Текст книги "После развода густеет запах роз"

Автор книги: Хлоя Минт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 7

Глава 7

Глава 7

Тамара.

Я смотрела на дорогу, убегающую под колёса, и слушала, как урчит мотор. Фургон мягко покачивался на ухабах, вибрация от сиденья отдавала в спину. Я покосилась на руки садовника, лежащие на руле: крупные, загорелые, с едва заметными царапинами от веток. Он вёл машину спокойно, но я видела, как напряжена его шея, мужчина старается не смотреть в мою сторону.

Молчание висело между нами, как густой летний зной. Оно было не враждебным, но полным недосказанности. Я вспоминала вчерашний вечер: его слова, прозвучавшие так, будто он обжёгся о них сам, и то, как он сбежал, опрокинув стул. Это было почти трогательно. Но я слишком хорошо знала, чем заканчиваются такие истории, где женщина старше, а мужчина младше. Я не хотела быть ни чьим-то мимолётным увлечением, ни, упаси боже, объектом жалости.

– Пётр, – начала я, не поворачивая головы.

Он вздрогнул, пальцы сжались на руле, и в ту же секунду фургон огласил окрестности оглушительным, пронзительным клаксоном. Я вздрогнула, зажмурившись на мгновение, а он, выругавшись сквозь зубы, поспешно убрал руку.

– Простите, – выдохнул мужчина, краснея кончиками ушей. – Случайно. Нервное.

Я тихо вздохнула, приходя в себя. Сердце колотилось, но отчего-то этот нелепый звук снял часть напряжения, и я даже улыбнулась уголками губ.

– Вчерашний разговор, – продолжила, стараясь говорить мягко, но твёрдо. – Я признательна за твои слова, правда. Но лучше тебе дальше не лезть.

Он резко повернул голову, я впервые за весь день встретила его взгляд – удивлённый, почти растерянный. Брови сошлись на переносице, а губы приоткрылись, будто он хотел возразить, но не находил слов. Я поспешила отвернуться, уставившись в окно, за которым проплывали заборы и кусты, размытые скоростью.

– Я довольно стара для тебя, – добавила с лёгкой, грустной усмешкой. – Уверена, ты ещё сможешь найти кого-то своего возраста. Молодую, красивую, без багажа в виде бывшего мужа и разорённого гнезда.

Последние слова произнесла уже тише, почти про себя, но в тишине салона они прозвучали отчётливо. Пётр молчал. Я чувствовала, как его взгляд всё ещё обжигает мне висок, но не решалась обернуться. Мне вдруг стало невыносимо жарко, и я потянулась к ручке окна, чтобы впустить немного воздуха.

– Тамара, – позвал он негромко. – Посмотрите на меня.

Я замерла, не в силах пошевелиться. В его тоне не было ни обиды, ни насмешки – только спокойная, почти осязаемая твёрдость. Я медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, повернула голову.

Его серые глаза смотрели на меня в упор. В них было не упрямство, а что-то взрослое, твёрдое, что я не ожидала увидеть.

– Вы не старая, – сказал он, чётко выговаривая каждое слово. – Вы самая очаровательная женщина из всех, кого я встречал. И не вам решать, кто мне подходит.

Внутри всё сжалось. Я хотела возразить, отшутиться, но не смогла. Вместо этого лишь покачала головой и отвернулась к окну, чувствуя, как предательски дрожат пальцы на коленях. Мотор снова заурчал ровнее, фургон качнулся на повороте, а я так и не произнесла больше ни слова до самой остановки.

Глава 8

Глава 8

Глава 8

Тамара.

Я вышла из магазина, щурясь от яркого солнца. Пакет с продуктами оттягивал руку, но на душе было странно пусто и в то же время легко, как после грозы. Внутри магазина я на какое-то время забылась: выбирала помидоры, придирчиво ощупывая каждый, спорила сама с собой о твороге и сметане.

Я подняла голову, намереваясь пройти к автобусной остановке, которую заметила ещё из окна фургона. И тут же остановилась.

