Текст книги "Элли и арфист"
Автор книги: Хейзел Прайор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
18
Элли
Она приветствует меня в своей гостиной, большой прямоугольной комнате, со вкусом оформленной в синем и золотом цветах. В центре величественно стоят бок о бок три ее арфы.
Урок всегда проходит в одном и том же формате. Рода проигрывает что-то на самой большой из арф, а я пытаюсь это воспроизвести. Арфа, на которой я играю, похожа на мою, но сделана из бука и располагает завидным набором из сорока двух струн. Дэн изготовил ее несколько лет назад, и Рода сказала мне, что со временем звук изменился и стал более мягким.
Она протягивает мне чашку чая. Я ставлю ее на пол у своих ног и усаживаюсь за инструмент. Сегодня, как и всегда, играть нормально мне мешает одна проблема: моя левая рука. Она как будто не может придерживаться правильного ритма и либо отстает, либо опережает его. Рода заставляет меня выполнить несколько упражнений.
– Попробуй поймать пальцами эти басы, – предлагает она, зигзагообразно двигаясь вверх и вниз по струнам и наигрывая веселый ритм.
Я стараюсь делать как она. Получается хорошо, только я путаю некоторые ноты.
– Нет, указательный палец – вот сюда. Видишь? Он на аккордах ре минор и до минор. Как только ты научишься это делать, ты сможешь импровизировать, вот так.
Она добавляет правую руку и начинает играть намного быстрее, создавая искрящуюся красотой мелодию. Ее волосы свисают золотыми волнами, и она раскачивается взад и вперед в такт музыке. Это завораживающее зрелище. Как для глаз, так и для ушей. Мне хотелось бы – и я ничего не могу с собой поделать – чтобы она не была девушкой Дэна.
Рода приближается к кульминации, но тут звонит ее телефон. Она замирает как громом пораженная.
– Прости, ты не против, если я отвечу?
– Давай! – Я готовлюсь к долгому ожиданию.
Уроки игры на арфе у Роды получаются вечно разорванными из-за громадного количества телефонных звонков, которые ей поступают. Иногда она их скидывает, а иногда уходит в соседнюю комнату, чтобы поговорить. Дверь между комнатами имеет обыкновение открываться, едва она ее закроет, так что до меня часто доносятся обрывки ее разговоров.
Судя по всему, у нее большой фан-клуб. Она играет в дуэте с гитаристом, и многие звонки поступают от него. Я его не видела, но, кажется, он от нее без ума. Держу пари, что она этим наслаждается. Всякий раз, отвечая на его звонок, она говорит медовым голосом с хрипотцой и играет со своими волосами. Я стала невольной свидетельницей множества кокетливых обрывков разговоров. Я из-за этого нервничаю и беспокоюсь за Дэна.
– Продолжай играть левой рукой, – наставляет меня Рода и спешит в другую комнату. Перед тем, как она закрывает за собой дверь, я слышу «Привет, мам». Это будет один из самых неинтересных разговоров. Я ковыряюсь в арфе.
Дверь медленно открывается. Это делает подслушивание не только простым, но и почти неизбежным.
– Нет, мама, – говорит она. – Мы это уже проходили!.. Да, я уверена. Мне наплевать, что он задает вопросы. Просто смени тему. Я очень, очень не хочу, чтобы он узнал!
Ее мама что-то говорит, и Рода отвечает:
– Вероятно, так оно и есть, но в данный момент я просто не готова этим заниматься. Он не готов, я не готова! Мне нужно думать о карьере, для меня она сейчас на первом месте.
Мама что-то коротко отвечает.
– Нет, я не имела в виду, что она важнее, чем он, конечно нет! Но она важнее, чем то, чтобы ему об этом рассказывать.
Следует более развернутый ответ.
– Раньше ты говорила, что была бы счастлива это сделать. Ты передумала?
Мама предлагает что-то еще.
