Текст книги "Секретарша на витрине. Двадцать пять странных историй из практики регрессионного терапевта"

Автор книги: Ханс ТенДам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Annotation

В этой книге Д-р Ханс ТенДам рассказывает о наиболее странных, интересных и необычных случаях из своей почти 40-летней практики регрессионного терапевта.

Они показывают насколько странными и в то же время прекрасными могут быть сессии, сколько красоты и богатства несёт в себе Душа клиента, и каким мощным может быть исцеление.

Как в своей шутливой манере пишет о них сам автор: их объединяет то, что клиенты вышли после сессий чувствуя себя намного лучше, чем когда входили.

Ханс ТенДам

Вступление

История первая

История вторая

История третья

История четвёртая

История пятая

История шестая

История седьмая

История восьмая

История девятая

История десятая

История одиннадцатая

История двенадцатая

История тринадцатая

История четырнадцатая

История пятнадцатая

История шестнадцатая

История семнадцатая

История восемнадцатая

История девятнадцатая

История двадцатая

История двадцать первая

История двадцать вторая

История двадцать третья

История двадцать четвёртая

История двадцать пятая

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Ханс ТенДам

Секретарша на витрине

Двадцать пять странных историй из практики регрессионного терапевта

Вступление

Альфред Хичкок однажды сказал, что кино – это жизнь, из которой вырезали наиболее скучные сцены. Регрессии редко бывают скучными, и этого уж точно нельзя сказать об историях, рассказанных здесь, ведь они были отобраны именно потому, что необычны и раскрывают собственную суть.

Являются ли эти сессии типичными для регрессионной терапии? И да, и нет. Да, потому что большинство моих коллег найдут в них много знакомого. Нет, потому что в этих сессиях было нечто особенное, они либо имели оригинальный, или, по крайней мере, неожиданный поворот, либо научили меня чему-то новому. Не все сессии проходят так гладко, как эти. С другой стороны, многие довольно часто проходят гладко. Важно также, что хорошее начало – это уже половина дела.

Обычно я называю себя регрессионным терапевтом. В конце концов, не всё в нашей работе связано с прошлыми жизнями. Но большинство историй в этой книге – это истории души, охватывающие несколько жизней. Отсюда и такой подзаголовок.

Ханс ТенДам

История первая

Секретарша на витрине

Женщина, о которой повествует эта реальная история, была секретарём президента крупной фирмы. Она была старше всех других секретарш, и наименее привлекательной. И находилась одновременно и на вершине, и на дне неформального рейтинга среди секретарш.

Её появление в закрытой столовой на крыше офисного здания вызывало беспокойство у её более молодых, более привлекательных и более бойких коллег. Она была вооружена мрачным, напряжённым и чрезвычайно неодобрительным взглядом. Её тёмные глаза казались даже круглее и больше, чем на самом деле. Сразу становилось понятно, что у неё не было отношений с мужчинами – вероятно, никогда. Женщинам было с ней неловко, впрочем, как и мужчинам. Некоторые считали её ведьмой. У неё и правда был немного пугающий вид.

У старшего сына президента была проблема, с которой не могли справиться доктора, и даже в Майами, Вашингтоне и в Лондоне. В конце концов, этот мужчина прошёл со мной сессию с регрессией в прошлую жизнь, которая решила его проблему и изменила его жизнь.

И президент пригласил меня провести выходные в его поместье, вдали от большого города. Там были его сыновья, жена, внучка, директор подразделения, открытый всему новому, несколько знакомых, и его секретарша со своей близкой подругой, которая во всех отношениях могла бы быть её сестрой: с такими же страшными выпученными «ведьминскими» глазами.

Первой легла внучка, умная и чуткая девушка восемнадцати лет. Она прошла смелую и трогательную сессию. Лёд тронулся, и один за другим на матрас ложились остальные. Тамплиер, продолжавший жить в тени разрушения своего ордена; средневековый крестьянин, восставший против жестокой эксплуатации и погибший вместе с товарищами в сарае, подожжённом солдатами… Для терапевтов прошлой жизни – привычная работа, для участников – впечатляющие выходные. Все, кто хотел, прошли сессию.

