Текст книги "Какого года любовь"

Автор книги: Холли Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

21 января 1947 года

На часах 7.31 утра, когда Амелия Бринкхерст завершает свои шестнадцатичасовые усилия, лежа на спине в сверкающей чистотой больничной палате в Йорке, и длинненький, розово-красный новорожденный беззвучно выскальзывает в мир. Акушерка подхватывает Элберта на руки; надув губы, он молча на нее гневается, пока она не отпустит ему легкий, бодрящий, живительный шлепок, и тогда он что‐то мяукает. Также в 7.31 утра Анагард Льюис в своей постели в Абергавенни кривит лицо и стискивает ладонь своей матери, в то время как дочь ее Вайолет стремительно из нее вылетает и вопит, вопит, вопит, извещая о своем появлении.

Глава 1
Январь 1967 года

Звонок в дверь.

– Твоя очередь, – чмокнув Вайолет, проговорил Макс.

Нехотя она поднялась с потрепанной, зеленой как капустный лист подушки, которая сейчас лежала на полу сиденьем, а когда‐то была частью дивана, тот выставили на улицу, а они шли мимо и ее подобрали. Звонок звякнул снова, но Вайолет ничуть не ускорила шаг, прокладывая себе путь между матрасами, пепельницами и чужими ногами.

Дверь открылась, и, стоя по ту ее сторону, Эл почувствовал толчок, когда увидел это лицо. Его будто выбило из момента. Время остановилось. Окаймленная потемнелым, в пятнах сырости деревом дверной рамы, она выглядела совсем как портрет работы Фриды Кало: суровый взгляд, отсутствие приветной улыбки. Глаза, густо подведенные черным, меж двух длинных, темных, с выбившимися прядками кос; когда‐то белое, в пол длиной платье со старомодным кружевным по шее воротничком, отчего бледное как мел личико представлялось еще бледней.

Позади топтались Тамсин с Джонни, которым не терпелось войти, но Эл застрял на месте, будто ему ноги примагнитило к порогу.

– Джен сказала нам, это здесь! Номер девяносто два, верно? – ухмыльнулся девушке Джонни, просунувшись своими кудрями над окаменелым плечом Эла. – Давай же, друг, – пробормотал он Элу в самое ухо, подталкивая его внутрь.

– Заходите, – равнодушно молвила Вайолет; это была уже четвертая партия друзей, которых Джен или Макс зазвали на сборище. – Мы в комнате Макса.

Эл сделал попытку ей улыбнуться, но она уже развернулась и шла вглубь квартиры. Валлийский акцент удивил, хотя и не должен бы. Это оказалось одним из многих маленьких, слегка сбивающих с толку удовольствий от поступления в университет – такое разнообразие диалектов! Как‐то в аудитории он разговорился с парнем, который изъяснялся совершенно как Пол Маккартни, но ни в какую не хотел верить, что сам Эл из Йоркшира. “Ну, может, с фабрики серебряных ложек”, – пошутил он. Эл, кстати, подозревал, что и Джонни фигуряет своим манчестерским выговором, чтобы не так бросалось в глаза то, что он из среднего класса.

В первый же вечер в Шеффилде, когда они сошлись в студенческом союзе, Джонни наехал на Эла, с вызовом вопросив, как ему Джими Хендрикс, и когда Эл угадал с ответом, пробормотал: “слава черту!” Джонни всего‐то пробыл в кампусе несколько часов, но уже в ярости был от того, насколько тут все “обыкновенные”. “Один тип так и сказал, что любимый певец у него – Род Стюарт!”

Джонни, с буйной порослью светлых кудрей, до того предпочитал курево еде, что был тощей даже Эла, пусть и ростом на несколько дюймов ниже. Именно то, в какой манере курила Тамсин, напоказ обливая презрением свою сигарету, послужило тому, что Джонни решил подружиться с ней тоже.

Когда Джонни познакомил Эла с Тамсин (перед входом в аудиторию, где назначена была лекция по политологии), та с первого взгляда вызвала страстный интерес: волнистая грива темно-каштановых волос, открытый, прямой взгляд, литое бедро в промежутке между фиолетовой замши сапогом и пушистым пальто цвета патоки. Однако ж она с ходу дала понять, что в Лондоне у нее есть парень, он профессиональный фотограф, и ему уже двадцать девять.

