Текст книги "Какого года любовь"

Автор книги: Холли Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 2
Февраль 1967 года

Тем субботним вечером, когда Вайолет вошла и встретилась с ним глазами через всю комнату, Эл понял, что что‐то между ними да будет. Клеющиеся психоделические фонарики, на которые Джонни и приятель его Джинджер устроили сбор средств, уже горели; нефритовые, оранжевые и фиолетовые слюни стекали по стенам зала, где студсоюз устраивал вечера. Из колонок, заполняя паузу, звучал “Саншайн супермэн”, и Эл был в своей стихии.

– Смотри, – с танцпола прошептал он в ухо Тамсин, – она здесь.

– Да, но и Макс тоже, – прошипела Тамсин, глянув через плечо.

Эл бросил на нее скорбный взгляд.

– Предоставь это мне.

Тамсин и Джонни посмеивались над Элом, не уставали его дразнить после того, как он тогда у Макса запал на Вайолет, знали, что он торчит в баре Грейвса или на выходе из аудиторий, надеясь там с ней столкнуться. Они думали, скоро он переключится на кого‐нибудь, как бывало с прежними его увлечениями.

Ничего подобного. Вайолет застряла у него в голове. “Это ведь неспроста!” – повторял он, мечтательно улыбаясь, имея в виду то, что родились они в один день.

– Ну, может, тебе стоит ее парня спросить, куда она делась, – говорила Тамсин, успевая отскочить прежде, чем получить по затылку.

И Вайолет в ту минуту, как вошла в студсоюз и увидела, что Эл на нее смотрит, осознала, что домой отсюда она пойдет с ним, и осознание это пронеслось по комнате так явно, что странно, что и Макс этого не почувствовал. Но, с другой стороны, Максу было не до того: озирая танцпол, он зацепился взглядом за группку девушек в глубине, у бара.

Не так давно Вайолет приметила в Максе какое‐то звенящее беспокойство. Рука его, обычно обнимающая ее за плечи или подхватывающая, словно бы ненароком, грудь – жест собственника, против которого она ничего не имела, напротив, ей это льстило, – теперь разгуливала по его волосам, торчала из заднего кармана джинсов. На вечеринках он норовил вдруг куда‐то пропасть и отыскивался на кухне, где болтал с какой‐нибудь хорошенькой первокурсницей. Вайолет как‐то даже выговорила ему за это, когда они вернулись домой.

– Прости, малышка. Но это всего лишь вечеринка.

Он смотрел ей прямо в глаза, и лицо у него было серьезное, но в голосе звучала некая легкость, летучесть, и что‐то еще приплясывало в его темно-карих зрачках. Со всей надменностью, на какую была способна, Вайолет дернула плечом в поношенном шерстяном пальто и была разочарована тем, как тихо стукнула входная дверь по разбухшей от сырости раме.

Но когда она шла по Эклсолл-роуд к своему общежитию в густой, зыбкой, как желе, синеве между темнотой и рассветом, Вайолет охватил страх. Нет, нельзя дать Максу ни малейшего повода оставить ее. Но еще хуже было вечерами, когда он куда‐нибудь уходил, а она считала нужным остаться дома и заниматься. Макс добродушно пенял Вайолет на то, что ее усердие в учебе чрезмерно: с начала второго курса она опередила не только его, но и большую часть тех, кто числился на их курсе. “Знаешь, я думаю, из девушек ты тут способней всех”.

Нет, она не знала. Ей в голову не приходило разделять успехи в учебе на мужские и женские.

С тревогой она справлялась, пока была поглощена чтением, но стоило уложить голову на подушку, как накатывала паника. Перед глазами вставал Макс на свидании с новой девицей, красивее Вайолет, выше и сексуальней. Макс, оставивший ее, растерянную и одинокую, под прицелом жалостливых взглядов. Потому что кем будет Вайолет в университете без Макса?

Она и не ожидала, что ответ найдется так быстро. Макс сжал ее руку.

– Пойду принесу нам что‐нибудь выпить.

– Мне только лимонад, ладно? – попросила она. Что‐то подсказывало, что сегодня надо сохранять ясную голову.