– Нет! Плохая идея! И да, конечно, это бы его травмировало. Он счастлив таким, какой он есть. Ты только выведешь его из равновесия. Затем он будет настаивать на том, чтобы его познакомили с его отцом, а я этого не хочу. Последствиям не будет конца. Пытаться со всем этим справиться – это был бы кошмар для меня.
Я выпрямляю спину. Его отец. Чей отец? О ком речь? Подозрение проникает глубоко в меня и тяжестью оседает внутри. Я напрягаю слух, но в этот момент Рода начинает говорить еще тише, и я больше ничего не слышу.
Однако стремительный ход моего воображения уже не остановить. Оно помимо моей воли рисует разные картинки. Мне с ним не совладать. Я беспорядочно перебираю струны арфы и все думаю, думаю. Затем слышу, как Рода говорит, чуть громче:
– Только пока ничего не говори, мама, умоляю! Обсудим это чуть позже. Сейчас я не могу, у меня урок. Позвоню тебе после обеда.
Она возвращается в комнату, раздраженная и насупившаяся. Весь остаток урока она выглядит рассеянной, и я бы даже сказала, что ей не терпится от меня избавиться.
* * *
Сад выглядит таким же растрепанным, как и я. Но здесь по крайней мере тихо. Я начинаю обрезать отмершие цветы на границе участка. На дне тачки собирается влажная коричневая куча. Я продолжаю думать о Роде и задаваться вопросом, верно ли я истолковала ее слова, но тут же говорю себе, что это не мое дело, и пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом. Через мгновение мыслями я снова возвращаюсь к подслушанному разговору. Это сводит меня с ума.
Паулина выглядывает из-за забора и здоровается со мной.
– Элли, ты сегодня не поднималась на холм во время твоей обычной прогулки.
Как же она любит подсматривать за людьми.
– Нет, Клайв сильно простудился и не поехал на работу. Я держусь ближе к дому, чтобы за ним присматривать, – объясняю я.
Сегодня я еще даже не доехала до амбара. Но откладывать поездку больше нельзя. Дэн будет беспокоиться, не случилось ли со мной чего-нибудь, и его повязки не сменятся сами по себе.
Паулина машет совком в сторону Амбара «Арфы»:
– Куда ты вообще так часто ходишь?
Я вижу ее насквозь. Соседка помнит, мы с Дэном шли почти в обнимку, когда она на днях увидела нас в церкви. Ее привыкший к сплетням ум быстро складывает два и два, и получается пятьсот.
Я вымученно улыбаюсь.
– О, никуда. Просто гуляю.
– А ты смелая, – иронично замечает она, сверкнув серыми глазами. – Тебя не пугает даже ненастная погода. Я видела, как ты выходила на днях на улицу, хотя дождь лил как из ведра!
– Что ж, мне нравится двигаться. – Я ужасаюсь от собственной лжи. – А сейчас мне лучше пойти домой и посмотреть, все ли в порядке с Клайвом.
Я практически бегу внутрь, чтобы скорее от нее избавиться.
– Это ты, детка? – доносится из гостиной голос Клайва.
– Да. Конечно, я. Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?
– Не совсем.
– Еще один лимон?
– Ну, если ты не против…
Я ставлю чайник, выуживаю из холодильника лимон, выжимаю его и добавляю ложку меда. Я очень устала.
Я несу чашку с горячим чаем в гостиную. Клайв лежит на диване. Когда я протягиваю ему напиток, он берет меня за руку, подносит мою ладонь к лицу и трется о нее щекой.
– Мм-мм, какая у тебя приятная и мягкая кожа. Но ты так коротко подстригла ногти! Зачем?
Я снова краснею. Мне бы хотелось, чтобы все это прекратилось.
– Просто захотелось примерить на себя новый образ.
– С каких это пор ты заботишься о новых образах?
– Ну, с длинными ногтями неудобно заниматься садоводством и вообще вести хозяйство, не так ли?
Он хихикает.
– Садоводство? С чего это ты вдруг заговорила о садоводстве? Я думал, ты давно забыла значение этого слова!