И хотя могло показаться, что это надменное создание Джонни с Элом всего лишь около себя терпит, троица, никогда не выражая этого вслух, представляла собой общество взаимного восхищения. Дружба с Тамсин стала для Эла откровением. Поскольку оба они окончили элитные школы (он – только для мальчиков, она – только для девочек), это было нечто прежде неведомое – вступить в тесные и равноправные отношения, никаких сексуальных притязаний, с представителем противоположного пола. (Тамсин с Джонни очень хорошо притворялись, что между ними все точно так же, но Эл все‐таки допускал, что время от времени они спят.)

Несмотря на свою преданность друг другу, трио вскоре обросло другими знакомцами, и круг общения расширялся, пока в него не вошли и такие, как Макс, которого до того Эл изредка видел выступающим на собраниях Социалистического общества или где‐нибудь на концертах. Однако валлийку с темными косами Эл прежде никогда не встречал – и она, похоже, тоже его не узнала. Между тем кружок, в который он входил, затеял взять под свой контроль комитет, отвечавший в союзе студентов за развлекательные мероприятия, с тем чтобы осовременить ночные субботние дискотеки, и Эл, выступавший обычно в самом конце вечера, своими спорными номерами, от Сан Ра до Сибелиуса, добился некоторой известности. А поскольку, кроме того, в обеденный перерыв он раздавал в помещении союза пацифистский журнал “Новости мира”, то многим и примелькался. Так что теперь, не заметив с ее стороны и проблеска узнавания, Эл слегка огорчился.

Повадка ее, когда она вела их по коридору в комнату Макса, тоже оказалась сюрпризом. Прямая, подтянутая, она неслась почти рысью. Подол длинноватого платья, шурша, волочился за ней по грязной плитке, как хвост животного.

– Джонни! Эл! Тамсин… Добро пожаловать! – Макс заключил Эла в объятия, а девушка слилась в полутьме с телами, подушками и конвертами от грампластинок.

– Эл, ты ведь уже знаком с Вайолет, верно?

Эл, кое‐как умащиваясь на свободном участке пола рядом с Максом, проронил что‐то невнятное. Он‐то знал точно, что, встреть он Вайолет раньше, запомнил бы непременно.

Да, но не девушка ли она Макса? Так и есть: легкий публичный поцелуй, прежде чем Макс вернулся к тому, на чем был прерван, и завел бессвязный монолог о том, как хорош был кто‐то там из ударников.

– Но что же я все болтаю, когда надо бы предложить вам подбодриться, чуваки, – со смехом оборвал себя Макс. – Вайолет, заваришь еще чайку, а?

Вайолет лениво приподнялась с того места, где лежала, поместив голову на колени Джен. Джен нравилась ей тем, что, хотя, казалось бы, участвовала во всем и всех знала, сама по себе была тихоней и норовила слиться с фоном, затеряться в глубине комнаты. Это действовало как успокоительное, когда вокруг полно экземпляров, которые, усердствуя в поисках собственной индивидуальности, то и дело энергично представляют публике разные ее варианты. Невозмутимой симметрией овального личика, длинными волосами цвета чая с молоком и светлыми серо-карими глазами Джен напоминала собой добродетельную Бет с картинки из “Маленьких женщин” Луизы Мэй Олкотт, книжки, которую Вайолет столько раз перечитывала в детстве. Не то чтобы она когда‐нибудь призналась в том Джен: кому ж охота быть похожей на Бет!

– Цейлонский, лапсанг или половина на половину? – спросила Вайолет, быстро и ловко собирая разномастные и неважно отмытые чашки.

– Э-э-э. Что ж…

– Пополам, Вайолет! – уверенно сказал Макс. – Только так, Эл, честно, лучше способа нет.

Макс, тот с фоном никогда не сливался. Макс превосходно знал, чего хочет, – так хорошо, что, казалось ему, знает, что делается в голове у других. Ей бы настоять на том, чтобы этот Эл выбрал то, что он хочет, не поддался тому, чтобы Макс, как всегда, добился своего, подумала Вайолет, но она промолчала.