А секретарша? Она наблюдала за всем этим затаив дыхание, почти застыв. Она хотела, но не решалась тоже пройти сессию. Возможно, она решится на это в воскресенье вечером, когда все разъедутся по домам и никто не будет при этом присутствовать? Подруга, которая приехала с ней на машине, согласилась подождать. Так всё и случилось.

Она не захотела ни ложиться, ни закрывать глаза. Она вжалась в угол широкого низкого подоконника. О чём будет эта сессия? Она рассказала о своей проблеме. А также о том, что никогда и никому прежде об этом не рассказывала.

Каждое утро она приходила на работу где-то между десятью и десятью тридцатью, и оставалась до половины восьмого – восьми часов вечера. Все думали, что она это делает, чтобы показать другим, что занимает особое положение в компании. Но она это делала, только чтобы избежать часа пик. У неё была странная фобия: что она непременно попадёт в аварию в час пик, и будет лежать на улице, у неё задерётся юбка, и толпа будет глазеть на её, возможно, не совсем безупречные трусы.

Она могла справиться с этим страхом, только дождавшись, пока не закончится самое плотное движение часа пик. Она всегда чувствовала себя напряжённой, вела машину весьма торопливо, и испытывала облегчение, лишь въезжая на парковку под офисом или под высоткой, в которой жила.

Я начал сессию.

– Вы чувствуете этот страх сейчас?

– Да.

– Что вы сейчас чувствуете в теле?

– Мне становится жарко.

– Где именно?

– В лице. И я напряжена – во всём теле.

– Просто пойдите назад в тот момент, когда вы всё это чувствовали первый раз.

Ей три года. Они гуляют. Папа хочет её сфотографировать, но возится с фотоаппаратом. Полдень, очень жарко даже для и без того жаркой страны. На ней тяжёлое длинное платье. Она почти теряет сознание. Она хочет попить чего-нибудь холодного. Отец злится, что дочь ноет, и продолжает бороться с фотоаппаратом.

Чёрт возьми, хоть раз сделай радостное лицо, когда я пытаюсь тебя сфотографировать!

В этот момент в ней что-то надламывается. Она сдаётся. Её всё равно никто не услышит. С ней всё равно никто не будет считаться. Люди на неё смотрят, но никто никогда её не замечает. Жизнь никогда не будет радостной.

Я позволил ей помочь той трёхлетней девочке^[1].

Она тронута, она плачет. Это чувство очень хорошо ей знакомо, слишком хорошо! Девочке дают попить холодной воды.

Она ошеломлена, что прочувствовала это так глубоко, и что это чувство возникло так быстро. Всё это глубоко её трогает. Теперь она неотрывно смотрит в окно.

Мой внутренний детектив ещё не удовлетворён. Всё это объясняет жар, но не напряжение и страх перед часами пик из-за нижнего белья.

Просто пойдите назад в ситуацию напряжения и нижнего белья.

Только теперь её глаза закрываются.

Ей семнадцать. У неё дома большая вечеринка, она только что сдала выпускные экзамены в старшей школе. Ей никогда раньше не разрешали устраивать вечеринки или даже приглашать домой друзей, не говоря уже о бойфрендах. Но сейчас её родители разрешили, потому что выпускные вечеринки – это традиция. Её родители богаты и хотят похвастаться.

Двухэтажная квартира битком набита одноклассниками. Полно закусок и напитков, и скоро будут танцы. Подвыпившие дети из богатеньких семей давно научились искусству празднования у своих родителей.

Она появляется стильно, по традиции ближе к концу вечеринки. Модное платье, только до колен. Туфли на каблуке, не слишком высоком, но хорошо демонстрирующем её ножки. Как принцесса, она спускается по лестнице. Все смотрят.

Когда она уже почти спустилась, к ней подлетает отец и даёт такую сильную пощёчину, что она падает с лестницы, пропустив несколько последних ступенек.