Тамсин и Эл смотрели, как Макс направился к бару. Вскинув брови, Тамсин развернулась и пошла туда же, пробираясь сквозь толпу так, чтобы у бара оказаться сразу за Максом. Пользуясь случаем, Эл оглянулся на Вайолет, но та куда‐то пропала. Почему‐то это не огорчило его. Он знал, что она найдется.

Он стал проталкиваться на танцпол, всякие неинтересные тела заслоняли ему обзор. Затем какой‐то парень качнулся вправо, и – ах! Вот она где. Стоит сама по себе, и путь между ними свободен. Будто в пятне прожектора, готова и ждет.

Они снова сомкнулись взглядами, и Эл, пританцовывая, направился к Вайолет, мотая в такт головой и плавно извиваясь всем телом. Но на полпути песня сменилась на “Подземный блюз в тоске по дому” Дилана, и Вайолет к тому времени, как Эл до нее добрался, уже хохотала.

– Пожалуй, конечностей для этой песни у тебя многовато, – прокричала она ему в ухо.

Эл окинул себя взглядом. Он знал, что она имеет в виду. Темп был неумолим. Но и Вайолет справлялась не сильно лучше: пусть и выглядела, на его вкус, очень мило в коротеньком, странно жестком мини-платье с крупным рисунком, но двигалась хаотично и скованно.

– Что за бессердечный мерзавец завел это, когда мне нужно тебя впечатлить! – крикнул он ей в ответ.

– Да не нужно тебе меня впечатлять.

У Эла смех вырвался от того, как это оказалось легко, и ведь каким‐то чудом он знал, что с ней так и будет. Они дотанцевали, как смогли, до конца “Блюза”. Затем диджей завозился с пластинками, и наступила пугающая тишина.

– Привет, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

– Привет, – отозвалась она.

– Классное у тебя платье.

Толпа принялась ворчать на диджея.

– Да? Спасибо! Я сшила его сама.

– Очуметь! Еще и талант.

– Скорей нищета.

Вайолет глянула мимо Эла, проверить, как там Макс. Тот был у стойки, весь в беседе с брюнеткой, которая стояла слишком близко к нему. Про лимонад для Вайолет он, надо полагать, забыл.

– Вот как? Разве… – Эл, убежденный в том, что Вайолет – само совершенство, считал, что ему следует знать каждую ее мысль, но терялся, как к процессу познания подступить. – Разве это дешевле, шить одежду самой?

– Конечно. Это ткань для штор. С распродажи. Рисунок хороший, и вот – кум королю!

Кум королю? Господи милосердный. Слава богу, снова пошла музыка, подумала Вайолет, когда “Кинкс”, запыхтев, прервали затянувшуюся паузу.

– Ты сказала… для штор? – снова пришлось кричать ей в ухо.

– Да! И уж если это сошло для фон Траппов…

Эл понятия не имел, о чем она говорит.

– Да ладно! “Звуки музыки”. Ты не мог этого фильма не видеть! Я ходила три раза, с мамой!

– Ах, да. Поющие монашки, нацисты, Джули Эндрюс, и… и шторы?

Вайолет подала ему руку, и он развернул ее так, чтобы во всей красе несостоявшиеся шторы разглядеть, ну а затем болтовня прекратилась и настал черед кратких вздохов и шарканья ног. Несколько еще песен они вытанцевали друг вокруг друга, время от времени расплываясь в тайной, обращенной к полу улыбке, словно видеть то, что написано на лице у партнера, было уж совсем чересчур.

А потом диджей поставил “Зажги мой огонь”, они оказались лицом друг к другу и двигаться вдруг перестали. Вот она легонько качнула бедрами, вот он, и когда вспотевшие ладони сошлись, пальцы их раздвинулись, как раскрываются листья на неспешно греющем солнце. Эл стиснул свои, крепко сцепив их вместе. Легчайший толчок ее тела к нему, легчайшее прикосновение губ.

И Эл не знал, что поцелуй бывает таким, и Вайолет тоже не знала. Первое прикосновение словно толченое стекло разнесло по ее кровотоку, отворив все сосуды, все пошло стремительней, залило, затопило, стало опасным. Она отстранилась, огляделась, перепугалась.