Я смотрю в окно. Мои попытки облагородить границы участка закончились провалом. Всюду прорастает ежевика и торчит целый лес из гниющих коричневых стеблей, требующих моего внимания.
– Завтра постараюсь поработать подольше.
Остается надеяться, что Паулины не окажется рядом.
Клайв кашляет. Телевизор по-прежнему работает, хотя и с приглушенным звуком, но у «Бристоль Сити» дела сегодня обстоят неважно. Он шумно всасывает сок лимона.
– Как твои стихи, детка? Сочинила что-нибудь новенькое?
Последнее, что я написала – песнь любви, посвященная моей арфе. К счастью, Клайв никогда не просит меня прочитать ему мои стихи.
– Да, баловалась немного, – отвечаю я. – Пробовала и так, и сяк. Ничего стоящего, просто иногда весело поиграться со словами. Для меня это своего рода терапия, и…
– Тупица, баран, кретин! – орет Клайв. Не на меня, а на телевизор. Вратарь только что пропустил решающий гол.
Я смотрю на часы.
– Клайв, я отъеду ненадолго. Проверю, все ли хорошо у Кристины.
– Что? Сейчас?
– Да. Ей тяжело управляться одной левой рукой. Да и боли у нее еще сильные.
– На случай, если ты не заметила: я тоже не совсем здоров.
– Знаю, милый, знаю. Я ненадолго.
– Почему всегда именно ты играешь роль сестры милосердия? Где ее сынок, когда он так нужен?
– Клайв, он не может приезжать из Эксетера каждый раз, когда ей требуется помощь!
– А я думал, что он всегда к ней приезжает, притаскивая с собой тонну грязного белья.
– Да, она так говорила, но это было давным-давно, и сейчас все изменилось. Сейчас он все больше и больше вовлекается в университетскую жизнь.
– Не уезжай, Эл, Кристина сама справится. Господи, она всего лишь порезала руку!
Жаль, что я не придумала для Кристины травму посерьезнее.
– Я чувствую, что нужна ей. Я скоро вернусь.
Клайв пристально смотрит на меня.
– Не знаю, что с тобой творится в последнее время, Эл. Ты никогда такой не была. Ты то рассеянная и мечтательная, то упрямая как осел. – Его голос становится все громче. Если я не проявлю осторожность, разговор перерастет в полномасштабный скандал.
– До скорого! – выпаливаю я и оставляю мужа вариться в собственном соку.
По возвращении меня будут ждать молчанка и игнор, но что я могу сделать? Я нужна Дэну.
19
Дэн
Ноябрь высасывает из Эксмура все краски. Зелеными остались только падубы и сосны. Буки цепляются за свои медные, скрученные листья, а некоторые дубы уютно укутались в толстые желто-зеленые свитера из мха. Но остальные деревья стоят голые, последние серые обрывки листьев развеваются возле их щиколоток. Они смирились и терпеливо ждут, когда наступит весна. Ждать им придется долго.
Морозный воздух покусывает кожу. Я этого почти не чувствую, потому что я так устроен, но арфы не любят холод. Он вреден для струн. Финесу холод тоже не нравится. Фазаны родом из Азии, а не из Эксмура, а в Азии значительно жарче. Поэтому их нужно готовить к зиме. Люди, которые разводят фазанов, откармливают их, а потом выпускают на волю для отстрела, об этом не думают. Совсем не думают. Они не считаются ни с чувствами тех птиц, которых они убьют на охоте, ни с чувствами тех, что останутся жить в лесу.
Когда я спросил у эксмурской домохозяйки Элли, мерзнет Финес или нет, она ответила:
– Я рада, что ты так беспокоишься о твоем фазане. – В ее голосе прозвучали резкие нотки. Она подула на свои слегка посиневшие пальцы. Мне стало любопытно, какая у Финеса кожа под перьями – вдруг такая же голубоватая?