Шлюха! Иди сейчас же в свою комнату и надень приличное платье!

Она лежит на полу, шокированная, смущённая, униженная, с задранным вверх платьем. В мгновение ока из величавой принцессы она превратилась в убогую шлюху, лежащую там перед всеми.

Теперь в ней надламывается не только ребёнок, но и женщина. На всю оставшуюся жизнь.

Она возвращается в здесь и сейчас, в смятении, внезапно всё понимая. Она не хочет больше разговаривать. Она меня благодарит, и просто хочет уйти.

В сумерках поместье кажется опустевшим и мрачным. Ещё нет и четырёх, а кажется, что уже ночь – такое тёмное небо.

Примерно через год я снова в этой стране. Я просматриваю список сессий, по три в день. Последний в этот день – та самая секретарша. Она бодра, жизнерадостна, и, по её словам, ей совершенно не нужна терапия. Она пришла только для того, чтобы рассказать свою историю. Я цитирую её по памяти.

Когда в тот воскресный вечер я ехала домой, начался настоящий ливень. Дождь лил так сильно, что видимость была всего несколько метров. Обычно дорога домой занимает два часа, но в тот раз заняла все четыре. Я и так далеко не суперводитель даже при самых благоприятных обстоятельствах, а тогда мне приходилось так пристально вглядываться в дорогу, что я ни на мгновение не могла задуматься о нашей сессии.

Я отвезла подругу домой, поставила машину на парковку, поднялась на лифте, вышла на своём этаже и достала ключи. И тогда, в одно мгновение, сессия меня настигла. Я вставила ключ в замок с ощущением, что время остановилось, и я знала: моя жизнь никогда не будет прежней. Я изменилась.

Я вхожу и вижу свою квартиру. Это очень большая квартира, даже слишком большая для одинокой женщины вроде меня. Всё тёмное – стены, мебель. Вся эта мебель унаследована от родителей и от других родственников. И я осознаю, что это не моя квартира, что это квартира умерших, и что я живу там, среди них, как полумёртвая. И я решаю, что избавлюсь от всего, что мне не нравится, и перекрашу всю квартиру в очень светлый цвет. В такой, какой я сейчас себя ощущаю. Такой, какая я есть, хотя я никогда раньше этого не осознавала.

По совпадению – а может, не случайно – всего через пару дней освобождается квартира этажом выше. Я снимаю её на несколько месяцев, беру то немногое, что хочу оставить, и говорю родным, что те могут забрать из квартиры внизу всё, что захотят, а остальное пойдёт на благотворительность. Мои родственники думают, что я сошла с ума, но я-то знаю, что к чему. Это они сошли с ума, сами того не зная, и я была одной из них. Но не теперь.

После того, как квартира была полностью убрана и отремонтирована, я туда вернулась и заново обставила её светлой современной мебелью.

Я по-прежнему предпочитаю избегать часы пик, но страха больше нет. Те выходные в прошлом году и та сессия – лучшее, что когда-либо со мной случалось. Вот деньги за эту сессию.

Я говорю, что не могу взять деньги за сессию всего в полчаса. Я лишь полчаса слушал и ничего не делал. Она с лёгкостью отклоняет мои возражения:

Я просто хотела рассказать вам свою историю.

Можете добавить меня на свою витрину.

Что я здесь и делаю, хотя и с запозданием.

Что бы мы, как регрессионные терапевты ни делали, мы не делаем это сами. В душах наших клиентов происходит больше, чем мы в состоянии увидеть или даже представить. Это совместное предприятие. Мы проделываем лишь половину работы. И в случаях, подобных описанному выше, – меньше половины.

И сами на этом учимся. Наш взгляд становится острее, а суждения – мягче. И подумать только, что это будет продолжаться и продолжаться!

История вторая

Рождённый в панике

Он полицейский. Далеко за пятьдесят, типичный мужчина из Брабанта, католического юга Нидерландов, с его особенным протяжным говором. Надёжный, добрый, даже мягкий. Но внешность обманчива, говорит он.