Тусклый свет просачивался в грязное окно, слишком бледная луна не в силах была полностью осветить маленькую кухню, но ее серых лучей хватило, чтобы Вайолет сумела наполнить чайник. Правду сказать, ее устраивало, что на этих сборищах у нее есть своя роль, она охотно выполняла распоряжения Макса, пусть даже что‐то внутри сопротивлялось тому факту, что ею распоряжались.

Исполнение того, что Макс сказал ей сделать, изменило ее жизнь. Время, проведенное ею в Шеффилде, протекало бесцветно, пока он, не заметив в ней нечто, не присвоил ее себе.

Да и то даже, что она оказалась в Шеффилде, произошло по воле других людей. Вайолет не могла не отметить, что многие ее соученики, те, что из рабочего класса – их на самом деле было немного, – оказались в университете благодаря своему школьному учителю, благо тот принял их судьбу близко к сердцу. В ее случае таковой оказалась мисс Кеттерик, которую в Абергавенни считали “чудачкой”, потому что она стригла волосы и носила очки в круглой оправе. Именно мисс Кеттерик поставила ей высший балл за эссе “Высокий стиль Вордсворта”. Именно мисс Кеттерик постаралась, чтобы Вайолет пошла в шестой класс, а не устроилась продавщицей в магазин одежды “Уоттс”, и именно мисс Кеттерик оплатила ее билет на поезд до Оксфорда.

– Оксфорд… – одними губами произнесла ее мама, когда Вайолет сообщила ей об этом всего за два дня до собеседования.

На следующий день Ангарад встретила Вайолет у школьных ворот.

– Раз так, нам бы лучше нарядить тебя как положено, – сказала она, направляясь к “Уоттс”, где выбрала для дочери лавандового цвета платьице с пояском. Оказалась, у матери была заначка “на крайний случай”, припрятанная в баночке из‐под меда в глубине кухонного буфета.

Больше Вайолет это платье никогда не надела. Желтые громады колледжа Магдален подавили ее, она съежилась и не знала, как ей ответить, когда девочки приставали: “Что ты кончала?” – как будто они могли знать что‐нибудь про ее школу. И чувствовала себя дурой, когда спрашивали, отчего она не подала документы в колледж Иисуса, он же Уэльский, как будто она могла знать, что этот колледж основан в XVI веке при участии священника из Брекона, из Уэльса! А когда она попыталась прочесть отрывок из “Доктора Фаустуса” под пристальным взором тучного профессора с бакенбардами, строчки перед глазами поплыли, слились и перестали вообще что‐нибудь означать. Но затем пришло еще одно письмо, в котором ей предложили изучать английский и литературу в Шеффилдском университете, и мама так взволновалась от этой возможности “преуспеть”, что у Вайолет рука не поднялась отказаться.

Впрочем, в первый же вечер, когда она попыталась разговориться с другими студентками, обитавшими в том же коридоре общежития Сорби-холлс, мрачного и неприветливого, выяснилось, что страху от них не меньше, чем от собеседования в Оксфорде. Если не больше – такие же всезнайки, только фасонистей. Городские! Она увидела себя их глазами: неприбранная, безвкусно одетая, скучная – и по мере того, как проходили недели, чувствовала, что отстает все сильней, будто пропустила вначале какую‐то тайную вводную лекцию, на которой в точности объяснялось, как это, быть студенткой.

Сам Шеффилд в глухую осеннюю пору наводил грусть, но в сельских полях окрест виделось что‐то родное. Скиснув и впав в хандру, Вайолет садилась в автобус или на поезд и отправлялась в национальный парк Пик-дистрикт с его просторами и дикой красой, медными папоротниками и грязно-лиловым вереском. В такие дни иногда удавалось заснуть без слез.

После рождественских каникул Вайолет вернулась в университет, полная решимости все изменить: 1966 год будет другим. У нее новая семинарская группа; она начнет заново. Переосмыслит себя.

– Что ж, теперь давайте взглянем на Калибана. Есть какие‐нибудь соображения? – осведомился сутулый немолодой преподаватель, доктор Спирпойнт.

Вайолет пока что помалкивала. Но она выскажется; она должна. “Буря” – одна из немногих пьес, которые она в самом деле смотрела, вытащила себя в прошлом семестре на постановку Королевской шекспировской компании. Но всякий раз, как она пыталась заговорить, у нее горло сводило.

