Текст книги "Берта Исла"

Автор книги: Хавьер Мариас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Я промокла до нитки и окончательно погубила туфли – этот вечер они еще выдержат, но потом придется их выкинуть; я то и дело словно в горячке выскакивала под ливень, открывала и закрывала балконную дверь, опять и опять призывая его: “Приди же наконец, приди, где ты? Они не могли задержать тебя в самый последний миг, ты не мог опоздать на самолет, не мог отложить возвращение, ты не можешь хотя бы еще на день исчезнуть из моей жизни, я ведь и так тебя уже почти не помню”. Я пошла в спальню, где имелось зеркало в полный рост, и осмотрела себя. В припадке неуверенности или, наоборот, самоуверенности (они часто означают одно и то же, сосуществуя – или скорее споря между собой) я решила, что мне очень даже идет быть вот такой мокрой, если учесть, какие мысли вдруг мною овладели – самые чувственные и грешные. Блузка стала прозрачной, юбка смялась, немного задралась и прилипла к бедрам и ягодицам. Я разглядывала себя, повернувшись в профиль, как посмотрел бы на них мужчина, – не без откровенной похоти. С волосами было хуже, но бог с ними, с волосами, они придавали мне несколько нелепый, всклокоченный вид, хотя, пожалуй, так будет даже лучше, так будет проще выдержать соперничество. Теперь я боялась высохнуть раньше времени, боялась, что дождь прекратится, хотя тотчас почувствовала себя еще и униженной, почувствовала, что веду себя смешно, и больше всего меня огорчило это слово (или только мысль) – “соперничество”. Почему у меня возникло такое чувство, почему я заподозрила угрозу именно с той стороны, когда на самом деле подлинная угроза заключалась совсем в другом и была бесконечно более серьезной, касаясь не меня одной, а нас троих? И тем не менее именно это больше всего заботило меня тогда, казалось самым важным.

И тут послышался поворот ключа в замке, я вздрогнула, поскольку не увидела сверху, как он подъехал, как вышел из такси, не успела решить, переодеваться мне все-таки или нет. Теперь было слишком поздно, я выбежала из комнаты и смотрела, как он ставит чемодан у входа – не то с покорным, не то с усталым видом, да и выглядел он другим, так что в первую секунду я с трудом его узнала: он отпустил короткую светлую бородку, а волосы стали длиннее, доходили почти до плеч и тоже вроде бы посветлели; он похудел на несколько килограммов и за время своего отсутствия как будто утратил последние следы молодости, как будто сделал тот необратимый шаг, который приводит нас к зрелости, откуда уже нет возврата назад. Да, он стал совсем взрослым мужчиной. Да, он стал взрослым мужчиной – и привлекательным мужчиной, который теперь был решительно и безусловно похож на иностранца, от него словно отпала половина, связывавшая его с нашей страной, с моей страной, ведь у меня-то, в отличие от него, другой не было. Он посмотрел на меня с изумлением, как если бы тоже плохо помнил или забыл, какая я есть на самом деле, во плоти, и за эти последние месяцы, когда он слепо подчинялся полученным приказам, в его памяти остался лишь статичный, замороженный образ, лишенный яркости и трепета, образ жены, не способной ни говорить, ни смотреть, – тусклое и призрачное воспоминание обо мне, – возможно, образ женщины-матери, ведь порой у мужчины появляется и крепнет весьма опасное уважение к жене, как только она родила ребенка, или еще раньше, как только у нее начала меняться фигура, как только пришло сознание, что она теперь не одна – появилось существо-захватчик, которое упрямо растет у нее внутри и требует своего. Однако все это уже случилось какое-то время назад, хотя, возможно, Томас увез с собой картинку моей беременности, а потом – кормления грудью, то есть образ женщины, которая неожиданно стала иной и для которой главным стало иное. Я полностью восстановила фигуру, и никто, увидев меня впервые, не сказал бы, что у меня маленький ребенок, во всяком случае, не сразу бы в это поверил. Вот и Томас сейчас тоже увидел меня словно впервые, и я почувствовала себя по-дурацки польщенной, поскольку взгляд его был удивленным и оценивающим, да, в нем сквозило мгновенно узнаваемое мужское восхищение, как если бы он сам себе с грубой прямотой говорил: “Слушай, вот это да, вот это тебе повезло, парень. А я-то про такое чудо уже и подзабыл”. Многие женщины жалуются, если на них смотрят с вожделением, “как на сексуальный объект”, по нынешнему выражению, и почти ни одна не рискнет признаться, насколько ей досадно, если не сказать оскорбительно, и унизительно, и безотрадно, если на нее смотрят не так или не смотрит хотя бы тот, кто, по ее мнению, просто обязан так смотреть. Или мы претендуем на право выбирать и сортировать: вот этот пусть смотрит на меня так и этот тоже, а вот этот – ни в жизнь. Но я-то сама много лет назад выбрала Томаса Невинсона, и, кроме того, мне вечно приходилось ждать: сначала, когда мы были юными, его вожделения, потом всего его целиком и полностью… И вот наконец он стоит передо мной.