Но Макс даже не заметил. Женщина, что стояла близко к нему, подошла еще ближе, волосы ее ниспадали, как занавес, блестящий и бархатистый, рука ее лежала на плече Макса, а сам он сидел, склонив голову, и на лице у него было то сосредоточенное выражение, каким он обычно внушал, что собеседник ему важен.

Эл, проследив за ее взглядом, просиял благодарно, но Вайолет, когда глянула на него снова, решила, что улыбка предназначалась ей.

Они ушли, не попрощавшись ни с кем.

До дома, где жил Эл, было недалеко, и они спешили туда, рассовав руки по карманам, чтобы не коснуться друг друга, вдруг не смогут остановиться и вдруг кто‐нибудь да увидит.

Он повел ее прямо в свою комнату, закрыл дверь, повернулся к ней, и тут наступила пауза: вдох, выдох, слова ничего не значат и никуда не пригодны, а затем… Вайолет так и не поняла, кто ринулся первым, но руки были повсюду, и одежки куда‐то делись, и вот они уже на кровати, и целуются, целуются…

Эл отстранился, чтобы сверху ее оглядеть; взгляд его набух, напитанный… нежностью? А потом он повел рукой вниз, неспешно, ласково, и принялся ее трогать.

Вайолет, приоткрыв губы, издала звук, но исходил он не из горла, а непонятно откуда; никогда еще не издавала она таких звуков, и вообще это была не она, хотя и она тоже. А Эл продолжал касания, длил свой напор – которого ей все было мало, – и мышцы, о существовании которых она не подозревала, напряглись, сократились, и все рухнуло, обвалилось, границ между ее телом и его, и всем остальным в целом мире – не стало.

И по‐прежнему он не отрывал от нее глаз, полных надежды и ожидания, и взглядом спрашивал “да?” (да, почти да, близко), но и больше того, этот взгляд как‐то привязывал его к ней прямо внутри той сокрушительной электрической полноты, что его пальцы – одни только пальцы – каким‐то чудом ей доставляли: да, да, да…

Веки ее сомкнулись, и она замерла, как окоченела, а затем обмякла, оттаяла, и так сильно дернулась к Элу, что даже стукнулась головой ему в грудь. Он тихонько вытащил руку и постарался понезаметней отереть пальцы о простыню у себя за спиной, чтобы потом положить ладонь ей на щеку.

– Эй, эй, Вайолет… – Он попытался восстановить зрительный контакт, который они оба так долго поддерживали, рьяно, почти как вызов.

Эл не мог вспомнить, бывало ли, чтобы он раньше смотрел кому‐то в глаза, когда так трогал. Нет, пожалуй. Но потом, раньше так никто на это не реагировал.

Вайолет уткнулась носом в треугольничек светлых волос на его тощей груди. От него слабо пахло апельсинами. Почему это, почему, вдумывалась она, чтобы дать мозгу на чем‐то сосредоточиться, и, может, хотя бы тогда тело ее прекратит содрогаться. Прямо как заводная игрушка, над которой она утратила власть. Позволила завести кому‐то еще.

– Ну же, ну, – мягко успокаивал ее Эл.

Она была такая маленькая и смущалась, и тушь с ресниц растеклась у нее по скулам. Он нежно поцеловал ее в лоб, затем в остренький, вздернутый нос, затем в губы. Она улыбнулась застенчиво, и от улыбки у нее проявились ямочки на щеках. Он сделал попытку пощекотать языком одну из них.

– Что ты такое делаешь?

Ее выговор, когда она возмущалась, казался ему еще милей.

– Твои ямочки на щеках. Я подумал, им тоже нужно внимание.

– От языка, что ль?

– Да…

– Ну, я думаю, есть места, где он сгодился бы лучше.