Тот студент, что сидел, развалясь и расставив широко ноги, снова взял слово.

– Он Ид – темная, животная сторона человеческой натуры, противовес Ариэлю как чистому Супер-эго.

– Благодарю вас, профессор Фрейд, – пробормотал доктор Спирпойнт. – Калибан безусловно представляет собой классический противовес Ариэлю, это придает пьесе ее структурную устойчивость. Но вряд ли я соглашусь с тем, что оба они входят в состав нашей человеческой сущности. Калибан, по сути, чудовище…

– Разве? Может, с ним чудовищно обошлись?

Доктор Спирпойнт перевел взгляд на Вайолет, вгляделся в нее. Как и все остальные в классе. Она залилась краской, а сердце заколотилось так, словно в грудной клетке кто‐то бил в барабан.

– Продолжайте, пожалуйста… мисс Льюис, не так ли? Я еще не слышал ни одного вашего… разбора.

Вайолет одернула свою бирюзовую тунику. Все деньги, полученные в подарок на Рождество, она потратила на одежду, подкрепила свое переосмысление высокими сапогами и подолами покороче, и теперь была смущена тем, что выставила всем напоказ свои бледные бедра.

– Ну, Калибан прекрасно жил на своем острове – это ведь был его остров! – пока его не поработили. А теперь все так плохо, что счастье у него только в мечтах: “и плачу я о том, что я проснулся”. Он… он как низший класс, забитый до уровня животных, до того, что способен желать только освобождения. И возможности отомстить.

Вайолет подняла глаза и поймала хищный взгляд парня, который наклонился вперед, упершись локтями в колени, и улыбался.

– Эффектная теория, мисс Льюис, – улыбнулся чуть снисходительно доктор Спирпойнт. – Но, боюсь, что неверная. Злодеи Шекспира часто красноречивы; это не значит, что нам следует отождествлять себя с ними. И Просперо говорит нам, что он пытался выучить Калибана, но тот просвещению не поддался.

– А что еще он может сказать? Ему ведь нужно, чтобы тот колол дрова и приносил воду! – В классе раздался смех, и Вайолет приободрилась. – Да и в любом случае, если его играет хороший актер, конечно, мы будем ему сочувствовать!

– А, так вы видели постановку, где вас тронул какой‐то актер, верно? Что ж, позвольте мне сказать вам, и на самом деле это касается всех, что театральные постановки – легкий способ разобраться с Шекспиром, но заменить текст они не могут. Как насчет того, чтобы рассмотреть язык, который сам Шекспир выбрал, а не те эмоции, которые вызвал актер?

Вайолет только что не затрясло. Вот же болван. Может, они все болваны. Вот что, она напишет эссе о “Буре”, где разложит все так убедительно и без всяких эмоций, что ему придется поставить ей высокую оценку. И выступать будет всякий раз, когда у нее мелькнет хоть какая‐то мысль. Потому что, если уж эта “неверна”, то в любом случае нет ничего железно правильного или неправильного.

– Неплохая теория, умница, – нагнал ее у двери тот парень, что смотрел на нее, улыбаясь. Вайолет снова одернула платье.

– Правда? Спасибо. Но он не слишком заинтересовался…

– Да ну, он просто отстой. Не обращай на него внимания. – Парень посмотрел в пол, затем на нее, и она видела, что это наигранная неуверенность. – Как насчет выпить кофе?

– С удовольствием. – Отозвалась она слишком быстро; это было ужасно.

– Кстати, я Макс.

Провел рукой по копне черных волос и улыбнулся. Коренастый, широкоплечий, с крупными ладонями, он тяготел к энергичным жестам, убирающим лишнее с пути. До кофейни в студсоюзе было недалеко, но по дороге Макса раз пять останавливали переброситься словом весьма занимательные на вид люди.

– Извини, – сказал он вроде серьезно, но с непроницаемой усмешкой после того, как одна вырви глаз рыжая, толкуя о сборе средств для фонда “Свобода от голода”, пялилась на него, ни разу не глянув на Вайолет.

Вайолет изобразила застенчивость. Про себя она планировала уже, как его удержать. Он станет пропуском.

