Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Хокан Нессер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Мне бы ты понравилась и без всякой пудры.

– Спасибо. Приятно, что у тебя не очень завышенные требования.

– Нужно учиться довольствоваться тем, что есть, – ответил де Брис.

– Мрачное место, – отметила Морено, когда они подъезжали к дому через лес. – Хотя когда-то он, наверное, выглядел лучше.

– Это точно. Здесь никто не жил лет двенадцать-тринадцать. Это накладывает отпечаток… Смотри! Мы успеем расспросить еще одного человека?

– Разве что кратко.

Де Брис сбавил скорость и притормозил рядом с мужчиной, который, согнувшись, обдирал краску с забора.

– Добрый вечер, – поздоровался де Брис через опущенное стекло. – Можно вам задать несколько вопросов?

Мужчина выпрямился:

– Добрый вечер. Пожалуйста. Хорошо постоять хоть немного прямо.

Де Брис и Морено вышли из машины. Как оказалось, Клаус Шермак жил в этом доме всего около года и к тому же был слишком молод, чтобы иметь собственные воспоминания о судебных процессах над Верхавеном. Но посвятить пару минут разговору всегда можно.

– Мы переехали сюда, когда родился третий, – сказал он, жестом показав на сад и дом, где двое мальчишек пытались съехать на педальной машине по пандусу для инвалидной коляски, который вел на крыльцо. – Мы решили, что в городе душновато. А здесь все же свежий воздух…

Морено кивнула:

– Вы не работаете в деревне?

Шермак помотал головой:

– Нет. Я работаю в университете. Занимаюсь историей Средних веков и Византией.

– Мы хотели спросить про Леопольда Верхавена и его дом в лесу, – пояснил де Брис. – Вы его ближайшие соседи, не считая дома напротив вашего…

– Вилкерсоны, правильно. Да, мы поняли, что что-то случилось.

– Случилось, – подтвердил де Брис. – Но вы, наверное, не можете сообщить нам ничего интересного?

Шермак покачал головой:

– Боюсь, что не смогу. Мы были в отпуске, когда он вернулся в прошлом августе… Мы о нем только слышали. А что, собственно, произошло?

– Он погиб. При невыясненных обстоятельствах. И если вы не станете немедленно сообщать об этом в газеты, мы вам будем благодарны.

– Хорошо, не буду, – сказал Шермак. – Даю вам слово.

– Спасибо за помощь. – Де Брис остановил машину у дома Морено на Кеймер Плейн. – Жаль, что у тебя нет времени, мы могли бы немного выпить. Иногда бывает полезно спокойно посидеть и проанализировать впечатления.

– Извини. Обещаю в следующий раз планировать свой день лучше. Кстати, разве ты не женат?

– Есть немного, – признался де Брис.

– Я так и думала. Пока! – Она выскочила из машины. Хлопнула дверью и помахала ему рукой на прощание.

Де Брис немного посидел, глядя ей вслед. «Завтра суббота, – подумал он. – Выходной, черт его подери!»

21

Ван Вейтерен с усмешкой закончил читать аналитический обзор дела о Беатрис из воскресного номера «Алгемейне», выполненный С. П. Якобсом. Он с раздражением нажал на кнопку для вызова медсестры, которая показалась в дверях палаты через полторы минуты.

– Я хочу пива, – сказал Ван Вейтерен.

– Здесь не ресторан, – устало ответила женщина и убрала непослушную прядь с лица.

– Я это заметил. Но дело в том, что доктор Бугенмуттер… или как там его зовут, черт возьми… прописал мне пиво в составе диеты. Это ускоряет процесс заживления. Не возражайте, а принесите мне бутылку.

– Уже за полночь. Может, вам лучше поспать?

– Поспать? – возмутился Ван Вейтерен. – Я расследую преступление. Вы должны быть мне чертовски благодарны. Между прочим, речь идет об убийце двух женщин. А вы теперь мешаете следствию… Ну?

Она со вздохом исчезла, а через пару минут вернулась с бутылкой и стаканом.

– Вот так бы сразу. Хорошая девочка.

Она зевнула:

– Вы сможете налить сами?

– Постараюсь, – пообещал Ван Вейтерен. – Я позвоню, если вдруг промахнусь.

Во время чтения последних четырех-пяти вырезок комиссар предвкушал, как прохладная, бодрящая струя пива потечет по его горлу, но реальность превзошла все его ожидания.