– Почему ты такая мокрая? – спросил Томас.

Видно, здесь, в нашей квартире, это было первым, что бросилось ему в глаза. Я не ответила и, может быть, покраснела. Я провела правой рукой по блузке и по юбке, ощупывая себя, словно раньше сама этого не заметила и хотела убедиться, что так оно и есть, а левой рукой рассеянно махнула в сторону балкона. Нашего балкона. Он двинулся ко мне, сделал четыре шага – один, два, три… и четыре – и обнял меня. Но объятие было совсем недолгим, а затем он поступил так, как я сама ему вроде бы подсказала, нарочно или невольно, не знаю: провел рукой по моей блузке, по юбке или по коже под блузкой и юбкой. Потом повернул меня к себе спиной и обнял, положив руки мне на груди, прижав к себе мои ягодицы, как если бы тоже успел рассмотреть их в профиль, и во взгляде его вспыхнул жадный огонек. (Он ничего не спросил про ребенка, который уже спал; это было, пожалуй, неправильно, но я этому, честно скажу, даже обрадовалась.) Томас задрал мне юбку и рывком спустил трусы, и я вспомнила, что похожим образом он вел себя бессонными ночами – почти как животное, без преамбул, без подготовки, заставляя меня думать, что в его тогдашнем мрачном состоянии я значила для него не больше, чем любая другая женщина, случись ей оказаться на моем месте, только вот, к счастью, рядом лежала именно я, всегда я. И сегодня я опять была рядом, да, сегодня это опять была я.

Он решил сделать так, чтобы та ночь стала лишь разрядкой и передышкой, стала ночью новой встречи и плотского изнеможения; постарался сделать так, чтобы мы поменьше разговаривали и я ничего ему не рассказывала, не задавала вопросов, вот почему он захотел немедленно все повторить, теперь без мокрой одежды, после того как я приняла душ, уже в спальне, в кровати, которая с каждым его отъездом все больше была моей и все меньше его, слишком он долго туда не возвращался, превратив ее для меня в “ложе печали”, как выразился один из классиков, однако вовсе не Элиот. Элиота я тоже читала на английском – по мере своих возможностей и со словарем наготове, – но из чистого любопытства, чтобы узнать, чем он близок Томасу, и чтобы лучше понять Томаса.

 
День занимался. Посреди развалин
Он, кажется, меня благословил
И скрылся с объявлением отбоя.
 

Я тоже постепенно выучила наизусть несколько стихотворений, которые до конца не понимала, хотя на самом деле мне это и не было нужно, но они часто звучали у меня в голове, как отрывки молитвы, но точно так же, вероятно, это происходило и с Томасом, только так и не более того.

Повтори молитву свою ради женщин, Которые проводили мужей или сыновей, И те отплыли и не вернутся…

Но ты в конце концов вернулся, во всяком случае, на сей раз вернулся.

 
… я найду умершие слова
На улицах, с которыми простился,
Покинув плоть на дальнем берегу.
 