Финес не любит холод, но еще больше ему не нравится шум приборов. Я знаю это, потому что каждый раз, когда я включаю электрическую пилу, он в два раза быстрее бежит к своему фазаньему выходу. Поэтому я соорудил для него вторую кровать в дровяном сарае, чтобы он отдыхал в тепле, когда я использую громкую технику в амбаре. Финес этому рад. Очень.
* * *
Сегодня Элли прибывает в четыре пятьдесят шесть. На ней сапоги и кардиган (цвета мха, такого, в какой завернулись дубы). Он свисает поверх джинсов и имеет одиннадцать пуговиц. Она дергает волоски на правой брови.
– Извини! Я никак не могла вырваться из дома! Мой… Ох, неважно. Ты как?
Я отвечаю, что моя нога не в лучшем состоянии, но в остальном я здоров.
– Хорошо, – кивает она. Тогда я спрашиваю, как она себя чувствует, потому что этот вопрос следует задавать людям, а также потому, что я хочу знать ответ. Она отвечает: – Я в порядке. Спасибо, все хорошо. Затем она добавляет: – Хотя…
Я жду продолжения, но напрасно.
Доставая из шкафа чистые бинты, она бормочет что-то о моллюсках и скалах. Я прошу ее повторить то, что она сказала.
Скривив губы, она разворачивает бинт и кладет его на стол.
– Я сказала, что даже моллюскам иногда приходится стоять на своих двоих.
Звучит интересно и неожиданно. Я говорю, что не являюсь экспертом в морской биологии, но совершенно уверен, что у моллюсков нет двух ног.
– У метафорических есть, – объясняет она.
Какое-то время я размышляю о метафорических моллюсках. Эта тема меня завораживает. Я спрашиваю ее, что еще делают метафорические моллюски помимо того, что стоят на своих двоих.
– Они умеют водить машину, – говорит она.
Я выражаю искреннее удивление. И спрашиваю, что еще.
– Они любят смотреть добрые слезливые фильмы по телевизору, – перечисляет она. – Они умеют готовить чертовски вкусное карри. Кроме того, они, как известно, варят вкусное варенье. И они много читают и пишут стихи.
Я отвечаю, что мне бы очень хотелось прочитать стихотворение, написанное метафорическим моллюском.
– Правда?
Я говорю да.
– Это показывает… – говорит она, занимаясь своим делом.
Я не спрашиваю, что именно это показывает. Зато задаюсь вслух вопросом, каким еще творчеством занимаются метафорические моллюски.
– Ну, я знаю, что одна метафорическая улитка смастерила для своих племянников и племянниц единорога из папье-маше.
Я отмечаю, что метафорические улитки, должно быть, очень умны. Чрезвычайно умны.
– Они стараются изо всех сил. – Она делает паузу, затем добавляет: – Они любят арфу. Они учатся играть на арфе, используя любую возможность.
Меня все больше впечатляют эти моллюски. Я спрашиваю, умеют ли они также изготавливать арфы.
– Нет, – она качает головой. – Метафорические моллюски не могут изготавливать арфы. Это работа для… для метафорических устриц.
Она хохочет – как всегда, слегка пофыркивая. Ее тело трясется так, что ей не удается держать повязку прямо. Я тоже смеюсь.
– Мне нравится, что я могу вести с тобой такие разговоры, Дэн, – произносит Элли, когда к ней возвращается способность говорить.
Она выглядит совсем иначе – не так, как когда вошла в амбар. Она стала менее напряженной. Она больше улыбается. Она стала легче. Я этому рад.
Внезапно, без какой-либо видимой причины, она возвращается в свое прежнее состояние. Она напряжена. Она не улыбается. Она снова стала тяжелее.
Она медленно встает. Обычно, перевязав мою рану, она поднимается наверх, чтобы поиграть на арфе, и сейчас я жду от нее того же, но она этого не делает. Она подходит к трем широким окнам амбара и смотрит на бескрайнее серое небо. Затем берет яркую монетку, одну из тех, что я отполировал и положил на подоконник, и подкидывает ее на ладони.