Вайолет и сама не знала, откуда в ней эта дерзость, эта прыть. Эк она расковалась…

Эл тут же исчез под одеялом, хотя Вайолет извивалась и твердила: нет, не надо, нет, она пошутила, о боже, да…

Возможно, все‐таки дело было как раз в зрительном контакте, потому что, хотя ей нравилось то, что происходило сейчас, тело реагировало иначе, и во второй раз все бывшее прежде оказалось будто вывернуто наизнанку. Но когда Эл переместился наверх и всего лишь мягко прижал свой большой палец сбоку к ее щеке – в тот самый миг, когда он вошел в нее, – они ахнули хором, глядя на то, как меняется лицо у другого, и чувствуя, как меняется точно так же свое – словно все встало на место, именно так, как оно должно быть.

Потом, лежа головой на его руке, Вайолет обвела взглядом комнату; прежде было не до того, прежде она видела только Эла. Вместо штор индийская ткань, пришпиленная булавками. Высокие, шаткие стопки книг: романы и поэтические сборники, номера экологического журнала “Возрождение” и учебники политологии. На стене картина в духе прерафаэлитов, дева с капризным ртом, в добротной на удивление раме, рядом красное кресло, потрепанное, но не утратившее величия. Любопытно, откуда это все здесь, может, как у Макса, из лондонского дома, облезлого, но внушающего почтение.

Макс. Вспомнив Макса, она сначала ничего не почувствовала, а затем почувствовала вину за то, что ничего не почувствовала, что было все‐таки лучше, чем совсем уж ничего не почувствовать, совсем ничего.

Они молча лежали. Эл, еле касаясь, поглаживал ее по плечу. Как удивительно, как странно вели себя наши тела, думал он, глядя на безупречные ее косточки под жемчужной кожей, и отчего это никто не предупредил его, что люди способны на то, что они только что натворили. На него снизошло спокойствие, осязаемое почти чувство довольства и правильности того, что случилось.

– А вот представь, что ты никогда…

Он умолк, не договорив. Что, если вслух это прозвучит глупо? И что, если – взгляд его скользнул вниз, к ее сонному личику, – что, если для нее это всегда так? И с Максом тоже? Что, если именно она делает это таким ни на что не похожим?

– Никогда не испытала такого во всю мою жизнь? Да, я понимаю. Это было бы… – ответила она голосом тихим, умиротворенным, сплошные вздохи и затухания. – Это была бы трагедия.

– Вот и я так подумал.

– Может, потому люди и не говорят об этом, это как‐то бестактно – не хочется ведь огорчать тех, кто знает только обычный, рядовой секс. Зачем же их обижать.

И тогда Эл разулыбался, и она, повернув голову, чтобы на него посмотреть, сама расплылась в улыбке. Уму непостижимо, что тут у нас происходит, подумал он, но, должно быть, именно так – да, несомненно, именно так – приходит любовь.

Глава 3
Июль 1968 года

Стоило Вайолет сказать, что она ничего не чувствует, как сделалось ясно, что чувствует, да еще как.

Эл поглаживал ее по затылку, и казалось, что у него куда больше пальцев, чем на самом деле, каждое движение будто бы оставляло после себя еще один палец, призрачный. А теперь он повернулся к ней и улыбнулся, и на то и другое ушло почему‐то удивительно много времени.

Ударник из “Тираннозаурус Рекс” долбал в бонго так, словно метил в правую ногу Эла, и та дергалась сама по себе. Он окинул взглядом толпу, разлегшуюся, как и он с друзьями, на лужайке Гайд-парка, хотя несколько тел, держась вертикально, покачивались под музыку чуть поодаль, у сцены.

– Ты в порядке? – склонившись к Вайолет, пробормотал он в надежде, что ее приход тоже начался легко.

От нее тепло пахло смесью жареного на масле хлеба, благовоний и застарелого табачного дыма – запах исходил, возможно, от платья, воздушной бледно-зеленой штуки с кулиской, расшитой ракушками каури.

– Мм…

– Чуешь что‐нибудь?

Она пробежалась глазом по сцене, друзьям и чужакам, которые все оказались как‐то соединены музыкой, будто звуки нанизывались на невидимые тонкие нити, вроде паутины.

– Похоже, что да.

– Клево, – Эл улыбнулся еще шире.