А потом? Ты вернешься? Или “покинешь плоть на дальнем берегу”? Отдельные фразы и случайные строки – те, что всплывают у нас в памяти, – они наверняка не такие уж случайные.

После душа я надела халат, но не легла рядом с ним, даже не прилегла, а села на край кровати, держась очень прямо, – я снова почувствовала гнев, но еще больше – возмущение, и постаралась сесть от Томаса подальше, но вроде как и деля с ним постель: если бы я села на стул, это было бы похоже на вызов и раскаяние в том, что между нами сейчас произошло (но я ни в чем не раскаивалась), и он бы тогда наглухо закрылся или нашел удобный предлог, чтобы избежать любых объяснений и отложить мой рассказ до следующего дня, до утра – или до середины дня, или до вечера, или до следующего рассвета.

– “На улицах, с которыми простился… – произнесла я и замолчала. – Он, кажется, меня благословил… ” – продолжила я и снова замолчала.

Томас не мог удержаться и закончил цитату, но по-английски:

– And faded on the blowing of the horn[23]23
  И скрылся с объявлением отбоя (англ.).


[Закрыть].

– Сколько раз ты уже прощался со мной, Томас, и сколько раз еще будешь прощаться? И так будет всегда, правда? И каждый раз разлука будет все более долгой и непонятной.

Из-за жары он накрылся одной лишь простыней, а одеяло со своей стороны отбросил, потом на миг закрыл лицо той же простыней, словно понял и согласился с тем, что не может и дальше откладывать этот разговор и что я не намерена отдаться ему во второй раз, уже без спешки, без нервного возбуждения и неуверенности в себе, ведь пока мое женское тщеславие было удовлетворено. (Когда я вышла из ванной в халате, он потянул меня за пояс, так что полы распахнулись, но я снова быстро их запахнула.) Для него наступил неприятный момент – пора было объяснить то, что ему позволили объяснить.

– Да, Берта, это правда. Да, Берта, это правда. – Дважды повторил он, а потом встал с кровати, застегнул рубашку и натянул брюки, надел носки и обулся, словно ему надо было полностью одеться, чтобы почувствовать себя защищенным во время предстоящего разговора. – Да, так будет всегда, хотя “всегда” – это всегда что-то расплывчатое, весьма условное. – И, защитив себя одеждой, он снова лег: устроил голову на подушке, а ноги прямо в ботинках положил на простыню, но сейчас это не имело никакого значения, и я не собиралась делать ему замечаний. – Если, конечно, ты захочешь остаться со мной. А если не захочешь, для меня все будет по-прежнему, да, для меня, но уже не для тебя. Ладно, расскажи мне как можно подробнее, что тут произошло.

И я начала ему рассказывать про Кинделанов, про то, как они хитро и вроде бы по-дружески ко мне подкатились и втерлись в доверие, как начали расспрашивать про его работу и что в конце концов сообщили о нем, о тех слухах, которые до них дошли, “скверных слухах”. Описала “эпизод” с зажигалкой и повторила слова Мигеля, наверное, самое худшее из всего им сказанного: “Он ведь ставит под удар и остальных тоже. Неужели ты и этого не понимаешь, дорогая Берта? Ты думаешь, те, кому он портит жизнь, не попытаются дать отпор? Не попытаются нейтрализовать его любым способом? Не захотят отомстить?”

На что я ответила со слепой покорностью: “Я сделаю все, что ты хочешь, Мигель”. А Мигель хотел, чтобы я выяснила правду, хотя многое они уже и сами выяснили, а потом, в зависимости от результата расспросов, повлияла бы на мужа. Вот теперь мне и предстояло приступить к такому разговору, и если я добьюсь успеха, это, безусловно, будет наилучшим вариантом для всех. Включая сюда и его врагов, включая сюда и Кинделанов.

– Как ты мог? Где ты на самом деле пропадал столько времени? Ты понимаешь, что ты натворил? – Эти три вопроса я задала под конец и по возможности спокойным тоном (мне хотелось любой ценой сохранить спокойствие, не показывать своего отчаяния и не бушевать, пока он мне не ответит).