Ван Вейтерен довольно рыгнул. «Божественный напиток, – подумал он. – Теперь посмотрим! Что мы имеем?»

Не так уж много, однако. И в то же время много в количественном отношении. Газеты громко трубили о первом процессе, и это мягко говоря.

До сих пор он прочел только малую толику, но выбор Мюнстера был продуманным и показательным: огромное множество инсинуаций и домыслов по поводу характера Верхавена, довольно подробные записи судебных прений. И все более ясные прогнозы относительно виновности.

Верхавен. Это должен быть Верхавен.

Однако фактов немного. Как он и предполагал, вещественных доказательств – раз-два и обчелся. В сущности, их почти нет. В целом дело основано только на косвенных уликах, но даже их явно недостаточно. Неоспорим тот факт, что, если быть точным, недостает и того и другого.

Никаких конкретных доказательств.

И, собственно, почти никаких косвенных улик, указывающих на Верхавена.

Ничего.

Но его все равно осудили.

«Естественно, в результате законного суда и следствия, – подумал Ван Вейтерен и приложился к бутылке. – Я мог бы отдать часть пива, чтобы только там побывать».

Но, черт возьми, почему его осудили?

Конечно, газеты и общественное мнение оказывали некоторое давление, но не настолько же слаба судебная система.

Нет. Здесь что-то другое, он это чувствовал.

Характер.

Леопольд Верхавен как человек и как личность. Его прошлое. Его поведение в суде. Общественному мнению удалось проникнуть в сознание присяжных и служителей Фемиды. Вот в чем тут дело.

Вот почему его осудили.

Потому что Верхавен был одиночкой. Рассмотрев его через призмы и лупы глазами всех этих журналистов, Ван Вейтерен не мог прийти к другому заключению.

Человек, выпавший далеко за пределы общества, человек, от которого проще всего было отвернуться.

Не такой, как все.

Убийца?

Сделать мысленно этот шаг очень легко, он понял это за долгие годы жизни, а если шаг уже сделан, то ступить обратно совсем не просто.

А роль?

Не здесь ли скрыта вся суть?

Это странное обстоятельство, о котором не поленился написать ни один журналист. Что Верхавену вовсе не претит роль подозреваемого. Наоборот. Кажется, что ему нравится сидеть за решеткой, находясь под пристальным взглядом журналистов. Не то чтобы он зазнался или почувствовал себя королем, но все же: что-то было в его поведении… одинокий и сильный актер в роли трагического героя. Так его воспринимали, а он и хотел казаться таким.

По крайней мере, что-то в этом роде.

Не поэтому ли его осудили?

«Если бы только я был там и мог на него посмотреть, мне бы всё стало ясно», – подумал Ван Вейтерен и допил бутылку.

Сама история внешне казалась и простой, и непостижимой одновременно.

В ту субботу Верхавен вернулся домой около пяти, по свидетельству соседей и его самого. Беатрис дома не было, и на этом всё. Но только по его словам. Никто из соседей не видел их обоих позже в те выходные. Электрик Мольтке оставил Беатрис в субботу в час дня, а Верхавена видели в деревне в воскресенье после шести вечера. Больше ничего. В остальном – никакой информации.

Масса времени. На что угодно. Единственное, что показала судмедэкспертиза, это что Беатрис убили в промежуток с субботы по воскресенье. Ее задушили и изнасиловали. Или, может быть, наоборот. Изнасиловали и задушили. Она была голой; половой акт имел место, но следов спермы не обнаружено.

«Но если, – размышлял Ван Вейтерен, – преступление совершил кто-то другой, то очень даже возможно, что это произошло как раз в эти послеполуденные часы – между часом и пятью. С момента ухода домой Мольтке и до прихода Верхавена».

Или что ее выкрали в это время.

Неопровержимо?

«Еще бы!» – решил он. С грустью глянул на пустую бутылку и перешел к чтению протокола из зала суда.

«День второй. Прокурор Хагендек допрашивает обвиняемого Леопольда Верхавена.

24 мая. 10.30 утра

X.: Вы утверждаете, что невиновны в смерти вашей невесты Беатрис Холден. Это правда?

В.: Да.

X.: Расскажите о ваших отношениях.

В.: Что вы хотите знать?

X.: Например, как вы познакомились.