– Знаешь, – поймала себя на том, что говорит, Вайолет, – музыки на самом деле не существует… или, во всяком случае, она не завершена, пока кто‐нибудь ее не услышит. Мы тоже участвуем в том, как она создается. Внутри нас…

– Если дерево в лесу упадет, а рядом никого нет, был звук или не было? – выкрикнул Джинджер, который под палящим солнцем лежал на спине без рубашки, и веснушчатая его грудь сделалась уже ярко-красной. – Глубоко копаешь, чувиха!

Вайолет вспыхнула в тон ему.

– Заткнись, Джинджер, – сказала Клара, тыча в него большим пальцем ноги, вокруг которого повязала маргаритку, уже сильно помятую. – Вайолет еще новичок. Не дави.

Именно Джинджер организовал перемещение их компашки из Шеффилда в Лондон после того, как они выпустились из университета. У его отца в Хайбери была квартира, которая обветшала, и ее требовалось подновить. Эл, Вайолет, Джен, Тамсин, Джонни плюс Клара, которую они знали по студенческой газете, все поселились там бесплатно, чтобы “помочь”, на месяц или около того.

Дом гудел от людей, ходил ходуном. Они шили в саду политические транспаранты, сочиняли сценарии уличных выступлений против продажи оружия противникам Республики Биафра, а на закате все вместе поднимались на Примроуз-хилл полюбоваться тем, как над городом мерцают огни, или совсем не ложились, чтобы встретить рассвет, прыгая по диванам под “Битлз”: “Добрый день, Солнце!” Но жизнь была сумбурная, беспокойная: куда ни глянь, всюду люди, всегда; гость, приходя, оставался, кто на день, а кто на неделю, перепрыгивая из кровати в кровать. И единственное, чем они “поновили” пока что дом, была психоделическая фреска в стиле гитары “Дурак”[17]17
  Гитара 1964 г. выпуска, расписанная для Эрика Клэптона (р. 1945) голландским дизайнерским коллективом “The Fool”, от которого и получила название.


[Закрыть], изображавшая витающую в глубинах космоса голую деву. Краски всех цветов для фрески купил Эл, хотя наличных у него был дефицит: Гарольд заморозил его счет, “пока ты не найдешь нормальную работу”.

Значение материального сильно переоценено, заявил Эл сначала Гарольду, а потом всем, кто готов был слушать, присовокупляя, что бедность – это цена, которую стоит выплатить за свободу. Когда он сообщил это Вайолет – в пабе, после четырех кружек пива, за которые все‐таки смог еще заплатить, – она фыркнула. “Ты‐то сам хоть разок видал человека, который вправду не знает, где его в следующий раз накормят?” – едко спросила она, направляя его к дому.

Зыбкий хаос, царивший там, подпитывался кислотой: с тех пор как они перебрались в Лондон, кое‐кто из них принимал постоянно. Но Вайолет, это правда, по сравнению с остальными была новичком; до того она с ЛСД имела дело лишь дважды, да и то с трепетом, в мандраже. Не хотелось упускать ничего, что важно для Эла и других друзей, но ее терзали сомнения. Эл уверял, что кислота – это “самый связующий, самый духовный опыт”, который у него был, и она доверяла ему в этом, но все‐таки всерьез волновалась, не навредит ли себе.

“Я только что обнаружила, что у меня есть мозг, о котором стоит побеспокоиться”, – отшутилась она, когда Эл стал уговаривать ее к ним примкнуть. Она знала, что это установка единственно верная. На итоговых экзаменах за одну из работ она получила самый высокий балл, а в общем зачете своего выпуска заняла третье место.

Эл после того, как Вайолет оценили по заслугам, был так горд, что долго еще, являясь на всякую вечеринку, провозглашал эту новость в качестве приветствия, хотя она шипела ему “ишт!” И когда выяснилось, что осенью ей открыта вакансия в магистерской программе по литературе в Королевском колледже Лондона, Эл купил ей в подарок “Радугу” Лоуренса в кожаном переплете, ведь одним из высших ее достижений было эссе о “Сыновьях и любовниках”. Свой подарок он надписал так: “Женщин умней тебя я не видел. За твое следующее блестящее эссе – и за нашу следующую главу”. Вайолет прослезилась, крепко прижала книгу к груди и страстно ужалила его поцелуем.