Пётр стоял у своего зелёного фургона, облокотившись на капот, и смотрел на меня. Он не уехал. Хотя я была уверена, что после моих слов о том, что ему «лучше не лезть», он просто уедет по своим делам. Что он там говорил? Ему нужен был инструмент. Но, судя по всему, никакого инструмента он так и не купил.

Я медленно подошла, стараясь держать спину ровно. Внутри же всё дрожало, как у девчонки, которую вызвали к доске.

– Ты... вы не уехали? – спросила я, запнувшись на этом дурацком «ты/вы».

Он выпрямился, засунул руки в карманы лёгких рабочих брюк и качнул головой.

– Я ждал. Решил, что будет не по-людски бросать вас с пакетами на остановке. Мало ли, автобус не придёт.

Перевела взгляд на остановку: пустая, с покосившейся вывеской, она и правда не внушала доверия. Рядом, на ржавом расписании, едва угадывались цифры. Я вздохнула и снова посмотрела на Петра. В его лице было что-то упрямое, но без наглости. Скорее, решимость человека, который не привык бросать начатое.

– Я думала, ты захочешь побыть один после... всего, – сказала я, не глядя ему в глаза.

– Я и так большую часть времени один, – пожал он плечами, в голосе его послышалась лёгкая усмешка. – Ещё немного одиночества мне не поможет.

Не нашлась, что ответить. Стояла, сжимая пакет, и чувствовала, как солнце припекает затылок, а воздух между нами снова накаляется. От того, что мне, вопреки всем моим же словам, была приятна его компания.

– Ладно, – сказала я наконец, решившись. – Подвези.

~***~

Мы подъезжали к даче, когда я вдруг заметила, что с калиткой что-то не так. Она висела криво, словно её с силой дёрнули снаружи, и одна петля теперь торчала из дерева, задрав ржавые края. Сердце упало, не дожидаясь полной остановки, открыла дверцу, едва не споткнувшись о подножку.

Пётр что-то сказал мне вслед, но я уже шла к калитке, чувствуя, как под ногами хрустит гравий. На земле валялись разбитые яйца – десятки брызг, растёкшихся по пыли, перемешанных с осколками скорлупы и желтками. А на заборе, пришпиленная гвоздём, белела записка. Я сразу узнала этот почерк – резкий, с манерной петлёй на букве «Т», которую Виктор выводил, подписывая свои победные контракты:

«С новосельем, дорогая».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Не страх. Нет, страх был бы слишком простым и понятным. Это была ярость – ледяная, отрезвляющая, смешанная с отвращением и горечью. Он снова влез в мою жизнь. Ему нужно было показать, что он держит руку на пульсе, что моя дача – это не убежище, а клетка, где он в любой момент может перевернуть миску.

Пётр подошёл сзади, остановился в паре шагов. Мужчина ещё не видел, что там написано, но, кажется, уже всё понял.

– Это кто-то из местных? – спросил он негромко, в голосе его звенела сдерживаемая злость. – Может, хулиганьё… Я могу поговорить с участковым, у меня есть знакомый.

Я медленно сняла записку с гвоздя, смяла её в ладони, не глядя на Петра.

– Не надо, – ответила сухо. – Это не хулиганы. Это мой бывший муж. Он так... поздравляет меня с новосельем.

Пётр сделал шаг ко мне, но я подняла руку, останавливая его.

– Тебе лучше поехать домой, – сказала, наконец оборачиваясь. Я заставила себя улыбнуться, хотя губы дрожали. – Я разберусь сама. Это моя война.

Он смотрел на меня, в его серых глазах было столько упрямства, что у меня на миг перехватило дыхание. Пётр явно не собирался уезжать. Но я не могла втягивать его в это.

– Тамара... – начал он, но я мотнула головой.

– Пожалуйста, Пётр. Поезжай.

Несколько долгих секунд мы стояли друг напротив друга, воздух между нами был натянут, как струна. Потом он шумно выдохнул, сжал кулаки и, не сказав больше ни слова, направился к фургону. Я стояла, пока машина не скрылась за поворотом, и только тогда позволила себе опустить плечи.