В.: Мы встретились в центре Линзхаузена. Мы были одноклассниками. Он поехала ко мне домой.

X.: Уже в первую встречу? У вас сразу начались отношения?

В.: Мы знали друг друга давно. Ей был нужен мужчина.

X.: Когда она к вам переехала?

В.: Через неделю.

X.: То есть это было в…

В.: Ноябре шестидесятого года.

X.: И она жила у вас с того времени?

В.: Конечно.

X.: Все время?

В.: Она навещала иногда свою мать и дочь. Один раз ночевала в Ульминге. В остальном да, все время.

X.: Вы обручились?

В.: Нет.

X.: Вы собирались пожениться?

В.: Нет.

X.: Почему?

В.: Мы были вместе не для этого.

X.: Для чего вы были вместе?

(Ответ Верхавена стерли.)

X.: Понимаю. Вы ссорились?

В.: Иногда.

X.: Случалось ли, что вы ругались?

В.: Случалось.

X.: Бывало, что вы били Беатрис?

В.: Ее никто не заставлял это делать. Она была пьяна и в истерике. Потом она вернулась.

X.: Что происходило в течение следующей недели? Вы ее били еще?

В.: Нет, насколько я помню.

X.: Насколько вы помните?

В.: Да.

X.: Как такое можно забыть?

В.: Я не знаю.

X.: Что вы делали в субботу, шестого апреля, когда вернулись домой?

В.: Приготовил еду. Поел.

X.: Ничего больше?

В.: Ходил к курам.

X.: Где была Беатрис, когда вы вернулись?

В.: Не знаю.

X.: Что вы хотите этим сказать?

В.: Что я не знаю.

X.: Ей не следовало быть дома?

В.: Наверное, следовало.

X.: Вы что-нибудь планировали на этот день?

В.: Нет.

X.: Она не собиралась куда-то поехать?

В.: Нет.

X.: Навестить мать и дочь, например?

В.: Нет.

X.: Вы не удивились, что ее нет дома?

В.: Не особенно.

X.: Почему?

В.: Я обычно ничему не удивляюсь.

X.: Расскажите, что было дальше в эти выходные.

В.: Ничего особенного.

X.: Что вы делали?

В.: Был дома. Смотрел телевизор. Спал.

X.: И вам не было интересно, где ваша невеста?

В.: Нет.

X.: Почему?

В.: Они приходят и уходят.

X.: Кто?

В.: Женщины. Они приходят и уходят.

X.: Расскажите, чем вы занимались в воскресенье.

В.: Я был дома. Ничего особенного не делал. Занимался курами.

X.: Что вы думали о местонахождении Беатрис?

В.: Не знаю.

X.: А может быть, вы знали, где она?

В.: Нет.

X.: Может, вы знали, что она убита и лежит в лесу в километре от дома?

В.: Нет.

X.: Вы этим не интересовались не потому ли, что убили ее?

В.: Я ее не убивал.

X.: Но вы не скучали по ней?

В.: Нет.

X.: Вы не искали ее у матери, например?

В.: Нет.

X.: У вас есть телефон, господин Верхавен?

В.: Нет.

X.: То есть вы совсем не беспокоились о Беатрис?

В.: Нет.

X.: А на следующей неделе? Вы по-прежнему не скучали по ней?

В.: Нет.

X.: Вы не спрашивали себя, куда она могла деться?

В.: Нет.

X.: Вам нравилось ее отсутствие?

(Верхавен не ответил.)

X.: Я повторяю вопрос: вам нравилось ее отсутствие?

В.: Может, поначалу.

X.: У вашей невесты была в то время работа?

В.: Именно тогда – нет.

X.: А где она вообще работала?

В.: У Кауница. Продавала растения в Линзхаузене. Но только иногда.

X.: Когда вы заявили в полицию о пропаже Беатрис Холден?

В.: Во вторник, шестнадцатого апреля.

X.: Где?

В.: В Маардаме, конечно.

X.: Почему вы это сделали именно в тот день? Если вы не волновались?

В.: Просто пришло в голову. Когда я проезжал мимо здания полиции.

X.: Значит, вы по-прежнему не думали, что с ней что-то случилось?

В.: Нет, почему бы мне об этом думать?

X.: Вам не кажется, что это было бы естественно?

В.: Нет. Она обычно справлялась.

X.: Но не в этот раз.

В.: Но не в этот раз.