А он ответил то, на что, надо полагать, получил разрешение и что помогало ему сохранить лицо. Я часто перебивала Томаса какими-то вопросами, но они выпали у меня из памяти, там сохранились только его слова, и еще я подумала тогда, что некоторые ответы он просто выучил наизусть под диктовку, а порой мне казалось, что это говорит вовсе не Томас, а кто-то другой его голосом, стоя у него за спиной. И еще я подумала, что оделся он не для того, чтобы чувствовать себя защищенным, а чтобы владеть ситуацией и задавать тон, ведь куда уверенней держит себя одетый и обутый человек, чем тот, у кого под халатом голое тело.

– Раз уж так повернулись дела, – сказал он, – ты должна кое-что узнать, просто на всякий случай. Но только кое-что. Самый минимум, без чего нам нельзя обойтись. Я могу открыть тебе совсем немного. И привыкни к мысли, что все я не открою тебе никогда. Это невозможно, да и незачем. Тебе должно хватить следующего: я действительно работаю не только на Форин-офис, а еще и на секретные службы, но лишь время от времени. Началось это довольно давно, а вовсе не сейчас, хотя ты ничего не знала. Да, началось это давно, а значит, наша с тобой жизнь, какой была до нынешнего дня, такой и останется, а она тебя вполне устраивала, то есть ничего, по сути, не меняется. Меня направляют в разные места, и порой никто точно не знает, на какой срок, иногда это можно лишь предполагать, но обычно такие прикидки – пустое дело. Скажу честно: уезжая отсюда, я не знаю, когда вернусь, не знаю даже, куда меня занесет, это зависит от полученных заданий, от того, где и когда я буду больше нужен. Но так бывает не всегда, иногда я спокойно сижу в Лондоне. Ты не должна спрашивать, чем я буду заниматься – мне и самому это неизвестно. Никогда не спрашивай и о том, что я успел сделать, потому что в действительности я как будто ничего и не делал, этого не было, это нигде не зафиксировано, об этом не составлено отчетов – никаких отчетов просто не должно быть. Что бы ни произошло, я тут ни при чем, потому что мы, участники таких событий, существуем, но нас нет, или наоборот: мы есть, но нас не существует. Мы делаем что-то, но при этом ничего не делаем – или мы не делаем того, что делаем. Просто что-то происходит как природное явление. И никто не спросит с нас за это. Никто не отдает нам приказов, и никто никуда не посылает. Поэтому, если ты решишь остаться со мной, никогда ничего не спрашивай, некая часть моей жизни так и останется для тебя недосягаемой – будет только так и больше никак, и, хотя на нее уходит определенное время, ее словно бы и нет, даже для тебя. Да и для меня тоже. Но ты не должна волноваться. Эти Кинделаны… Ничего подобного больше не случится. Видно, произошла ошибка, они меня с кем-то спутали или искали человека, которого вообще нет на свете. Люди вроде них верят в то, чего нет. Но теперь они наверняка все поняли. Больше они никогда тебя не побеспокоят.

Помню, что на это я возразила довольно злобно:

– Тогда почему Мэри Кейт всего несколько дней назад позвонила мне из Рима или бог знает откуда? Почему она снова интересовалась тобой? И кто такие “люди вроде них”? Члены ИРА? Или кто? Ты был в Белфасте?

По разным причинам такая возможность очень мне не нравилась. Всего четыре года назад, в 1972-м, произошло то, что получило название “кровавое воскресенье” в городе Лондондерри в Северной Ирландии. Мне не хотелось бы узнать, что Томас был там, помогая англичанам, когда армия открыла огонь по безоружным участникам мирной акции, когда тринадцать человек было убито и сколько-то еще ранено, но виновные не понесли наказания и даже не получили порицаний. Мало того, время спустя сама королева вручила им награды. Если члены ИРА уже и раньше не стеснялись в средствах, то эта бойня помогла им оправдать свои действия в глазах населения и еще больше укрепить свой авторитет. Но Томас ответил мне только на первый вопрос, решительно повторив:

– Ты никогда ничего не должна у меня спрашивать. Просто эта пара еще не получила сообщения, что совершила ошибку. Уверяю тебя: сейчас им это уже известно. И ничего подобного больше повториться не может. Ты не должна бояться ни за Гильермо, ни за себя. Мои дела вас никоим образом не коснутся, и вообще никто не будет ничего обо мне знать. То, что произошло, – досадная случайность. Именно случайность, и она уже в силу этого не должна повториться. Они, так сказать, перестарались. Гонимые люди всегда слишком осторожничают и всех подозревают, а в итоге иногда им удается что-то невольно и угадать. Они похожи на полицейского, который считает, что преступление способен совершить любой и каждый. А коль скоро он вообще никого не исключает, то, разумеется, среди подозреваемых непременно окажется и виновный. Пожалуй, эти люди подозревают весь Форин-офис в полном составе, а значит, и меня тоже. Не волнуйся, клянусь, что такое не повторится.

– Ага, – отозвалась я, все больше распаляясь. Я вскочила, закурила сигарету и зашагала по спальне. При этом из-под пол халата при ходьбе выглядывали мои голые ноги, о чем я догадалась, снова поймав красноречивый взгляд Томаса. Трудно поверить, но некоторые мужчины способны думать о таких вещах в самый неподходящий момент, даже во время важных объяснений или ссор. Или он просто долго жил без женщины, предположила я и почувствовала стыд, поняв, что с наивной радостью желаю, чтобы так оно и было на самом деле. Но ведь об этом я тоже никогда ничего достоверно не узнаю, как и обо всем прочем, – ничего и ни о чем, ни где он был, ни что делал, и пора начать свыкаться с мыслью, что так будет всегда, если я останусь с Томасом. Но я не представляла своей жизни без него, ни о чем подобном даже не думала, хотя он внезапно и предложил мне подумать о таком варианте.

– Да, ты всего лишь один из тысячи, и поэтому они потратили на меня целый месяц. Не хочешь ли ты сказать, что были и другие вроде этих Кинделанов, которые так же поступали с семьями всех сотрудников Форин-офиса? Ни в одной организации не хватит на это людей. Не смеши меня, ради бога.

Но тут засмеялся он сам, как будто его развеселили моя реакция или мои аргументы:

– Нет, Берта, я, конечно, несколько преувеличил. Под подозрение у них попали только новые сотрудники, обладающие особыми способностями и еще ничем не выдавшие себя, среди которых был и я. Судя по твоему рассказу, они знают, что я хороший имитатор. Что же тут удивительного? Об этом знает половина Мадрида и половина Оксфорда, знают и в определенных лондонских кругах. И не только мы внедряем куда-то своих людей, но и они тоже – в силу своих возможностей, разумеется.

Я не могла не обратить внимания на это “мы” и впервые уловила за ним некий странный патриотизм – не знаю, как лучше выразиться. Правда, и раньше он уже говорил: “Мы, участвующие в этом…” – но теперь я почувствовала разницу (“Так любовь к родине начинается с верности своему полю действия… ” – эти строки тоже принадлежали Элиоту, но я их не очень понимала).

– Послушай, то, что я сейчас скажу, мне не следовало бы говорить, но пусть это станет исключением, поскольку что-то ты должна знать. Ни сегодня, ни завтра или послезавтра таких исключений больше не будет. Если я заверяю тебя, что сейчас они уже знают, что ошиблись, если всякие подозрения с меня сняты и эти Кинделаны впредь не станут тебя беспокоить, то только потому, что на этой самой неделе спалился человек, которого они принимали за меня; и он, как они и сказали, сильно им вредил или мог вот-вот наделать всяких неприятных дел в Белфасте. К счастью, он успел выполнить главное. Теперь ты точно знаешь, что это был не я.

– Спалился? Что ты имеешь в виду? Его убили?