– Ты не возражаешь, если я немного полюбопытствую, Дэн? – наконец произносит она.
Я отвечаю, что нисколько не возражаю.
– Ты не возражаешь, если я немного полюбопытствую о Роде?
Я повторяю, что нисколько не возражаю.
Она начинает задавать мне вопросы. Сначала они идут один за другим медленно, но потом их становится все больше и больше, они начинают напоминать сходящую с горы и с каждой секундой набирающую скорость лавину.
Ее первый вопрос: ты давно знаешь Роду?
Мой ответ: да, шесть лет.
Ее второй вопрос: а она давно твоя девушка?
Мой ответ: да, шесть лет.
Ее третий вопрос: мне просто интересно, ты раньше был к ней ближе, чем сейчас?
Мой ответ: нет. Она всегда жила в Тонтоне, и я всегда жил здесь.
Ее четвертый вопрос: о, понятно. А был период, когда ты долго ее не видел?
Мой ответ: да, на протяжении большей части две тысячи двенадцатого года.
Звучит ее пятый вопрос, слова вылетают из ее рта с такой скоростью, что я с трудом улавливаю их значение: гм-м, я сейчас задам странный вопрос, но не будь ко мне слишком строг. Я женщина, и меня интересуют такие вещи. Если ты не против, скажи: она всегда была такой чертовски стройной, как сейчас?
Мой ответ: нет, не всегда. Весной две тысячи двенадцатого она слегка располнела.
Она говорит «ясно» и замолкает. Я уже думаю о том, что запас вопросов у нее иссяк, как вдруг она выдает вот этот: скажи, Дэн, у тебя бывало ощущение, что Рода хочет тебе что-то сказать, но никак не может?
Мой ответ таков: понятия не имею.
Ее седьмому вопросу предшествует еще одна пауза: насколько ты ей… ну… доверяешь?
Мой ответ: что ты имеешь в виду?
Я знаю, что невежливо отвечать вопросом на вопрос, но мне не совсем понятно, что Элли имеет в виду, когда спрашивает, доверяю ли я Косуле.
Элли тоже не совсем понятно. Она говорит:
– Ах, какая разница! Мне пора домой. – Она кладет монетку обратно на подоконник и смотрит на часы. – Я должна бежать. Береги себя, Дэн. Увидимся завтра.
Сегодня она не играла на арфе, что крайне странно. Ее улыбка тоже не вернулась. Совсем.
20
Элли
Я закрываю входную дверь и приглаживаю волосы. Из гостиной доносятся звуки: муж громко и продолжительно кашляет и сморкается.
Когда я захожу, Клайв все еще лежит, распластавшись, на диване. Моя любимая картина, йоркширский пейзаж кисти моей бабушки, лежит разбитый вдребезги на полу.
– О, нет! Что случилось? – кричу я.
Откашлявшись (что занимает некоторое время), Клайв объясняет:
– Картина сама упала. Должно быть, гвоздь был слабый. Я бы все убрал, но нет сил.
Можно подумать, он испытывает вину за то, что заболел.
Я бегу за совком и щеткой, подметаю осколки и ощущаю на себе его взгляд. Чувствует ли Клайв, что я с ним нечестна?
Рамка разбилась полностью, ее не починить, а вот саму картину, как мне кажется, еще можно восстановить. Хотя, как ни странно, ее поверхность оказалась жутко поцарапана. Я потрясена и раздавлена. Я любила эту картину.
Я гоняю щеткой по полу осколки стекла. Где-то в лобной доле зарождается и нарастает мучительная боль.
Я все думаю об отношениях Дэна с Родой. Он постоянно называет ее своей девушкой, но они ведь не вместе по-настоящему, не так ли? Естественно, за все это время я бы уже непременно стала свидетельницей чего-нибудь романтического – поцелуя, нежного телефонного звонка, любого намека на близость. У меня есть подозрения, что вся эта близость существует только в голове Дэна, но неужели он принимает желаемое за действительное? Если я считаю Роду поверхностной и эгоистичной, это ведь не значит, что и он так считает. Мужчины – даже Дэн – всегда смотрят на все с другой стороны.