X.: Как вы узнали, что ее нашли мертвой?

В.: Полицейские приехали и рассказали мне.

X.: Как вы на это отреагировали?

В.: Я расстроился.

X.: Расстроились? Обер-констебль Вейс утверждает, что вы вообще никак не отреагировали. Что вы поблагодарили его и попросили уйти.

В.: А я должен был расплакаться у него на плече? Я обычно не перекладываю свои проблемы на других.

X.: Вам не кажется, что вы вели себя странно после исчезновения Беатрис?

В.: Нет, не кажется.

X.: Вы понимаете, что другие могут так считать?

В.: Мне не важно, что думают другие. Пусть думают что хотят.

X.: Вот как. И вы абсолютно уверены в том, что не убивали вашу невесту?

В.: Да. Это не я.

X.: Вы бывали в той части леса, где нашли убитую?

В.: Обычно нет.

X.: Вы там были когда-нибудь?

В.: Возможно.

X.: Но не в те выходные, когда она пропала?

В.: Нет.

X.: Что вы думаете о ее смерти, господин Верхавен?

В.: Ничего.

X.: Но что-то ведь вы должны думать?

В.: Это мужчина. Какой-нибудь психопат, которому не найти женщину.

X.: Вы себя таковым не считаете?

В.: У меня нет трудностей с женщинами.

X.: Спасибо. Господин судья, на данный момент у меня больше нет вопросов к подсудимому».

Ван Вейтерен убрал кипу бумаг в тумбочку.

Времени почти час. «Надо поспать», – промелькнула в голове мысль.

«Верхавен?» – промелькнула следом другая.

Черт возьми, почему он не присутствовал на суде! Если бы только он посвятил пару часов истории с Марлен, тем более что он немного участвовал в следственной работе… Может быть, достаточно было бы один раз посмотреть ему в глаза.

Всего несколько минут у камеры предварительного заключения – и он бы знал.

Знал бы, стоит ли это гложущее подозрение хоть чего-то. Имеет ли оно право на существование, или Верхавен просто тот примитивный насильник и убийца, за которого его выдают.

То есть виновен или невиновен?

Невозможно определить. Как тогда, так и сейчас.

Но, так или иначе, факт остается фактом: кто-то ждал его из тюрьмы.

Кто-то его убил и расчленил тело. Кто-то хотел, чтобы его не смогли опознать. Похоже, что убийца преследовал эту цель.

И наконец, у кого-то должен быть мотив.

Какой?

И этот вопрос без ответа. И даже без всякого намека на ответ.

Он выключил лампу. Закрыл глаза и неожиданно для себя подумал о Джесс и близнецах. Думал он о них по-французски.

Удивительно, на что способен мой мозг в такой поздний час…

Хотя их послеобеденный визит не остался незамеченным.

Одно разбитое оконное стекло, один порезанный палец, сломанный штатив для капельницы и еще кое-какой мелкий ущерб. Улыбки персонала становились все более натянутыми по мере того, как шло время и близнецы вели себя всё шумнее, а инциденты следовали один за другим.

«Дьявол, как она это выдерживает? – подумал он, позволив себе в темноте слабо улыбнуться. – Видимо, ей перепало кое-что от силы духа ее отца.

Sans doute, oui[5]5
  Без сомнений, да (фр.).


[Закрыть]».

22

– Реквием Госсека? – переспросил темноволосый юноша и поднял очки на лоб. – Вы сказали «реквием Госсека»?

– Да, – подтвердил Мюнстер. – Разве такого нет?

– Есть, конечно. – Он кивнул, старательно листая папку. – Его просто нет у нас. Есть одна запись в исполнении Хора французского радио пятьдесят девятого года, кажется… но не на компакт-диске. Наверное, вам лучше спросить в магазине Лауденера.

– Лауденера?

– Да, в центре на Карлплац. Если у них нет, то можно поискать у антикваров. Пластинку выпустила студия «Вертик».

– Большое спасибо. – Мюнстер вышел из магазина.

На улице он взглянул на часы и понял, что вряд ли успеет зайти в магазин на Карлплац. Встреча с судьей Хейдельблумом была назначена на шесть, и что-то ему подсказывало, что старый законник не простит опоздания.

«Хотелось бы, чтобы комиссар удовольствовался Бахом или Моцартом, – подумал он, садясь в машину. – Какого черта ему в больнице слушать эти древние похоронные марши?»