Когда он на службе, у него появляются странные, нездоровые мысли.

Если я сейчас на полной скорости въеду на тротуар, то вот те двое мужчин и та женщина мгновенно умрут. Если я позволю машине въехать вон в то дерево, то мгновенно умру.

Он сосуд, полный скрытой агрессии. Он боится, что с ним что-то не так. Он беспокоится, сильно беспокоится. Откуда берутся эти нездоровые мысли? Он что, садист? Или мазохист? Или, может быть, и то, и другое?

Что он чувствует прямо сейчас, когда об этом говорит?

Напряжение.

Просто пойдите назад в тот момент, когда вы первый раз чувствовали это напряжение.

Ему три года, и он гуляет с мамой и папой вдоль пруда. На болотистом берегу лежит упавшее дерево. Отец на нём балансирует, и матери это очень не нравится. Он вот-вот угодит в грязь в воскресном костюме! К этому месту приближаются другие гуляющие. Скоро они увидят, как он выставляет себя дураком! Может, он поскользнётся прямо в тот момент, когда они подойдут! Матери стыдно до смерти. Она шипит, вся взвинченная, что он должен немедленно сойти с этого бревна. Теперь уже его отец злится на жену. Сын чувствует это едва сдерживаемое напряжение между отцом и матерью. Он ощущает чувство паники и тоже становится напряжённым.

Но гуляющие проходят мимо, и ничего не происходит. И только настроение к тому времени изрядно испорчено. Когда они идут дальше, мать слишком сильно сжимает его руку. Мальчику больно, но он не осмеливается что-то сказать или заплакать.

Я пытаюсь выудить из этой ситуации как можно больше, ищу заложенный постулат^[2], но не могу найти ничего, кроме того, что такое напряжение между его родителями в то время не было чем-то необычным.

Какой-нибудь более поздний опыт этого напряжения? Это тоже ни к чему не приводит. Тогда я иду другим путём: к более раннему опыту напряжения. И тогда мы попадаем в яблочко.

Он получает впечатления о своём рождении. Он слышал об этом рассказы. Младенец застрял, его мать теряла много крови. Акушерка в панике, мать в панике, отец, – все в панике. В опасности жизнь и матери, и ребёнка. Затем, наконец, приходит доктор, которого вызвали. Он тоже встревожен, ругается и начинает паниковать. Роды длились четыре часа, и он и его мать едва выжили.

Пока он об этом рассказывает, его тело начинает прогибаться назад, и вот он уже лежит на диване, с выгнутой спиной, со слезами напряжения и боли на глазах.

Никогда прежде – и никогда после этого – я не боялся, что соматика^[3] сессии может нанести вред, но на этот раз я уже не был так уверен. На мгновение я испугался, что он и в самом деле переломит себе спину.

Я чередую «Прочувствуй всё» с «Высвободи всё напряжение этого опыта из своего тела прямо сейчас; отпускай, отпускай».

Он закатывает глаза и стонет, что ощущает это во всём теле. Младенец, по-видимому, засел плечом за лобковой костью матери, и его рука застряла. Он так напряжён, что становится совершенно негибким и застревает. Дюйм за дюймом его нынешнее тело движется по дивану назад, соскальзывая с него. Я, насколько могу, стараюсь его поймать.

На полу его скованное тело с прогнутой спиной продолжает двигаться, дюйм за дюймом. Он потеет. Он выбивается из сил, и затем обмякает. Он расслабляется, и ему нужно в уборную. На этот момент наша сессия длится более полутора часов. Когда он возвращается, то рассказывает о процессе своего рождения немного больше, о чём знает из рассказов.

О боже, опять начинается!

Тело берёт своё, и напряжение возвращается в полную силу. На этот раз он позволяет себе сразу рухнуть на пол. У меня большой кабинет, в котором можно проводить даже групповые занятия, и его медленное движение по полу начинается снова.