– Нет. Его просто разоблачили, или он сам себя выдал, не знаю. В любом случае пользы от него уже не будет никакой, продолжать он не сможет, не сможет работать – это и значит спалился. Они бы убили его, если бы могли, но теперь он наверняка уже очень далеко, под другим именем и с другой внешностью, скорее всего даже с другим лицом.

– Да, именно так тебе самому убрали шрам. – Я не спрашивала, а утверждала.

Он поднес к щеке ноготь большого пальца, но ничего не ответил.

– Если тот человек спалился, – добавила я, – значит, все-таки существует то, чего вроде как не существует, так ведь получается?

Он глянул на меня, не понимая. Я продолжила:

– Ты сказал, что люди вроде Кинделанов верят в существование того, что не существует. Но ведь оно существует, правда? На самом-то деле существует? Всегда существует, да? И ты этим занимаешься, ты в это замешан, ты там находишься. Внутри того, что существует. – Теперь я боялась уже не столько за нас с сыном, сколько за него: а вдруг другие люди, пусть это будет не ИРА, захотят убить его, попытаются убить за причиненное им зло.

Он встал, подошел ко мне. Во время нашего разговора я по-прежнему ходила по комнате. Он опять поймал конец пояса от моего халата, но теперь так, словно просил у меня позволения потянуть за него и распахнуть полы. Словно разрешил себе снова начать думать об этом. Но если один думает об этом и не скрывает своих мыслей, другой просто не может не подумать о том же. Я опять почувствовала себя по-дурацки польщенной и ничего не могла с собой поделать. И все-таки отвела его руку.

– Давай сформулируем твой вывод в обратном порядке, Берта, – ответил он, отпрянув назад и поднимая обе руки, словно сдаваясь (но я не хотела, чтобы он сдавался, я всего лишь хотела, чтобы он чуть помедлил), – даже то, что существует, оно не существует.

Мы устроили себе передышку, сделали паузу. Я уже давно не подходила к ребенку, но и не было слышно, чтобы он плакал или капризничал. Дверь в его комнату всегда была открыта – днем и ночью. Томас долго не видел сына и теперь захотел пойти к нему.

– Как он изменился, – сказал он, хотя на малыша падал лишь свет из коридора, а глаза у него были закрыты, и без особой нужды будить его не стоило. Пару минут мы смотрели на сына вдвоем, как смотрели бы, склонившись над кроваткой, каждый вечер, прежде чем лечь спать, если бы только большинство этих вечеров я не проводила в одиночестве, а он не пропадал невесть где, неведомо с кем, неведомо за кого себя выдавая. Томас обвил рукой мои плечи, чтобы довершить картину, какой долго не видели эти стены, он словно говорил мне: “Посмотри на него, он твой и мой, он наш, мы сделали его с тобой вдвоем”. Томас робко погладил Гильермо по щечке, очень мягко, чтобы не разбудить, – подушечкой большого пальца, а не кончиком ногтя – этот жест он приберег для себя. А потом сказал:

– Гильермо становится все больше похож на тебя, да?

Он еще не ужинал, устал после дороги и хотел есть, но, наверное, еще больше, бесконечно больше устал от чего-то другого, от того, что успел испытать, хотя события его жизни не были прозрачными для меня, они были непроницаемыми и такими же останутся, коль скоро в некую часть его жизни мне нет доступа. Да, он очень устал, он только что вернулся из Германии или откуда-то еще, сделав короткую остановку в Лондоне; отдав, наверное, два месяца выполнению важного задания, как и тот человек из Белфаста, которого вроде бы разоблачили или который сам раскрылся, то есть спалился, и продолжать там не мог. Томас отпустил бороду и волосы, но лицо все еще оставалось его лицом. Возможно, он и вправду приехал из Германии, возможно, и вправду с дипломатических переговоров – только и всего, возможно, мистер Рересби мне не соврал. Ну а если однажды Томас изменит себе лицо – что тогда?