Глава 9

Глава 9

Глава 9

Тамара.

В доме было тихо. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и на мгновение прикрыла глаза. В кулаке всё ещё была зажата смятая записка, края её впивались в ладонь, но я не разжимала пальцев, будто это был единственный якорь, удерживающий меня на плаву.

Потом открыла глаза, оттолкнулась от двери и прошла на кухню. Там, на столе, стоял вчерашний подсвечник с оплывшей свечой. Я чиркнула спичкой, подожгла фитиль, и по стенам заметались длинные, нервные тени. Телефон лежал тут же, экран тускло мерцал, показывая одну палочку сети. Но мне хватало и одной.

Я набрала номер по памяти. Гудки шли долго, с каждым из них всё сильнее сжимала край стола свободной рукой. Наконец в трубке щёлкнуло, и раздался мужской голос:

– Тамара. Решила поздравить меня с первым днём твоей новой жизни?

Я медленно выдохнула, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Виктор, что ты себе позволяешь? Разбитые яйца у моей калитки? Записка? Ты совсем рехнулся?

Он рассмеялся.

– О, это была лишь маленькая дружеская шутка. Ты же у нас теперь утончённая, творческая натура. Решил поддержать твой новый образ. Сюрприз удался?

– Ты болен, – холодно проговорила в трубку. – Тебе лечиться надо, а не по ночам у чужой калитки яйца швырять.

– Это моя калитка, – отрезал он, в его голосе впервые прорезался металл. – Как и всё, что на этом участке. Я оплатил этот дом, этот забор, эту землю. Ты лишь пожила в моих декорациях, Тамара. И если думаешь, что я позволю тебе изображать из себя свободную женщину на моей территории, то сильно ошибаешься.

Я смотрела на огонёк свечи, он расплывался перед глазами. Внутри всё кипело, но я заставила себя говорить ровно, почти скучающе:

– Юридически дом оформлен на меня. Ты сам настоял когда-то, помнишь? Так что утрись, дорогой. И держи свои дешёвые театральные выходки при себе. Твои яйца – в прямом и переносном смысле – меня не тронут.

– Это только начало, – прорычал он. – Я сказал тебе в кабинете: худший сценарий. И я не шутил. Ты ещё вспомнишь этот разговор, когда останешься без всего. Без дома, без денег. Ползать будешь.

Я усмехнулась, хотя сердце билось, подобно дикой птице в клетке.

– Посмотрим, кто первый приползёт, Виктор. А пока советую запастись валерьянкой. И не подходи больше к моей калитке. Следующий раз вызову полицию.

– Ты? Полицию? – он расхохотался, но в этом смехе послышалась фальшивая нотка. – Наивная дура.

– Возможно, – ответила я спокойно. – Но даже наивная дура знает, куда писать заявление. Всего доброго, Виктор. Не кашляй.

Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа. Пальцы дрожали так, что телефон едва не выскользнул из рук. Я положила его на стол, упёрлась ладонями в столешницу и низко опустила голову. Дыхание сбилось, но слёз не было. Только холодная, чистая ярость, которая, как ни странно, придавала сил.

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Пётр.

Уснул только под утро, и то провалился в какую-то мутную дрёму, из которой меня выдернул солнечный луч, бьющий прямо в лицо. Поднялся с головой тяжёлой, как после попойки, хотя не пил ни капли. На кухне, по привычке, нашарил хлеб, отрезал ломоть, взял маслёнку. В голове всё ещё крутилось вчерашнее: её профиль в окне фургона, упрямый подбородок, эти слова – «я довольно стара для тебя». Ага, как же. Старая. Она, может, единственная, кто видит меня насквозь, а я повёл себя как сопляк.

Я так задумался, что не сразу заметил, как рука с ножом ушла в сторону. Масло легло не на хлеб, а на край аквариума, что стоял на столе у окна. Рыжий петушок по имени Сенька испуганно метнулся в сторону, раскинув плавники, словно веер. Я замер, глядя на жирный жёлтый мазок, растёкшийся по стеклу.