А она? Что она скрывает? И от кого?
В палец вонзается осколок стекла. Я взвизгиваю от боли.
– Похоже, теперь Кристине придется по-быстрому выздороветь и присматривать за тобой, – без тени сочувствия произносит Клайв.
Я подношу палец к губам.
– Ничего, ничего страшного!
Впрочем, игре на арфе это может помешать, думаю я, поднимаясь наверх за пластырем.
* * *
– Рода, можно мне воспользоваться твоим туалетом? – спрашиваю я, едва переступив порог ее дома во вторник утром.
Ответом мне служит яркая улыбка.
– Конечно, Элли! – На ней алое трикотажное платье. Волосы собраны на макушке, несколько светлых локонов красиво падают на лоб. – Поднимись вверх по лестнице – и он окажется прямо перед тобой.
Я мчусь наверх, но потом замедляю шаг и оглядываюсь через плечо. Роды не видно. Мгновение спустя из гостиной доносятся мягкие переливы арпеджио на арфе. Я в безопасности. Пришло время хорошенько здесь осмотреться.
Я толкаю дверь рядом с ванной. Комната маленькая, в ней помещаются только кровать и комод; возможно, это свободная комната. Я внимательно обвожу взглядом стены. Ни одной фотографии. Только акварельный рисунок слона на фоне африканского пейзажа и еще один с изображением деревьев на берегу озера.
Я тихо закрываю дверь и вхожу в следующую комнату. Судя по всему, это спальня Роды. Кровать не заправлена, на ней лежит пара колготок. Мой взгляд быстро схватывает мягкое, как шелк, малиновое постельное белье, сосновый шкаф, прикроватную лампу в форме изогнутого цветка крокуса, книжные полки, CD-плеер. А вот то, что я надеялась найти. На почетном месте напротив окна висит огромная деревянная рамка, заполненная фотографиями. Мне не терпится узнать подробности; сердце колотится как сумасшедшее.
Фотографии собраны в композицию. Многие из них представляют собой профессиональные снимки, на которых сама Рода с арфой. Среди прочих я узнаю фото, которое висит в мастерской Дэна, – то, на котором Рода запечатлена в платье с декольте и соблазнительным взглядом. Ее нельзя обвинить в ложной скромности. На другой фотографии она позирует со своим другом-гитаристом, чуть в стороне видны края их инструментов. У него бородка-эспаньолка и привлекательная кривая ухмылка. Вид у него самодовольный, как у человека, которому удалось сорвать в жизни куш. Интересно. Я чувствую беспокойство. Я уже не знаю, что надеюсь увидеть.
Мой взгляд падает на другую фотографию, и я понимаю, что она бесконечно далека от того, на что я надеялась. Дэн и Рода вместе. Чуть моложе, чем сейчас, стоят под сливовым деревом в его саду. Дэн смотрит на нее туманным, романтическим взглядом. Ее улыбка сияет. Солнечный свет выхватывает золотинки в ее волосах, свободно ниспадающих на плечи. На ней шафрановое платье, которое развевается на ветру. Рода вся словно пронизана медовым светом. Она очень красивая.
В животе что-то резко защемило. День сбора слив священен в моей памяти, как что-то, что хочется завернуть в папиросную бумагу, аккуратно убрать и часто доставать, чтобы полюбоваться и снова осторожно положить на место. Но теперь этот день омрачен. Рода была там первой, еще до того, как я познакомилась с Дэном, а он познакомился со мной, еще до того, как он узнал о моем существовании. Мои сомнения по поводу их отношений выглядят призрачными перед лицом этих явных доказательств крепкой любви. Я борюсь с чувствами и подавляю боль. Придется подождать.