– А этот Рересби, с которым я разговаривала… Который сообщил тебе про мой звонок и желание срочно с тобой связаться… Он твой начальник? Он тоже, как и ты, занят тем, чего нет? – Я не должна была больше ни о чем его спрашивать, никогда, но соблюдать это правило – по крайней мере поначалу – было не в моих силах. С другой стороны, я понимала, что нынешняя ночь – исключение, и старалась этим воспользоваться. Почему бы не попробовать? Что я теряю? Он просто не ответит, если не захочет. Мы сели за стол, я достала дыню с ветчиной, спаржу, навахас, сыр, паштет, тосты, айву, орехи, а если ему захочется чего-нибудь еще, пусть только скажет. Томас сидел по-прежнему полностью одетый, а я – в халате. Как и следовало ожидать, на мои вопросы он отвечать не стал.

– Чего нет, то не считается, – сказал он. – А если ничего нет, то и рассказывать не о чем.

– Скажи мне по крайней мере одно: почему?

– Что почему?

– Почему ты в это впутался? И когда, с какого времени? Еще в Оксфорде или уже потом? Неужели еще до того, как мы поженились? Или после? Наверное, что-то заставило тебя? Ты ведь даже не полноценный англичанин и видел свою будущую жизнь только здесь. – Я тотчас заметила, что повторяю аргументы Руиса Кинделана как свои собственные. Ну и пусть, ведь толстяк был, по сути, прав: Томасу не было никакого резона подключаться к такому трудному и опасному делу. – Понимаешь, Кинделан, кем бы он ни был на самом деле, сказал, что он знал нескольких людей оттуда и все они кончили плохо. Либо лишились рассудка, либо погибли, то есть либо сошли с ума, либо были убиты. Они губят свою жизнь и утрачивают свою личность, так что в конце концов уже и сами не знают, кто они есть в действительности. Никто ими не восхищается, никто не благодарит – даже за самопожертвование. А когда они становятся малопригодными для такой службы, от них безжалостно избавляются, как от сломанных машин.

Мне показалось, что Томас хорошо знает, о чем я говорю, и все это впрямую касалось его тоже. Думаю, похожие опасности подстерегают тех, кто принадлежит к любой организации, будь она легальной или нелегальной, подпольной или официальной.

Томас ел невозмутимо, выбирая то одно, то другое, но теперь поднял глаза от тарелки и посмотрел на меня как-то свысока, с видом морального превосходства, почти с жалостью, как смотрят на абсолютно невежественного или очень легкомысленного человека.

– А ты никогда не слышала про защиту Королевства?

– Про какую еще защиту? Какого Королевства? О чем ты?

– Про Королевство, каким бы оно ни было в каждом отдельном случае, в каждую отдельную эпоху и в каждом отдельном месте. Любые королевства всегда нуждались в защите. Думаешь, иначе мы бы жили так, как живем? Думаешь, почему люди живут спокойно, занимаются своими делами, даже своими бедами и неприятностями, заботятся о себе и своих близких, обычно не слишком многочисленных, проклинают свою злую судьбу и больше их ничто волнует? Думаешь, почему люди живут спокойно и беспокоят их только личные проблемы? Каждого свои собственные? Но это не было бы возможно без защиты. Думаешь, почему каждое утро все оказывается в порядке, более или менее в порядке, и люди идут по своим делам, почему приходит почта и доставляются продукты, подвозятся товары на рынки и ходят автобусы, метро и поезда, работают аэропорты, банкиры открывают банки, куда спешат граждане, чтобы провести какие-то операции и положить накопления под надежные гарантии? Почему есть хлеб в булочной и выпечка в кондитерской, почему днем гаснут фонари, а вечером опять зажигаются, почему происходят колебания на бирже, почему в конце месяца каждый получает свою зарплату – кто побольше, кто поменьше? Такой порядок мы воспринимаем как норму, а на самом деле это ситуация сверхъестественная, фантастическая – то, что снова и снова начинается новый день, сменяя предыдущий. А сменяет он его только потому, что работает неусыпная и скупая на слова защита Королевства, о которой почти никто не знает и не должен знать. Армия тоже защищает его, но делает это с шумом и грохотом, на глазах у всех и лишь во время войны, а наша защита, она ни на миг не прекращается и ведется тайно – и во время войны, и в мирное время. Без нее, скорее всего, никакого мира и не было бы или он был бы весьма относительным. Не существовало в истории такого Королевства, на которое никто не нападал, которое никто не грабил, не завоевывал, не разрушал, не подтачивал изнутри и снаружи; так оно продолжается из века в век, и даже когда вроде бы никакой опасности нет, она всегда есть. Сколько в Европе осталось замков, крепостей, сторожевых башен или их развалин! То, что мы сейчас ничего подобного не строим, не означает, что они не нужны. Мы – дозорные, мы – крепостные рвы, огнезащитная полоса; мы – подзорные трубы, сторожевые вышки, часовые, которые всегда стоят на своем посту, выпадает в эту ночь наш черед или нет. Кто-то должен стоять в карауле, чтобы остальные могли отдыхать, кто-то должен вовремя заметить приближение опасности, кто-то должен принять меры, пока не станет поздно. Кто-то должен защищать Королевство – хотя бы для того, чтобы ты могла выйти с Гильермо на прогулку. И ты спрашиваешь почему?