– Чёрт... – пробормотал я, хватая тряпку. – Прости, Сенька. Задумался.

Петушок обиженно завис у самого дна, раздувая жабры. Он всегда был с характером. Я осторожно вытер пятно, стараясь не поцарапать стекло, и в этот момент зазвонил телефон. Не глядя на экран, я ткнул пальцем в зелёную кнопку и прижал трубку к уху.

– Алло, – буркнул, всё ещё думая о том, что аквариум надо бы переставить от греха подальше.

– Пётр? Это Тамара.

Я замер с тряпкой в руке. Сердце подпрыгнуло и ухнуло в пятки.

– Да, – выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком радостно. – Слушаю.

– У меня есть для тебя ещё работа, – деловито произнесла женщина. – У колодца разрослось что-то. Не похоже на сорняки, но я не уверена. Мне нужно, чтобы ты взглянул. Если это что-то ценное, пусть останется. Если нет – уберём.

Я молчал, переваривая. Она звонит. Значит, не злится. Или делает вид, что не злится. Но главное – ей нужен я. Не кто-то другой.

– Конечно, – ответил я, отбрасывая тряпку в раковину. – Буду через полчаса. Или раньше.

– Хорошо, – сказала она, помолчала. – И, Пётр...

– Да?

– Не надо было вчера уезжать.

Я закрыл глаза. Внутри всё сжалось. Она понимала. Всегда понимала. И от этого было только тяжелее.

– Я больше не уеду, – сказал я негромко. – Если вы не прогоните.

Тишина в трубке затянулась. Я слышал её дыхание – лёгкое, сбивчивое. Потом она тихо ответила:

– Приезжай.

И от этого одного слова мне вдруг стало так легко, будто кто-то открыл окно в затхлой комнате. Я отложил телефон, бросил взгляд на аквариум, где Сенька всё ещё сверлил меня недовольным взглядом, и усмехнулся.

– Вот так, брат, – сказал я, натягивая рубашку. – Похоже, нас с тобой приручают.

~***~

У колодца и правда что-то разрослось – густое, колючее, с тёмными, будто обветренными побегами, которые топорщились во все стороны, цепляясь за старые доски сруба. Я остановился в паре шагов, присел на корточки, раздвинул листья, стараясь не поцарапаться. И тут же сердце пропустило удар.

Это были розы. Не дикий шиповник, не сорняк, а настоящие, сортовые кусты, одичавшие от времени, но всё ещё цепко державшиеся за землю, как старики за скамейку у дома. Я узнал этот сорт: тяжёлые, бархатистые бутоны, что когда-то были тёмно-алыми, а теперь казались почти чёрными от пыли. Но листья, если присмотреться, были здоровыми, плотными, с восковым блеском, и это значило, что куст ещё можно спасти.

– Ну и ну, – пробормотал я, поднимаясь и отряхивая ладони. – Вот так сюрприз.

Тамара стояла чуть поодаль, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на меня с тем же выжидающим выражением, что и вчера, у калитки. На ней было лёгкое светлое платье с мелким рисунком, волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выбились чёрные кудри. Она выглядела уставшей, но собранной. И бесконечно красивой.

– Это розы, – сказал я, кивая на заросли. – Хороший старый сорт. Скорее всего, ваша бабушка сажала. Или кто-то, кто любил этот сад по-настоящему.

Она медленно подошла ближе, присела рядом, и я почувствовал тонкий, едва уловимый запах её духов – тёплый, с горчинкой, как дорогой чай. Она протянула руку, осторожно коснулась бутона, и тот, тронутый её пальцами, словно вздрогнул, осыпав пыльцу на её ладонь.

Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. В этом лице, в этой осторожной нежности, с которой она касалась старого куста, было столько настоящего, что у меня перехватило дыхание.

– Я оживлю их, – сказал, не подумав. – Обрежу, подкормлю, полью. Они зацветут. Обещаю.

Тамара подняла на меня взгляд, в её светлых глазах блеснула тёплая искра.

– Правда? – спросила она, голос её дрогнул.

– Правда, – ответил я твёрдо. – Ради вас – зацветут.