Я ничего не делаю, только остаюсь рядом и постоянно повторяю, что его тело всё помнит и может это отпустить. И что он может отправить всё напряжение, которое впитал от других, обратно им. Он плачет от облегчения, когда я это предлагаю, но физическая судорога не ослабевает. Через час он шепчет с закрытыми глазами:

Всегда так происходит на этих ваших сессиях?

Я уверяю его, что ещё не сталкивался с этим настолько сильно и настолько продолжительно. Он чувствует, что должен продолжать. Он перепроживает весь тот опыт в реальном времени. Проходит почти четыре часа, прежде чем он наконец расслабляется с глубоким вздохом. Я хвалю его за то, что он выжил, и подтверждаю, что ему более чем рады в этом мире.

Почему всё прошло именно так? Должно ли было всё быть именно так? Мог ли я ускорить или облегчить этот опыт? Точно не знаю, но подозреваю, что нет.

Ему нужно ещё полчаса, чтобы восстановиться настолько, чтобы он смог доехать до дома. Он чувствует себя странно, легко, другим человеком, говорит он мне.

Дорога домой занимает у него более трёх часов, и по пути ему приходится делать остановки. Когда он возвращается домой посреди ночи, то знает, что стал другим человеком. Он чувствует себя счастливым. Настолько счастливым, что будит жену и дочь и посвящает их в свой странный, изнурительный, но прекрасный опыт. В течение многих дней после этого он чувствует себя легче, более расслабленным и более счастливым, чем когда-либо.

Он звонит мне и рассказывает о чудесном изменении, об огромном облегчении от того, что в нём не осталось больше скрытой, кипящей агрессии. А затем он в своей чистой южной манере дарит мне самое замечательное дополнение к гонорару, которое я когда-либо получал:

«Для меня вы заслуживаете рая!»

Это может с лихвой компенсировать то время, которое я… впрочем, не стоит об этом.

История третья

Аристократичная стерва с домашним тортом

Иногда исцеление не в самой терапии, а просто в том, чтобы сказать что-то дельное. Или пуще того: в случайном высказывании безо всякого терапевтического намерения.

Перед началом моего семинара в качестве приглашённого лектора ко мне подходит невысокая крепкая дама и пристально смотрит в глаза. Я случайно не Ханс ТенДам?

Неизменный подросток во мне тут же думает: «Что я наделал на этот раз?» Но класс набит битком, и я уже стою спиной к стене. Сопротивление бесполезно. Поэтому утвердительно мычу.

Полгода назад я послала к вам своего двоюродного брата. Он посещал психиатра, который поставил ему диагноз «маниакально-депрессивный психоз». Я настояла, чтобы он поехал к вам. Та сессия с вами решила все его проблемы.

Слава Богу, я уж было подумал, она скажет, что сессия вообще не сработала. Получив от неё несколько подсказок, я вспоминаю этого молодого человека.

Когда он звонил, я отметил тогда для себя перепады настроения. Про психиатра и маниакально-депрессивный диагноз я ничего не знал. Почти без исключения, маниакально-депрессивные люди приходят к нам в маниакальной фазе, и даже достаточно эффективная сессия не принесёт большого прогресса. Однако та сессия, по-видимому, сработала хорошо.

Я начинаю чувствовать себя весьма довольным собой, но она прерывает мою счастливую череду самовосхваляющих мыслей.

И знаете, что ему действительно помогло?

Понятия не имею, я же делаю столько всего полезного.

То единственное предложение, которое вы ему сказали в дверях, когда жали руку на прощание.

Я всё ещё без понятия.

Вы ему сказали: «А что касается перепадов настроения, то их не бывает только у психопатов». И тогда все его тревоги испарились.

Случайное попадание. Но это научило меня кое-чему важному. Если лаконичное замечание, позволяющее взглянуть на вещи в перспективе, может оказать такое влияние, то сколько хаоса могут привнести ошибочные диагнозы?

Сколько людей, которые какое-то время просто чувствовали себя несчастными, теперь, после посещения психиатра, страдают от настоящей депрессии? И сколько людей с обычными и естественными перепадами настроения теперь «знают», что у них маниакально-депрессивный психоз?