И он стал. К Пасхе Вайолет стала его девушкой, пустила Макса в свою постель в первую ночь после того, как они съехались с каникул на летний семестр. Откровения, которое ей предвещали, не случилось. Но облако общей неопределенности рассеялось, вот это и впрямь было важно. И ролью она обзавелась: девушка Макса.

Так что, вернувшись к занятиям в начале второго курса, она ощутила себя вполне на своем месте, как будто завоевала право на то, чтобы там быть. И если Вайолет вдруг не хотелось высказываться, и такое случалось часто: вокруг полно было тех, кто вроде бы знал обо всем важном намного больше нее, – это не имело значения. И Макс, конечно же, мог высказаться за них обоих.

– Весь вопрос в воспитании…

Голоса мужчин сделались громче, когда она принесла чайник и снова уселась.

– Ну, это дело темное, чувак!

– А, это проблема, но к тому же считать так удобно, когда общество коррумпировано.

– Да… продолжай…

– Правда, удобно, разве не так, если уж природа сама создает некоторых глупыми или бедными или менее… менее способными к достижению – что там ни значит “достижение”, это другой вопрос, – но я о том, что не нужно работать над тем, чтобы выровнять игровое поле, если вину мы можем свалить на природу, – запинаясь, глотая слова, торопился тот, что с кудрями, Джонни.

– А о чем мы вообще здесь говорим? Поконкретней. Приведи-ка примеры.

Макс любил задавать вопросы: требовать, чтобы его убедили, и бросаться камешками в процессе спора.

– Ладно, вот грубый пример. Возьмем расу: ну, мы знаем, что в современной Британии раса может быть фактором прогноза, как кто‐то преуспеет в образовании, сколько он будет зарабатывать, как долго проживет и так далее. Разумеется, нам известно, что это не связано с природой – это не закодировано внутри… в чьей‐нибудь ДНК. Речь о возможностях и… и о предрассудках…

Макс преувеличенно серьезно кивнул, но Вайолет не могла не задаться вопросом, знал ли он – или вот этот Джонни – вообще хоть кого‐нибудь, кто не белый.

– Так что же, предубеждение – это то же, что “воспитание”? – медленно выговорил Макс, в самом деле обдумывая вопрос. – Тоже фактор формирования личности?

– Отчасти так оно и есть, да. Это важное слово для обозначения темной стороны того, что ты получаешь от общества, а не только от своих родителей. – Лощеный парень – как его, Эл? – высказывался ровнее, спокойней, чем его легко возбудимый друг.

– Роль родителей вообще сильно преувеличена, – снова вступил Джонни. – То есть это важно, конечно, но то, каким тебя учат быть, не определяет того, как сложится твоя жизнь, какой вес ты приобретешь в обществе…

– Тут и лежит проблема! Секу, о чем ты. – Макс глубокомысленно кивнул.

– Это касается и классов и… и женщин тоже.

Вайолет заметила, как Джен повернула на это голову. На своем курсе она была одной из четырех женщин, изучавших биологию, а мужчин у них числилось восемь с лишним десятков; к теоретическим построениям представителей сильного пола Джен было не привыкать.

– Итак, мужчины и женщины биологически различаются, да? – продолжил Джонни. – Но к чему сводятся различия в их поведении и восприятии – к биологии или к ожиданиям, которые общество возлагает на них с момента рождения? Предрасположены мы различаться своим поведением, охотники-собиратели и хранительницы домашнего очага? Или это все чушь собачья? – Череда вопросов сопровождалась бурной жестикуляцией.

– На мой взгляд, это, конечно, природа, – начал Макс, принимаясь легонько поглаживать Вайолет пониже спины, и она подивилась, как продуманно выбран для этого момент. – Очевидно, что цвет кожи – это пигмент всего лишь, но женские тела на самом деле устроены по‐другому, для других задач.

– Ага! Их тела – ладно, но их мозг?

– Ну, тоже! Это природа устроила так, что желания женщин поддержаны их биологией. Им хочется играть в куклы, потому что в них вложена необходимость выхаживать малышей. – Джен резко встала, словно ей претит это слышать, и Макс вскинул руки, защищаясь шутливо. – Я же не говорю, что они не могут стать астрофизиками или управлять банком! Могут! Просто, возможно, меньше вероятность, что они этого захотят, потому что в какой‐то момент в планы вмешается желание построить семью, верно?