Мы замерли друг напротив друга, и воздух между нами снова стал густым, почти осязаемым.

Глава 11

Глава 11

Глава 11

Пётр.

Я возился с розами до самого полудня. Обрезал сухие плети, осторожно разрыхлил слежавшуюся землю вокруг корней, вытащил сорняки, которые подбирались к кустам, как воры. Работал молча, сосредоточенно, иногда бросая взгляд в сторону дома, где за лёгкой занавеской мелькала тень Тамары. Она то появлялась на веранде, то снова исчезала, и я ловил себя на том, что жду этих её появлений, как мальчишка, караулящий за окном понравившуюся соседку.

Когда уже заканчивал подвязывать последний куст, за спиной послышались лёгкие шаги. Обернулся – Тамара шла ко мне с подносом в руках. На нём стояла тарелка, накрытая салфеткой, и дымилась кружка. Выглядела она немного смущённой, но решительной, как человек, который долго сомневался и всё же сделал первый шаг.

– Я подумала, что вам… тебе пора поесть, – произнесла она, на мгновение запнувшись. – Работа работой, но без обеда нельзя. Ты с самого утра на ногах.

Я вытер руки о штаны, стащил перчатки и принял поднос. На тарелке лежали нарезанные бутерброды с сыром и зеленью, а в кружке оказался крепкий, душистый чай. Я не знал, что сказать. В груди разлилось такое тёплое, щемящее чувство, что я на пару секунд просто смотрел на неё, забыв про еду.

– Спасибо, – произнёс я наконец, и голос прозвучал хрипловато. – Очень кстати. А вы? То есть… ты поела?

Она кивнула, пряча улыбку, но тут же, словно вспомнив что-то важное, посерьёзнела и отвела взгляд.

– Пётр, – сказала она, глядя на старые розы, которые теперь выглядели опрятно и подавали надежду, – я опять скажу то, что ты не хочешь слышать. Мне сорок два. У тебя впереди вся жизнь. Я не хочу, чтобы ты тратил её на женщину, которая… которая уже не может дать тебе того, что дают молодые.

Я медленно поставил поднос на край колодца, не сводя с неё глаз. Она стояла, обхватив себя руками за локти, и в этом жесте было столько беззащитности, что у меня внутри всё перевернулось. Я подошёл ближе – не слишком близко, чтобы не спугнуть, но достаточно, чтобы она почувствовала: я здесь, рядом, и никуда не денусь.

– Тамара, – сказал я негромко, – для меня ты – лучшая женщина на свете. И если ты думаешь, что я променяю это на кого-то моложе, значит, ты совсем меня не знаешь.

Она подняла на меня глаза, и я увидел, как в них блестят невыплаканные слёзы. Но она не плакала. Просто смотрела – долго, изучающе, словно впервые видела. А потом тихо, почти шёпотом, произнесла:

– Да ты романтик.

– Знаю, – усмехнулся я. – Если захочешь… то только для тебя.

Она не ответила. Но её рука, чуть дрогнув, потянулась к моей – наши пальцы встретились над старым колодцем.

Я осторожно взял её руку, чуть шершавую от дневных дел и поднёс к губам. Хотел поцеловать так, как целуют самое дорогое, что боишься спугнуть.

Уже почувствовал её дыхание, как она замерла, не отнимая пальцев, и в этот момент у калитки кто-то кашлянул.

Я обернулся резко, всё ещё держа её руку. У входа, цепко оглядывая дом и забор, стоял старик. Высокий, сутулый, в выцветшем пиджаке, из тех, что носят годами и не снимают даже в жару. Он не торопясь ощупывал взглядом крышу, окна, потом перевёл взгляд на калитку, дёрнул её, пробуя на прочность, и покачал головой, как человек, который приценивается.

– Добрый день, – произнёс он наконец скрипуче. – А я смотрю, хозяева, что ли, появились? Ну-ну. Никак, продаёте?

Тамара осторожно высвободила руку, и я почувствовал, как между нами мгновенно вырос холод. Она выпрямилась, прищурилась.