На вручении диплома бакалавра ее отыскал заведующий кафедрой, пожал ей руку и рассыпался в поздравлениях. Родители Вайолет, съежившиеся и окостенелые в нарядах, которые надевали только на похороны, так почтительно расшаркивались перед профессором, что у Вайолет пальцы свело в плоских бархатных туфельках, за которые мать ее отругала, стоило ей оправиться после церемонии, хлебнув водки с апельсиновым соком в таверне “Брумхилл”.

Эла там не было, и Вайолет со стыдом призналась себе, что рада тому, что не пришлось вот так знакомить его с родителями. Потому что эта уменьшенная их версия не соответствовала тому, кем они были на деле. Свою мать она видела жизнерадостной хлопотуньей, кудахчущей с подружками и тетушками у задней двери, а отца – человека с достоинством, гордым своей работой на железной дороге (пусть он был всего стрелочник) и в профсоюзе.

Когда у нее был выпуск, Эл находился в Провансе с родителями; те отнюдь не стремились отметить его выпускной балл, 2:2, особенно в тени пресловутого диплома с отличием его сестры, изучавшей классические языки в Оксфорде. Перед отъездом он преподнес родителям последний двойной выпуск студенческой газеты, которую редактировал – по мнению Вайолет, блестяще, – пояснив им, что именно в эту сферу уходит его энергия, именно там лежит его будущее. В газете был специальный репортаж Эла из Парижа о студенческих протестах, подробный анализ того, почему университет не сумел в достаточной степени бойкотировать Южную Африку, и карикатурное приложение под названием “Стяжатели”, здорово подражавшее Гилберту Шелтону и Роберту Крамбу[18]18
  Гилберт Шелтон (р.1940) и Роберт Крамб (р.1943) – американские издатели андерграундных комиксов.


[Закрыть].

Отец Эла демонстративно смял газетку и бросил ее в корзину для бумаг. Но позже, прокравшись в кабинет Гарольда в поисках спичек, Эл увидел свою газету не в корзине, а на столе, придавленную двумя толстыми книжками. И когда он рассказал об этом Вайолет – за безумные деньги дозвонившись из телефонной будки в деревне в трех с лишним милях от их виллы, – она сделала вид, что согласна: это просто доказывает, какой Гарольд, по сути, лицемер, – но сама подумала, что ей с родителями, наверно, полегче.

Воспоминания Вайолет прервал визг. Джинджер, ухватив указующий перст Клары, тот самый, что с маргариткой, норовил засунуть его себе в рот. Теперь она притворялась, что сейчас треснет его по голове.

– Боже, как громко, – сказал незнакомец с длинной рыжеватой бородой, сидевший неподалеку.

Вайолет видела, что он приглядывался сначала к Тамсин, а потом к Кларе, выжидая, когда представится случай.

– Додумался, пососать мне палец, – пожаловалась ему Клара, ткнув в Джинджера и сложив пухлый рот в капризную “о”.

– Ну и кто же его не поймет, – с чувством произнес незнакомец.

Клара просияла.

Когда Вайолет с ней познакомилась, через Эла: тот редактировал для газеты Кларины музыкальные обзоры, восторженные и многословные, – она, редкое дело, признала в Кларе свою. Вот кто‐то еще, как она, у кого отец нормально работает, а не управляет страной, кто‐то еще, как она, кому в рождественские каникулы приходилось работать в магазине, а не кататься на лыжах. Между Кларой и Вайолет установилась молчаливая классовая солидарность.

Но с тех пор, как они переехали в Лондон, где Клара выросла, Вайолет чувствовала, что та вырвалась вперед. Саму ее порядком ошарашили столичные шум и грязь, но Клара летом в городе была как рыба в воде. Она разбиралась в маршрутах автобусов и метро и взяла их передвижения под контроль, утверждая, что знает, как быстрее и проще добраться в самые лучшие места. И еще ей удавалось своей потной растрепанности придать вид непринужденный и сексуальный, в то время как Вайолет все время было не по себе, ее светлая кожа зудела от жары и скверного воздуха.