Сколько женщин, которые ведут себя как мужчины в сексуальном плане (то, что принято называть «здоровым» для мужчин), ходят с ярлыком нимфоманки? И с представлением о себе, что они, и это же совершенно очевидно, нимфоманки? Нет, дамы, вы такие же здоровые, как и настоящие мужчины.

И сколько женщин, разделяющих свой разум на отделы, что также является типичной мужской чертой, предположительно страдают от расстройства множественной личности? (Ныне это Диссоциативное расстройство идентичности)

И мы даже не говорим о таких модных ярлыках, как СДВГ и аутизм, которые уже потеряли всякие границы. Точно так же, как здравое замечание может выпустить ложный воздух из раздутого диагностического пузыря, так и подобные диагнозы, к сожалению, могут наполнить его ложным воздухом.

Джонни ничего не может поделать, потому что у него СДВГ. То есть мама и папа Джонни не могут ничего с этим поделать. И теперь они получают доступ к государственному здравоохранению и так далее. Когда диагноз вызывает болезнь, то взгляд на вещи в перспективе и здравый смысл могут восстановить здоровье.

Какое отношение всё это имеет к названию главы? Очень малое. Я хочу поговорить о важности случайных мимолётных замечаний, которые могут освобождать и излечивать. А это было лишь общее отступление.

Она настоящая леди. Аристократичная, и всё такое. Ей немного за семьдесят, она безукоризненно одета в наряд, привезённый прямиком из Парижа или Лондона. В дополнение – идеальный акцент высшего общества.

Господин ТенДам!

Она произносит моё имя мелодичным и изящным голосом. К сожалению, я не могу воздать ему должное в письменной форме.

Господин ТенДам! Вы, вероятно, думаете, что эта высокомерная аристократичная стерва вообще здесь делает, разговаривая с терапевтом прошлых жизней? Но я слышала о вас много хорошего от своего двоюродного брата. И я могу выглядеть высокомерной аристократичной стервой, и я разговариваю, как аристократичная стерва, и все мои подруги – настоящие аристократичные стервы, но вы должны мне поверить, что это не так, совсем не так.

И в чём моя проблема? Я, как бы это сказать, не в ладах с собой и со своей жизнью. Как будто я попала не в ту историю. Я часто спрашиваю себя, кто или что я на самом деле.

Мы проводим три сессии. На первой она в основном рассказывает историю своей жизни, вторая сессия посвящена её подготовке к жизни, а на третьей в основном проводится оценка.

Она выросла в 1920-х годах в богатой семье в Вассенаре, элитном курорте неподалёку от Гааги. Её отец владеет акциями. Занимается табаком, каучуком, чаем, маслом. Голландия избежала разрушений Первой мировой войны. Shell уже процветает. Это ещё до Великой депрессии. У них несколько десятков слуг. За ужином дети должны стоять за столом, пока их отец и мать едят. Когда родители заканчивают, дети проходят к своему столу, и там их обслуживают.

Передо мной мелькает образ периода расцвета богатого гаагского патрициата. Кареты, первые автомобили, воскресные прогулки в парке, покупка пирожных в местных кондитерских.

Она подготовила свою жизнь весьма основательно^[4]. Она видит привлекательного молодого человека и хотела бы, чтобы он стал её будущим отцом! Она видит, как тот знакомится с её будущей мамой (разумеется, оба в сопровождении!), всё это очень приятно и очаровательно. Она с нетерпением ждёт возможности воплотиться у них в качестве их дочери.

У неё приятное детство. Она знакомится с прекрасным молодым человеком, перспективным инженером одного из лучших технических университетов, который, похоже, действительно сможет добиться успеха. Великая Депрессия всех отрезвляет, но они по-прежнему живут в достатке. Она ждёт ребёнка. Они образцовая пара.