Мюнстер остановился на Гайдерстраатт в районе Воосхейм, но довольно далеко от дома Хейдельблума. «И уж точно судья не одобрит, если я приду раньше», – подумал он и решил, что может позволить себе совершить прогулку по фешенебельному кварталу, где раньше ему никогда не приходилось бывать.

Просто для этого не было повода. Если в Воосхейме и существовала преступность, то на более высоком, можно сказать изысканном, уровне, и простому интенданту криминальной полиции там совершенно нечего было делать.

Построенные в конце прошлого или в начале этого века дома тянулись вдоль западного края городского лесопарка; многие из довольно щедро нарезанных участков граничили прямо с лесом, и их владельцы, даже не выезжая из города, могли наслаждаться природой. В целом, домов было не больше шестидесяти – семидесяти, теперь, конечно, на одном таком участке уместились бы три-четыре современных здания. Мюнстеру было известно, кого эти цветущие изгороди и увенчанные медной ковкой стены скрывают от посторонних глаз. Здесь жили сливки общества. Вышедшие на пенсию главные врачи и профессура, старые генералы, бывшие министры и бизнесмены прежнего поколения. Может быть, какой-нибудь дворянский род, уставший от собственного поместья и жизни в деревне. Ясно было и то, что средний возраст здешних жителей приближался скорее к ста, чем к пятидесяти годам. И в этом отношении судья Хейдельблум не был исключением.

«Вымирающая раса, – думал Мюнстер, проходя по благоухающей жасмином улице, когда вдруг услышал за одной из изгородей детский смех и плеск воды. – Скорее правнуки, чем внуки», – решил он.

Ну да, часть домов, наверное, перешла кому-то по наследству.

Он подошел к резиденции Хейдельблума и позвонил в колокол у ворот. Через некоторое время послышалось шуршание гравия, и показалась служанка в черной юбке и блузке, фартуке и белом чепчике.

– Да?

– Интендант криминальной полиции Мюнстер. У меня назначена встреча с господином судебным советником.

– Пожалуйста, следуйте за мной. – Она открыла калитку.

Служанка была полновата и с красивыми рыжими волосами. На взгляд Мюнстера, ей можно было дать не больше девятнадцати-двадцати лет.

Как забавно устроена жизнь!

Судья Хейдельблум принял его в библиотеке. Сквозь открытые стеклянные двери в сад были видны газон и фруктовые деревья, и контраст между улицей и домом казался резким до пародии. За окном – зеленеющая распускающаяся жизнь, ароматы трав и пение птиц; внутри дома – темный дуб, кожа, камчатная ткань и старые книги. А также довольно резкий запах темно-зеленых сигар; одна из них и сейчас дымилась в гранатового цвета порфировой пепельнице, которая стояла перед Хейдельблумом на столе.

Мюнстеру показалось, что и внешне, и запахом они немного напоминают те тонкие сигары, которые курил комиссар.

Ему предложили сесть в кожаное кресло в классическом английском стиле, очевидно придвинутое к столу специально для этого случая, и когда Мюнстер в него опустился, то обнаружил, что лысый птичий череп старого судьи возвышается на полметра над его головой.

Разумеется, неслучайно.

– Спасибо за то, что согласились принять меня и позволили задать вам несколько вопросов, – начал он.

Хейдельблум кивнул. На самом деле он очень неохотно согласился на эту встречу, и то только тогда, когда вмешались с уговорами Хиллер и Ван Вейтерен.

«У него не все в порядке с головой, – предупредил комиссар. – По крайней мере, время от времени точно, поэтому спрашивай осторожно».

– Ситуация такова, – продолжил Мюнстер, – что для нас очень ценно ваше мнение. Вряд ли найдется кто-то, кто лучше вас владеет информацией по делу Леопольда Верхавена.

– Совершенно верно, – согласился Хейдельблум, протягивая руку за сигарой.

– Вы слышали, что его нашли мертвым?

– Да, начальник полиции мне сообщил.

– Честно говоря, мы оказались в тупике, подыскивая мотив, – продолжил Мюнстер. – Одна из теорий, которой мы придерживаемся, заключается в возможной связи этого убийства с делами об убийствах Беатрис и Марлен.

– Каким образом? – спросил Хейдельблум неожиданно резким голосом.

– Мы не знаем.