И теперь Вайолет наблюдала, как Клара, томно откинувшись и опираясь на локоть, заявляет во всеуслышание, до чего же здесь жарко, а затем, убедившись, что все – но особенно Джонни и чужак с бородой – на нее смотрят, начала развязывать лямки своего плохо вывязанного топа, обнажив пару растопыренных загорелых грудок.

Тамсин тут же последовала ее примеру, и через некоторое время Эл ободряюще подтолкнул Вайолет локтем.

Вайолет легонько качнула головой, и тогда Эл ткнулся носом в треугольный вырез ее платья, щекоча ей кожу своей только что выращенной, довольно скудной бородкой.

– Прекрати, – прошипела она.

– Да ладно, – пробормотал Эл в ложбинку, которая до статуса декольте не дотягивала. – Почему нет, когда солнышко?

– Да не знаю – просто я чувствую… Не уверена, хочу ли я, чтобы люди смотрели. Те, кто не ты.

Слишком кружилась голова, чтобы аргументировать связно, но в том, что она чувствует, Вайолет не сомневалась. Ходить топлесс – это как‐то не равноправно.

– Да я бы не возражал.

Вайолет вздохнула.

– Я знаю.

– Я имею в виду, не считай, что должна беречь их для меня!

– Я и не считаю! – Вайолет снова понизила голос, не желая, чтобы остальные их слышали. – Господи Иисусе, это не только из‐за тебя.

Эл поднял голову и отстранился, с серьезным видом посмотрев на нее сверху вниз.

– Конечно, нет. Это же твое тело. Но разве в свободном по‐настоящему мире все тела не будут свободны? От стыда? – Он с улыбкой указал на свою грудь, голую и слегка подпеченную.

Вайолет затеребила задумчиво длинную прядь волос, а “Тираннозаурус Рекс” закончил свое выступление под аплодисменты.

– Дело в том, что я не уверена, что это в самом деле будет ощущаться как свобода, – ну пока что, сейчас. Грудь – это ведь не просто какая‐то обыкновенная часть тела, да? Вот когда ты сейчас на нее смотришь, ты не нейтрален, не безучастен. Ты любуешься, да?

– Я не вижу никого, кроме тебя, и ты знаешь, что это правда.

Вайолет знала, да. И была благодарна. Все их друзья, казалось, вроде как слегка спятили: то ли из‐за того, что 1968-й стал их летом любви, “налетевшим с Западного побережья с опозданием на год”, как твердил Джонни, то ли из‐за щекочущей нервы паники в связи с окончанием университета, почти все совокуплялись, а затем лихорадочно меняли партнеров. Свобода: о ней все они толковали, ее желали, и вот теперь, когда она наступила, это пугало. Временами в веселье слышался маниакальный оттенок, что‐то вроде безумия, как будто ярмарочная карусель вертелась чуточку слишком быстро.

Но когда Эл смотрел на нее через стол во время их долгих и скудных ужинов, Вайолет чувствовала себя силой и центром сосредоточенности. Посреди ночного бдения в “Раундхаусе”[19]19
  “The Roundhouse” (“Депо”) – концертный зал в Лондоне, широко известный в 60‐х – 70‐х гг. как важный центр сначала британского андерграунда, затем панк-движения и “новой волны”.


[Закрыть] он наклонял голову, пристально смотрел ей в глаза, и на его лице зарождалась медленная улыбка. Это было похоже на тайный дар: пока остальные бежали, они могли спокойно стоять друг подле друга.

– Я знаю, что ты видишь только меня, – тихо сказала Вайолет, рисуя на ладони Эла узор длинной травинкой, которую только что сорвала. – Но… дело не в этом. Ты согласен, что голая грудь – это не то же самое, что, ну, я не знаю… голый локоть?

– Почему нет? Почему это должно быть чем‐то другим? Вполне то же самое!

– Да, но в настоящий момент это не так. – Вайолет начала слегка злиться, раздражение выместив на травинке. – Это связано с сексом. Я же вижу эту картинку: вот девочки, погруженные в музыку, а вот мальчики пялятся на них, не поднимая глаз выше груди, будто выбирают самый спелый фрукт на прилавке.