Но внутри уже разгорается следующее подозрение. Я пристально всматриваюсь в другие фотографии. Здесь есть и семейные снимки, очень маленького размера. Есть ли среди этих людей дети? Я подхожу ближе и вижу маленькую девочку. Она милая и застенчивая, в платье подружки невесты, но если мои выводы верны, искать нужно мальчика.
– Элли, что ты делаешь?
Я подпрыгиваю на месте. Рода хмуро смотрит на меня с лестницы. Я так увлеклась поисками, что даже не заметила, как замолкла арфа.
– О! – кричу я и выбегаю из ее спальни, красная, как помидор. – Извини. Я прошла мимо ванной… А потом увидела твои красивые фотографии, и мне захотелось посмотреть на них поближе. Ей совсем не весело. – Эта фотография, на которой ты в зеленом платье, такая потрясающая! – выпаливаю я.
Она слегка оттаивает.
– Да, это мой любимый снимок. – Пауза. – Ванная комната будет прямо перед тобой, когда поднимешься по лестнице, как я уже сказала.
– Прости, Рода. Мне не следовало быть такой любопытной.
По ее лицу я вижу, что она меня не прощает.
– Я никак не ожидала обнаружить тебя в своей спальне.
Я ломаю голову в поисках оправданий.
– Дело в том, что… Сегодня я вся на нервах, потому что… потому что я поссорилась с Клайвом. Это до сих пор крутится у меня в голове. Я как будто сама не своя. И не соображаю, что делаю.
– Вот как? – Она смотрит на меня с любопытством. – Хочешь об этом поговорить?
– Его волнуют только деньги. Я слишком много трачу на бензин. Ему это не нравится. – И это правда.
– Ты в порядке?
– Гм-м, да, пожалуй. Но такие вещи меня расстраивают.
– Это выбило тебя из колеи, да? – с неожиданным сочувствием произносит она и поднимается на ступеньку выше. – Ты говорила ему, что учишься играть на арфе? Возможно, это стало бы для него приятным сюрпризом и улучшило бы ситуацию.
– Не думаю, – бормочу я.
– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты выглядишь растерянной. Если хочешь, можем перенести урок.
– Нет, все хорошо. Я только… – Я жестом указываю на ванную, ныряю в нее и захлопываю за собой дверь с более громким стуком, чем хотелось бы. Из зеркала на меня таращится мое отражение, стыдливо окрашенное в багровый цвет. Я сбрызгиваю лицо холодной водой. У меня трясутся руки. Я злюсь на себя. Более того, я с треском провалила свою миссию.
Возможно, я неправа. Но с другой стороны, размышляю я, логично, что в спальне Рода не станет выставлять напоказ свою тайну, особенно если предположить, что в эту спальню наведывается Дэн… или кого-либо еще. Я уже не знаю, во что верить, а во что нет.
Я снова бросаю взгляд на свое отражение. И прикусываю губу.
* * *
Я швыряю в мусорное ведро бутылку и с удовлетворением слушаю, как она разбивается. За ней – еще одну. Разбивать и ломать вещи – прекрасная терапия. Слава богу, что есть центры утилизации. Слава богу, Клайв в эти дни пьет много пива. Меня ждет еще много бутылок.
Я ее ненавижу. Я не должна этого делать. Но я ее ненавижу.
Я чувствую себя зверем в клетке, грызущим решетку. Опухшие глаза слезятся. Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, после чего достаю из полиэтиленового пакета еще одну бутылку. И со всей силы швыряю ее в мусорное ведро. За ней следуют еще три бутылки, они разлетаются вдребезги, их звон болезненно рассекает воздух. Затем я останавливаюсь и снова дышу.