Повисла пауза. Хейдельблум затянулся и положил сигару обратно в пепельницу. Мюнстер выпил немного содовой из стоящего рядом стакана. Комиссар посоветовал ему не раздражать старого судью и дать достаточно времени на обдумывание и воспоминания. Бесполезно устраивать перекрестный допрос восьмидесятидвухлетнему старику.

– Это было последнее дело в моей практике, – объяснил Хейдельблум и откашлялся. – То есть дело о Марлен. Хм… Самое последнее…

В его голосе появилась стыдливая нотка… или это Мюнстеру только показалось?

– Я понимаю.

– Хм… – повторил Хейдельблум.

– Нам очень интересно услышать ваше мнение о нем.

Хейдельблум поднял руку к воротнику рубашки и указательным и средним пальцами слегка ослабил узел темно-синего платка.

– Я стар, – сообщил он. – Мне осталось жить всего одно лето, в лучшем случае два… – Он замолчал, как будто нащупывая нить.

Мюнстер поднял глаза и посмотрел на темные ряды переплетов за его спиной. Интересно, сколько из этих книг он прочел? И сколько из этого он помнит?

– Меня это уже не волнует.

– Что вас не волнует?

– Леопольд Верхавен. Вы слишком молоды, чтобы понять. Это было мучительно… Обе эти проклятые истории. Мне хотелось избежать хотя бы второго дела, но в то же время нехорошо было бы свалить его на какого-нибудь другого беднягу. Еще я надеялся, что оно расставит точки над «i»… Избавит меня от сомнений, которые оставались после первого трибунала.

– Трибунала?

– Называйте это как хотите. В любом случае, это треклятая история, и не цитируйте меня.

– Я не журналист.

– Да, конечно. – Хейдельблум взял сигару.

– Вы хотите сказать, что считаете Верхавена невиновным?

Хейдельблум покачал головой:

– Нет, черт возьми. Я ни разу не осудил человека, не считая его виновным. Ни разу в жизни! Но он был… загадкой. Да, загадкой. И это вам тоже не понять, для этого нужно было находиться там и видеть его. Парень был загадочен с головы до ног. Я проработал с молотком в руке больше тридцати лет и многое повидал, но никогда не видел никого похожего на Леопольда Верхавена. Никого.

– Пожалуйста, расскажите об этом.

– Хм, ну да… вам это не понять. Удивительно, что он прошел психиатрическую экспертизу. Если бы у него нашли психические отклонения, это бы что-то объяснило, но об этом не было и речи.

– А что именно было в нем необычного? – спросил Мюнстер.

Хейдельблум задумался.

– Многое. Например, его не волновал исход дела. Я долго размышлял над этим – и уверен, что Леопольду Верхавену было совершенно безразлично, оправдают его или нет. Абсолютно безразлично.

– Довольно странно, – согласился Мюнстер.

– Конечно странно, черт возьми. Я о том и говорю.

– У меня сложилось впечатление, что ему нравилось быть обвиняемым, – сказал Мюнстер.

– Без сомнения. Он явно наслаждался тем, что сидел, как паук, в центре сети правосудия… Неоспоримо в главной роли. Естественно, он это не демонстрировал, но я-то видел. Ему хотелось быть в центре внимания, и он это получил…

– Неужели ему это нравилось настолько, что он был готов даже сесть за решетку на двенадцать лет… вдобавок еще и два раза?

Хейдельблум вздохнул:

– Хм… в том-то и вопрос.

Мюнстер немного помолчал; из сада доносился звук льющейся из распылителя воды.

– Когда он услышал приговор, черт меня побери, мне показалось, что по его губам скользнула улыбка. Оба раза. Что вы на это скажете?

– Как обстояло дело с доказательствами вины? – осторожно спросил Мюнстер.

– Слабо, – ответил Хейдельблум. – Но, на мой взгляд, их было достаточно. Я приговаривал людей и при меньшем количестве улик.

– На двенадцать лет?

Хейдельблум не ответил.

– Во второй раз та же история? – спросил Мюнстер.

Хейдельблум пожал плечами:

– В той или иной степени. Оба раза только косвенные улики. Сильные прокуроры, Хагендек и Кислинг. Защитники выполняли свои обязанности, но не более того. В истории с Марлен доказательств нашли побольше. Много свидетелей, совпадения, информация о встречах, времени, о том о сем… реконструкция событий. Фактически просто мозаика. В первый раз опереться было практически не на что.