Я не ожидала услышать от него такой речи, проникнутой чувством собственной правоты и, по сути, совершенно нехарактерной для него, человека, внешне апатичного и безразличного к себе самому. В том, собственно, и крылась в немалой степени его привлекательность: он вроде бы жил в мире, не слишком интересуясь делами этого мира, а еще меньше – своим местом в нем. А потом стал угрюмым, иногда раздраженным, и теперь я понимала почему, но он никогда и ни о чем не говорил с таким пафосом. “Конечно же, его там вымуштровали, убедили в важности их работы, – подумала я. – Всем нам хочется верить, будто без нас никак нельзя обойтись и мы вносим что-то в общее дело уже самим своим существованием, то есть наша жизнь не совсем бесполезна и бессмысленна. Я и сама, став матерью, считаю себя чуть ли не героиней и шагаю по улице так, словно заслуживаю особого уважения и благодарности, как, впрочем, и другие мамаши. Я не сомневаюсь, что внесла свой вклад в целое: на земле появился человечек, который, возможно, когда-нибудь сыграет очень важную роль. Бедный ребенок, бедные дети, знали бы они, какие безумные надежды мы на них возлагаем. Почти всем нам хочется верить в это, хотя большинство знает, насколько наши ожидания тщетны. Все то, что перечислил Томас, будет так же действовать и без нас, потому что мы взаимозаменяемы, и на самом деле уже выстроилась бесконечная очередь из ожидающих, пока мы освободим им свое место, каким бы скромным оно ни было. Если мы исчезнем, наше отсутствие не будет замечено, пустота заполнится немедленно, как самовосста-навливающаяся ткань, как хвост ящерицы, который способен снова отрастать, и никто не вспомнит, что хвост был оторван. А вот Томасу представился случай считать себя важным лицом, как он только что заявил, часовым, который не покидает свой пост, защищая Королевство, и который дает другим возможность спать спокойно. Но как можно быть настолько наивным и легковерным, чтобы дать обмануть себя пустой риторикой? Потому что все это – лишь патриотическая болтовня, хотя в ней неизбежно присутствует и некая доля справедливости, поскольку она всегда опирается на половинную правду: ведь и на самом деле существуют и вражеские козни, и враги, и угрозы. Поэтому и оказываются такими податливыми массы, жадные до упрощенных формул и мнимых истин. Но ведь Томас – это не масса, во всяком случае, раньше он не был частью массы; надо полагать, ему пришлось запастись оправданиями для своего решения и он отыскал нужные аргументы; никто не способен окунуться в такого рода фальшивую жизнь и отказаться от своей настоящей жизни, о которой мечтал и которую уже спланировал, не убедив себя, что ты исполняешь очень важную для других службу, защищая то, что он придумал называть Королевством, то есть свою страну. А с каких это пор, интересно знать, Англия стала его страной?”