– Добрый день, – ответила она ровно, но в голосе уже звенел металл. – А вы, простите, кто такой? И что вы делаете у моей калитки?

Старик усмехнулся, обнажив жёлтые, прокуренные зубы, и снова дёрнул калитку, будто проверяя, не отвалится ли.

– Я-то? Я покупатель, милая. Пришёл осмотреть дом. Мне сказали, участок продаётся. Хорошая земля. Дом, конечно, под снос, но место знатное. Я давно присматривал что-то в этом посёлке.

Я переглянулся с Тамарой. Она побледнела, но держалась. Только пальцы сжались в кулаки.

– Дом не продаётся, – отчеканила она. – Кто вам такое сказал?

– Так по телефону, – пожал плечами старик, доставая из внутреннего кармана мятый листок. – Позвонил мне человек один. Сказал, есть срочная продажа, дом с участком, цена хорошая. Я и приехал. Фамилию не назвал, но сказал, что хозяин – мужчина, всё законно, документы готовит. А вы, выходит, не в курсе?

Внутри у меня всё похолодело. Я знал, кто этот «человек по телефону». Виктор.

Сволочь.

Я шагнул вперёд, встал между стариком и Тамарой, расправил плечи.

– Вы ошиблись адресом, – сказал я твёрдо. – Дом не продаётся. Хозяйка здесь одна, и никаких документов на продажу нет. Если вам кто-то звонил, советую больше с ним не разговаривать.

Старик посмотрел на меня с прищуром, потом на Тамару, снова на меня. Хмыкнул, сунул листок обратно в карман.

– Ну, как знаете. Только вы это, хозяйка, – он снова обратился к Тамаре, – будьте осторожнее. Если кто-то продаёт ваш дом за вашей спиной, это плохой знак. Ох, плохой.

Он развернулся и, шаркая ногами, пошёл прочь. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, а потом повернулся к Тамаре. Она стояла, обхватив себя за плечи, и смотрела на розы, которые я только что оживил.

– Это он, – тихо сказала она. – Виктор. Больше некому.

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Пётр.

В тот год я впервые понял, что люблю её.

Работал я тогда в поместье Виктора – молодой, злой на весь мир, только что вернувшийся из армии. Мне дали участок, инструмент и сказали не высовываться. Я и не высовывался. Знал своё место: сад, оранжерея, газоны. В дом меня пускали редко, и я не рвался. Но её замечал. Тамара всегда появлялась неожиданно – то на веранде с книгой, то на гравийной дорожке в лёгком платье. Она была женой хозяина, и я смотрел на неё, как смотрят на красивую картину в музее: можно любоваться, но трогать нельзя.

Однажды она подошла ко мне, держа в руках большую картонную коробку. Я как раз подстригал кусты у фонтана и сначала не понял, что она от меня хочет.

– Петя, – сказала она тогда, запыхавшись, но с той лёгкой улыбкой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. – Мне нужна твоя помощь. Я купила садовых гномов. Смешных, с красными колпаками. Хочу расставить их у пруда, но так, чтобы они выглядели как живые. Поможешь?

Я заглянул в коробку. Там и правда сидели гномы – пузатые, усатые, с добродушными мордами. Я фыркнул, но взял одного, повертел. Она ждала, прикусив губу, как девчонка, и я вдруг осознал, что не могу ей отказать.

– Конечно, – сказал я тогда. – Сделаем.

И мы расставляли их целый час. Она смеялась, присаживалась на корточки, поправляла колпаки, придумывала каждому имя. Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди растёт что-то огромное, тёплое, пугающее. Любовь? Похоже. Но что мне было делать с этой любовью? Я был садовником, а она – женой миллионера. Я выбросил это чувство на глубину, как камень в пруд, и жил дальше.

А через день Виктор разбил каждого гнома. Лично. Я слышал, как он орал на неё за ужином, как она молчала, а потом, выйдя в сад, увидел осколки – глиняные улыбки, отломанные руки, разбитые колпаки. Я собрал их, потому что не мог оставить её гномов валяться в грязи. Похоронил под старой липой, где никто не ходил. И в тот день впервые по-настоящему возненавидел Виктора.