– И все же его осудили. Разве это не странно? – спросил Мюнстер и в то же время подумал, что это очень смело с его стороны.

Но Хейдельблум, казалось, не заметил его осторожной провокации. Согнувшись, он сидел за столом и смотрел в сад, погруженный в свои мысли. Так прошло полминуты.

– Двое хотели его освободить, – сообщил он вдруг.

– Простите?

– Фрау Панева и фабрикант хотели его отпустить… двое из пяти присяжных, но мы их уговорили.

– Вот как? На каком из процессов?

Но Хейдельблум на вопрос не ответил.

– Нужно отвечать за свои действия, – сказал он и нервно почесал висок и щеку. – Именно это некоторые никак не хотят понять.

– И никто не воздержался?

– Я никогда этого не допускал при вынесении приговора, – ответил Хейдельблум. – Решение суда должно быть единогласным. Особенно по делу об убийстве.

Мюнстер кивнул. «Очень понятная точка зрения», – подумал он. Интересно бы это выглядело, если бы Верхавена осудили на двенадцать лет тюремного заключения с соотношением голосов два к трем. Вряд ли бы это подняло авторитет судебной системы в целом.

– А были другие подозреваемые?

– Нет, – ответил Хейдельблум. – Это бы в корне изменило ситуацию.

– Каким образом?

Он, казалось, не услышал вопроса.

«Или он просто-напросто игнорирует то, что не хочет слышать», – подумал Мюнстер и решил попробовать надавить на старого судью еще немного. Видимо, надо ковать железо, пока оно не остыло окончательно. На долгий разговор в любом случае не стоило рассчитывать.

– Значит, на данный момент можно предположить возможность того, что Верхавен на самом деле был невиновен?

Снова воцарилась тишина. Потом Хейдельблум глубоко вздохнул, и Мюнстеру показалось, что свой ответ он сформулировал заранее… и даже задолго до этой встречи, намного раньше, чем могла зайти речь о посещении полиции. Резюме… последнее, хорошо взвешенное высказывание относительно дела Леопольда Верхавена.

– Я думал, что он убийца. Когда нет отпечатков пальцев, нужно определиться. В этом задача ведомства. Я по-прежнему думаю, что Верхавен виновен. В обоих убийствах. Однако я скажу неправду, если буду утверждать, что я в этом уверен. Прошло так много времени, и я настолько близок к могиле, что не боюсь теперь это сказать. Я не знаю… я не знаю, действительно ли Леопольд Верхавен убил Беатрис Холден и Марлен Нитш. Но я думаю, что это сделал он. – Хейдельблум сделал небольшую паузу, взял из порфировой пепельницы остаток сигары и снова посмотрел через открытые двери в сад. – И я надеюсь, что это он, потому что если это не так, то выходит, что Верхавен ни за что ни про что просидел в тюрьме почти четверть века, а настоящий убийца гуляет на свободе.

В его голосе слышалась сильная усталость, но Мюнстеру все же удалось задать последний вопрос:

– Вы исходите из того, что мы имеем дело с одним и тем же убийцей в обоих случаях?

– Да, – ответил Хейдельблум. – В этом я достаточно твердо уверен.

– В таком случае, – резюмировал Мюнстер, – я бы сказал, что человек, с которым мы имеем дело, убийца не дважды, а трижды.

Но судья Хейдельблум уже потерял интерес к разговору, и Мюнстер понял, что пора оставить его в покое.

Когда дети наконец улеглись спать и они с женой сели пить на кухне вечерний чай, Мюнстер достал две фотографии Верхавена: одна – сделанная на каких-то спортивных соревнованиях до допингового скандала, а вторая – снятая пару лет спустя, в конце апреля шестьдесят второго года, когда двое полицейских вели его в камеру предварительного заключения.

На обеих фотографиях свет сбоку падал на лицо Верхавена, а он спокойно, слегка прищурившись, смотрел прямо в камеру. На губах намек на улыбку. Какая-то насмешливая серьезность.

– Что бы ты сказала об этом человеке? – спросил он жену. – Ты умеешь читать по лицам?

Синн положила фотографии на стол и присмотрелась:

– Кто это? Он мне почему-то кажется знакомым. Это актер, так ведь?

– Как тебе сказать… не знаю. Хотя да, вообще-то ты права. Наверное, его действительно можно назвать актером.