Он вернул руку на задницу Вайолет. Она заметила, что Эл, проследив за рукой взглядом, быстро отвел глаза.

– Ты имеешь в виду, что природа в принципе встраивает в них заботливость? – спросил Джонни.

– Да! И не вижу в этом никакого противоречия. Женщины в целом более заботливы, они лучше заботятся о вещах… о людях…

– Ну, это сильное обобщение, чувак, – перебил Эл по‐прежнему мягко, но так, будто хотел дистанцироваться от спорщика-друга, подумала Вайолет. – Довольно спорно предполагать, что такое определяет генетика…

– Да перестань ты с ним церемонничать, Эл, это же гребаная чушь, вот что это такое! – Джонни рассмеялся и глубоко затянулся дымом; сигарета для пущей убедительности затрещала. – Мы о том как раз и толкуем, друг мой Макс: шаблонные допущения и дрессировка используется для угнетения целых слоев общества. Что сталось бы с твоими амбициями или твоей верой в свои способности, если бы тебе с детства внушали, что ты годен лишь в уборщицы или няньки?

Эл, который в приверженности Джонни женской эмансипации нимало не сомневался, несколько уже раз являлся свидетелем того, что наскоки того на менее радикальных мужчин делались с тактической целью произвести впечатление на присутствующих женщин. Но не так уж многие прислушивались сейчас к их дискуссии, разве что молчаливая, настороженная Вайолет. Скучно ей, или она под кайфом, или пустышка? Или, находясь в тени Макса, трудно вставить словцо?

Боже милостивый, как он доволен собой, думала Вайолет, в то время как Джонни продолжал просвещать Макса о том, в скольких сферах угнетены женщины.

– Но истинное равенство должно учитывать и биологические различия! – перебил его Макс. – Женщины могут править миром – и при этом по природе своей они более заботливы, чем мы. И в самом деле, разве так не лучше?

– А что бы тебе для начала не спросить об этом свою? – высказал свое разочарование Эл, обращаясь к ковру.

В комнате воцарилось молчание. Вайолет сидела, не шевелясь, глядя на склоненную голову Эла, на его светлые взъерошенные прядки. Рука Макса замерла, зависнув над ее талией. Но тут наступил перелом; дверь в спальню Макса медленно отворилась, и Джен внесла густо утыканный свечками торт.

– С днем рождения тебя… – низким голосом начала она петь, а остальные обернулись на нее и подхватили.

Вайолет с улыбкой опустила голову, пытаясь – безуспешно – прикрыться своими длинными косами.

– Только что пробило полночь! Что означает, что теперь тебе официально двадцать лет, малышка, – сказал Макс, теплой рукой обнимая Вайолет за плечи и притягивая ее к себе, чтобы поцеловать в макушку, – чуть более по‐хозяйски, чем хотелось бы Вайолет в тот момент.

Эл все еще смотрел на нее. Особенная, слегка кривоватая улыбка играла у него на губах..

Вайолет склонила голову набок.

– У меня тоже сегодня день рождения, – дернув плечом, объяснил Эл.

– Не может быть!

Нестройное пение смолкло, и Джен направилась к Вайолет, протягивая ей торт. Вайолет поднялась и, подумав, наклонилась взять Эла за руку. Пальцы у него оказались длинными, теплыми и сухими.

“Мы отлично совпали”, – подумала она, потянув его, чтобы тоже поднялся, и сразу же отпустила.

– Слушайте все, у нас двойной день рождения! – объявила Вайолет с застенчивым удовольствием.

– Что, и у тебя, Эл? Обалдеть! – сказала Джен. – Ну, я думаю, свечек здесь достаточно для обоих.

Эл и Вайолет повернулись к торту друг против друга и задули пламя.

Когда дым от свечек рассеялся, Эл отбросил прядку со лба и глянул на Вайолет. Они встретились глазами. Ее почему‐то казались очень темными и очень яркими сразу. Взгляды сомкнулись, как две половинки магнита, с неминуемым тихим щелчком.

Время снова остановилось, и на этот раз для Вайолет тоже.