Теперь, стоя у калитки Тамары и глядя, как она уходит к дому, я снова вспомнил всё это. И вдруг всё сложилось.

Яйца у калитки. Записка с его почерком. Покупатель, которого он навёл. Всё это звенья одной цепи. Виктор методично давит на неё, зная, что она гордая, что не пойдёт в полицию, что будет терпеть. Он всегда так делал: бил не кулаками, а исподтишка. Сначала гномы, теперь её дом, её безопасность, её жизнь. Только теперь я не тот пацан, что хоронил глиняные осколки под липой.

Я дождался, пока Тамара скроется в доме, и достал телефон. Набрал номер знакомого, который работал у этого человека сантехником, спросил, где сейчас находится Виктор. Оказалось, он всё ещё в городе, но на выходные приезжает в своё поместье. Я коротко поблагодарил и сунул телефон в карман.

– Прости, Тамара, – тихо сказал я в пустоту, – но я не позволю ему снова ломать то, что ты строишь.

~***~

Я приехал к поместью, когда солнце уже клонилось к закату, крася верхушки елей в рыжий. Ворота были те же – высокие, кованые, с вензелями, которые когда-то казались мне признаком чужой, недосягаемой жизни. Я остановил фургон чуть поодаль, чтобы не светиться раньше времени, и стал ждать. Сердце колотилось, но в голове было на удивление ясно. Я знал, зачем приехал.

Через полчаса из-за поворота показался чёрный седан. Я вышел из машины, встал у обочины, скрестив руки на груди. Водитель первым заметил меня, притормозил, приоткрыл окно и уже собирался рявкнуть, чтобы я убирался, но задняя дверь распахнулась раньше.

Виктор вышел из машины медленно, как хозяин, привыкший, что перед ним расступаются. Он был в светлом костюме, без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Увидев меня, он на мгновение прищурился, а потом по лицу его скользнула кривая усмешка.

– Ба, знакомые всё лица, – протянул он, оглядывая меня с ног до головы. – Садовник. Как там тебя? Петя, кажется? Ты что тут забыл? Пришёл просить работу обратно?

Я не двинулся с места. Смотрел ему в глаза и чувствовал, как внутри поднимается ненависть, что я хоронил вместе с глиняными осколками под липой.

– Я не за работой, – ответил ровно. – Я пришёл сказать, чтобы вы отстали от Тамары. Оставьте её в покое. Яйца, записки, подставные покупатели – это низко даже для вас.

Виктор вскинул бровь, изображая удивление. Потом сунул руки в карманы брюк и сделал пару шагов ко мне. Его водитель замер у машины, готовый вмешаться.

– Надо же, – протянул он с гадкой ухмылкой. – Как интересно... Она злится на меня за игры с молоденькой, а сама уже нашла себе подстилку. И, судя по всему, дешёвую.

Я сжал кулак так, что костяшки побелели. В висках застучало. Хотелось врезать ему по этой самодовольной роже, стереть ухмылку, но я сдержался. Потому что знал: именно этого он и добивается. Чтобы я сорвался, наделал глупостей.

– Это уже не твоё собачье дело, – произнёс я, не разжимая кулака, но голос мой звучал спокойно. – Как и то, с кем она. Ты потерял её. И теперь просто не можешь смириться.

Он перестал улыбаться. Лицо его стало жёстким, как камень.

– Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь, щенок? – процедил он. – Я могу тебя в порошок стереть. И твою Тамару вместе с её курятником.

– Попробуй, – сказал я, не отводя взгляда.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. Виктор первым отвёл взгляд, хмыкнул, покачал головой и направился обратно к машине.

– Посмотрим, – бросил он через плечо. – Долго ты не протянешь.

Я смотрел, как седан скрывается за воротами, и не двигался, пока за спиной не стих шум мотора. Только тогда разжал кулак. Ладонь горела. Но внутри было спокойно, даже легко. Я сделал то, что должен был. И теперь, что бы ни случилось, я не отступлю.