Мать пятерых сыновей, пожертвовавших собой ради отечества, ради благополучия этих людей голодает. Разве мы могли предвидеть, что каждый будет думать о собственном брюхе,, забыв о человечности, сострадании к ближним? Неужто сытость так развратила людей? Не думаю. Кто не знает сына Шемси-муллы! Где те, которые знают как он спасал свою шкуру? Где Ашир-мугаллим, где Аба-класском, где Гюльдессе, эти достойнейшие люди? Хорошо, Ага Каратай выжил, ведь мог бы опекать старушку! Ее не только опекать – ей мало памятник поставить в этом саду!»

Танны Карахан огляделся. «Вон там, в трауре должна она стоять. А перед ней, преклонясь, сыновья ее: Ата-акга Бегчер, Карлы Бегчер, Таган Бегчер, Сапар Бегчер, Бяшим Бегчер. Кто не может, не хочет защитить мать, сможет ли, будет ли защищать родину? Вряд ли! Вот он наш народ! Как с ними встречать инопланетных гостей? А если прилетят матоды, они ведь тут же пойдут им в услужение! Село свое я считал святым местом, мысли о нем были мне опорой в самые тяжелые минуты жизни. И вот...».

Чей-то резкий голос перебил его:

– Люди, кого я вижу! Не Танны Карахан ли сидит напротив меня, как красна девица?

– Может ты и не ошибся, Ага Каратай!

– Раз в десять лет показывается, попробуй потом узнать его!

Ага Каратай то ли прихрамывая, то ли шатаясь направился к однокласснику. Танны Карахан, улыбаясь, встал ему навстречу. Сидящие наблюдали за встречей друзей. Ага пошатнулся, если бы не удержали, упал бы.

– Уже готовенький, – сказал кто-то.

– Да когда мы видели его трезвым! Тем более сегодня, когда бесплатно наливают...

Танны не выдержал, гневно ответил сплетникам.

– Замолчите! Как вам не стыдно! Наливают бесплатно! Что, торгаш Шатлык все это на свою зарплату купил?

Никто не сказал ни слова. Танны обнял одноклассника. Единственной рукой схватившись за плечо друга, Ага затрясся в рыданиях.

– Дружище, ты видишь, хуже, чем к собаке относятся ко мне, обижают...

Ага пытался выговориться, отвести душу, но это с трудом удавалось ему.

– Успокойся, Ага. Будь мужчиной. На нас смотрят. Мы с тобой даже перед фашистами не сгибались.

– Дружище, эти хуже фашистов, уверяю тебя! – шепнул Ага.

– Ты же солдат, старый гвардеец. С каких это пор ты шепотом говоришь про фашистов? – упрекнул друга Танны, сам того не заметив, вполголоса.

– Нет сил, дружище. Эта проклятая водка высушила ум, волю. Ты помоги нам!

«Кому это нам? Может, тетушку Огулькурбан имеет в виду?».

Он усадил друга рядом с собой. Ага поставил один из пустых стаканов перед Танны.

– Давай, наливай! Хочу выпить за твое здоровье. Зальюсь сегодня по горло. Я бездонный, не волнуйся, не опозорю. – Ага несвежим рукавом смахнул слезы с покрасневших глаз.

– Да, вижу вы действительно стали бездонными, иначе под носом у вас не творилось бы такое! – рассердился Танны и, открыв бутылку, налил ему полный стакан, а себе не налил. – Я не пью.

– Правильно делаешь, потому ты и герой. За тебя!

Все вокруг встали и начали аплодировать. Заиграла световая иллюминация. Трудно стало что-либо различить вокруг. Танны это понравилось: хозяин может его не заметить. Табун молодых людей с фото и киноаппаратами устремился к юбиляру. На чистой, вымощенной камнем, дорожке, ведущей к павильону, показался сам виновник торжества. В черном костюме, белой рубашке, черном галстуке, основательно облысевший, среднего роста – он приближался медленной походкой. За ним следовало человек пять-шесть здоровенных парней, с салфетками на согнутой руке, во фраках и бабочках, напоминающих официантов фирменных (ресторанов. Сопровождали Шатлыка две дамы, постарше и помоложе, жена его и, по всей вероятности, любовница. Последняя была похожа на обнаженную скульптуру в доме. Жена, невысокого роста, толстая, с обвислыми грудями, в парчовом платье, некрасивая, в драгоценных украшениях, в туфлях на высоких каблуках, двигалась так, будто боялась наступить на хвост змее. Другая, красивая, статная, хорошо и со вкусом одетая, с благородной походкой, хмурила тонкие черные брови, словно ее только что обидели.

Мужчина невысокого роста, с азиатским лицом, подошел к микрофону.

– Идет виновник сегодняшнего торжества, наш покровитель Шатлык Шемсетдинович! Музыканты, туш! – заорал он во весь голос, особо нажимая на последнее слово.

Под рев музыки, многократно усиленной микрофонами, Шатлык Шемсетдинович с чувством собственного достоинства ступил на помост. Приостановился увидев, что половина мест пустует. Но быстро обрел себя и поздоровался с гостями легким поклоном. Повернувшись, что-то приказал молодым людям во фраках. Те бросились открывать бутылки с напитками. Шатлык Шем-сетдинович повернулся направо и, увидев безобразную жену, поморщился. Повернулся налево и, увидев красивую подругу, улыбнулся, пригласил ее к столу.

Хотя он кивал, улыбался гостям, обнажив золотые зубы, но на лице не было и тени приветливости, улыбка казалась фальшивой. Монголоидный коротыш проворно встретил хозяина и, взяв под локоть, водрузил в зеленое кресло. Шатлык Шемсетдинович поправил галстук и сел поудобней.

Танны Карахан заметил на лацкане его пиджака две сверкающие медали, узнал их и от удивления рот раскрыл. «Допустим медаль «За трудовую доблесть» он мог получить в последние годы. Но откуда у него фронтовая медаль?!» Ага угадал о чем он думает и, обгладывая куриную лапку, сказал с досадой: – О, и вторую надел, купленную!

– Не видит нас, сукин сын. Сыну его сказал, чтобы не говорил. Сюрприз хочу сделать. Пусть сердечный удар получит от радости! – шепнул на ухо Карахану Фахретдин.

«Нашел кого удивить! Да чем ты можешь этого человека удивить!» – подумал Танны про себя, а в ответ кивнул.

Между тем монголоидный коротыш открывал пиршество:

– Товарищи, дорогие гости, земляки, девушки и женщины!

Сегодня мы собрались здесь на юбилей одного из самых уважаемых людей не только в нашем селе и районе, но и в области, председателя Тазаярмышского потребительского общества со дня его основания, нашего покровителя, родного нашего Шатлыка Шемсетдиновича! Мне оказана высокая честь объявить этот праздник открытым, как и предыдущие. Туш! Громче играйте!