– Ну, твои сливы будут слаще всех, – сказал Эл, наклоняясь и снова расцеловывая ее по шее и вниз.

– О, отвали, – засмеялась она, шлепком его отгоняя, а затем выпрямилась и с несколько секунд в упор на него смотрела.

– Ладно: заключим с тобой сделку. Я пойду топлесс, если ты вынешь свой член.

– Да ну, это ж другое дело – это на самом деле сексуальный объект! И… и частный.

– Так ведь и грудь тоже, в нашем нынешнем обществе. Так что все по‐честному.

Вайолет почувствовала, как что‐то изменилось в их маленькой группке, и огляделась. Клара азартно целовалась с бородачом. Джонни, с которым она последние две недели делила постель, видел это, но улыбался. Предназначалась ли эта улыбка Кларе, дескать, будь свободна, лови момент? Или всем остальным (и особенно Тамсин, которая по‐прежнему проводила с Джонни ночь-другую), дескать, какой класс, какой кайф, в самом деле, эти открытые отношения!

Все происходило так быстро. Целый пласт запретов и протоколов был просто снят. Весь этот надутый, чопорный старый хлам: ухаживания и погони, женщины, притворяющиеся, что этого не хотят, и защищающие свою “добродетель”, мужчина сначала преследователь, затем кормилец. Вайолет смущало, что вся эта вольница способна задеть чувства тех, кто ей дорог. Но дестигматизировать секс и удовольствие; признать, что любовь может протекать между людьми по‐разному; просто расслабиться и наслаждаться этой короткой жизнью… “Что ж, даешь революцию”, – подумала Вайолет, запрокидывая голову к небу, пропитываясь солнцем и музыкой, становясь мягче.

Прошло много времени, а может, и не прошло, но Эл уже танцевал в толпе рядом с Тамсин и Вайолет, пробираясь поближе к сцене, где начала свое выступление группа “Пинк Флойд”. Все звучало оглушительно громко.

Грудь вздымалась в такт гитарам, а руки взмывали вверх сами по себе. “Больше света!”

Руки Вайолет раскачивались перед ее лицом, как змеи. Ничего лучше, чем смотреть, как танцует Вайолет, на свете для него нет, и Эл с внезапной ясностью понял, что нужно этим с ней поделиться, только верных слов никак не найти.

– Слова никуда не годятся!

– Что?

Она не слышала ничего, потому что гитара спиралью взлетала в воздух.

– Ими не выразить… они не вмещают… всю тебя.

– Меня?

– Чтобы тебя описать.

Она снова вскинула руки.

– Я неописуема! Во мне множество множеств!

Эл заметил, как Тамсин за ее спиной закатила глаза. Но Вайолет дело говорит, думал он.

Динамик взвизгнул душераздирающе и сдался. По всему парку деревья замахали ветками, люди – руками, а музыка росла-нарастала внутри, в теле Эла.

Он впился глазами в ударника, который, воздев барабанные палочки, как дирижер, удерживал это все вместе. И это как‐то напоминало то, что делает Господь Бог, думала Вайолет, не контролирует все, а просто задает ритм, заставляет биться наши сердца и наше время течь, великий, великий дирижер …

Кто‐то за спиной облил тепловатым пивом из банки платье Вайолет, и ее передернуло, но потом она обернулась и погладила незнакомца по лицу, и было такое чувство, что он тоже ей дорог. И стало понятно, почему Эл и прочие так стремились распахнуть эти двери…

И Эл знал, что границы между ним и Вайолет, музыкой и землей – всего лишь мерцающие мембраны, и Вайолет думала, что любовь, которую она испытывает к Элу, – та же, которую знал Иисус, не сдерживаемая ничем, не ограниченная, но во всем и к каждому, всегда и везде, и…

Но вот, как‐то вдруг, выступление завершилось. Отсутствие музыки повисло в воздухе, будто обладало собственным весом. Люди принялись расходиться, наталкиваясь на него, все не туда. Но Вайолет хотелось просто стоять спокойно и держать Эла за руку. Словно она только что научилась стоять.