Опоздавшие покупатели спешат мимо по пути на автостоянку. Я поднимаю взгляд и внезапно замечаю небо. Надо мной – бескрайнее, сверкающее пространство. Яркие громады облаков с медной каймой плывут по глубокой, шелковистой синеве. Я на мгновение представляю, что и сама плыву среди этих облаков; купаюсь в свете, скользя по воздуху под звуки арфы. Рядом плывет Дэн. Чувство вины, мой постоянный спутник, говорит мне, чтобы я прекратила вести себя как идиотка и прогнала этот романтический образ. Но я не хочу его прогонять, я хочу, чтобы он хранился здесь, в моем сердце. Я позволяю своему взгляду задержаться на небе еще на пару мгновений, а потом вспоминаю о Роде. И разбиваю еще одну бутылку.
Я отчаянно пытаюсь докопаться до тайны Роды. Если моя теория верна, то она имеет для Дэна гигантское значение, поскольку может изменить его жизнь, а он об этом даже не догадывается. Но мне не хватает соответствующей информации. Если бы мы были близки, я бы подошла к Роде и спросила все у нее напрямую, но мы с ней далеко не подруги и не думаю, что когда-нибудь сблизимся.
Погруженная в свои мысли, я возвращаюсь к машине. Я рабыня своего любопытства. Оно заставляет меня терзаться одними и теми же вопросами. И я не успокоюсь, пока не получу ответы.
* * *
Мява выглядит спокойной и задумчивой. А Кристина – нет. Она порхает по кухне, как тревожная бабочка.
– Она швейцарка, так что, скорее всего, у нее странные гастрономические предпочтения. Как думаешь, жаркого с орехами на рождественский ужин будет достаточно или нет? Алекс говорит, что она неприхотливая, но Алекс далеко не самый проницательный человек. И он смотрит на нее влюбленными глазами, да еще и через розовые очки.
Я пытаюсь ее успокоить. Это здорово, что сын собирается привезти домой на Рождество свою девушку.
– А вдруг я ее возненавижу? Или вдруг она меня возненавидит?
– Никто не сможет тебя возненавидеть, Кристина!
– Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой! – Она тянется за сигаретой и едва заметно морщится. Я чувствую, что за ее жизнерадостностью скрывается глубокая, щемящая печаль. Недавно она попробовала онлайн-знакомства и встретилась с целым рядом неудачников и разного рода неподходящих типов. Затем в попытках заполнить пустоту она связалась с одним из своих бывших – только для того, чтобы услышать: «Кристина, я не хочу тебя в своей жизни. Отвали!» Я не знаю, почему ей так не везет с мужчинами. У нее привлекательная, даже экзотичная внешность, и с ней весело. Возможно, она для них слишком сильная.
– Давай наконец-то поговорим о тебе! – восклицает подруга и садится в кресло. – Ты уже рассказала Клайву об арфе? Ты хочешь, чтобы я продолжала врать о своей опасной ране от консервного ножа?
– Да, пожалуйста, продолжай врать, – киваю я. – И нет, я никому не рассказывала об арфе. Только тебе.
Она выглядит польщенной.
– Мява, – она хватает на руки сопротивляющегося зверька и едва не подпаливает его сигаретой, – она никому не сказала, кроме меня! Даже твоей сестре? – добавляет она, с подозрением глядя на меня.
– И ей тоже нет. Вик разболтает все мужу, и это может как-нибудь дойти до Клайва.
– Даже если и так, что будет?
Я делаю глубокий вдох.
– Мне нужно действовать осторожно. Ты же знаешь, каким может быть Клайв!
– Да, знаю: он кисло-сладкий. Все прекрасно, когда он веселый, но когда он сердится… – В ее глазах мелькает тревога. – Элли, ты же знаешь, что играешь с огнем. Клайву это не понравится. А вечно держать все в секрете не получится.
Я не хочу об этом говорить. Я не хочу думать о последствиях.
– Кстати, о секретах. Я кое-что узнала о Роде, – говорю я Кристине. – Ну, по крайней мере, я думаю, что узнала.
– Что именно?
– Что-то важное. Но мне еще нужно проверить. Возможно, потребуется твоя помощь.
– Расскажи подробнее, – просит она.