Затем приходит Вторая мировая война. Её муж работает над новой технологией большого военного значения, и в мае 1940 года, когда Нидерланды вот-вот будут захвачены нацистами, через неделю после начала войны, его спешно переводят в Англию – работать на британцев, и чтобы его знания не попали в руки немцев.

Внезапно она остаётся одна с ребёнком. Банковский счёт быстро истощается, деньги на домашнюю прислугу вскоре заканчиваются, и она остаётся с новорождённым на руках. Она не научилась ничему практическому, например, как менять подгузник или пользоваться тряпкой. Её деньги истрачены или заблокированы за границей. Она в отчаянии.

Она учится кормить и заботиться о ребёнке, но есть риск стать бездомной. Что она умеет делать? Она хорошо образована, свободно говорит по-немецки, по-английски и по-французски, и в итоге устраивается в Транспортную службу немецкой армии на Фредерик-стрит в Гааге.

Помню, как я шестилетним мальчиком ходил через тот двор, и мне говорили, что там были «немцы». Где их только не было тогда в Гааге?

Она молода, приятна, хорошо выглядит и нуждается в защите. Немецкий офицер жалеет её, и через некоторое время они становятся любовниками.

Когда её муж в 1945 году возвращается из Англии и узнаёт, что она спала с врагом, то немедленно с ней разводится. Она обесчестила и его и свою собственную семью. Во второй раз она теряет всё и снова падает в чёрную дыру.

Господин ТенДам, ну почему всё это должно было со мной произойти?

Я вдруг выпаливаю:

– Из-за всего этого вам удалось не превратиться в высокомерную аристократичную стерву.

Её глаза расширяются от удивления и от внезапного понимания. Она выкрикивает, ещё более аристократичным голосом, чем раньше:

– Точно! Точно! Конечно, господин ТенДам, вы абсолютно правы! Точно!

У неё озарение. За несколько минут она впервые примиряется со своей жизнью. Она не может с этим справиться, и не может поверить, что это никогда не приходило ей в голову раньше. Благодарная и воодушевлённая, она уходит.

Когда она возвращается на третью и последнюю сессию, то озорно на меня смотрит.

Господин ТенДам! Я понимаю, что в вашей профессии не принято принимать подарки, но я надеюсь, вы сделаете небольшое исключение для пожилой дамы. Я принесла вам домашний торт. Нет ничего более буржуазного, не правда ли?

Я согласен, и я правда не могу отказаться от торта.

По окончании сессии ещё раз убеждаюсь, что удачное мимолётное замечание может оказать большее влияние, чем подобающая сессия.

История четвёртая

Тупой нимфоман

Как любая хорошо образованная женщина сразу поймёт из названия, эта история о мужчине. Она о сессии, проведённой в Нидерландах не так давно, поэтому я изменил некоторые детали, чтобы обеспечить анонимность. Любое сходство с кем-либо, кого вы знаете, совершенно случайно.

Итак, мужчина. У него была хорошая карьера, он начал вести собственный бизнес, но сейчас он сидит дома, без работы. Клиент приходит ко мне с тремя проблемами.

Первая проблема в том, что у него время от времени случаются приступы гнева без какой-либо видимой причины. Иногда на дороге, но в основном с женой.

Вторая проблема в том, что если есть такая возможность, он целый день смотрит порно в интернете. Жена об этом знает. Они решили, что на компьютер нужно установить пароль. Пароль знает только жена. Но иногда она забывает выключить компьютер, и тогда он снова весь день сидит перед экраном.

К тому времени, когда он обращается ко мне, у него за плечами более восьмидесяти сессий терапии: гипнотерапия, НЭИ (нейроэмоциональная интеграция) и прежде всего – более шестидесяти сессий регулярной психотерапии. Результат? Теперь ему легче говорить о своих проблемах. Так он мне и сообщает.

Я отвечаю, что могу сразу поставить один диагноз: он довольно туп. Кто станет посещать психолога больше года каждую неделю, если это ни к чему не приводит? Разве нельзя понять, работает это или нет, после нескольких сессий?

Он катится со смеху.

А третья проблема? Раньше он преуспевал, у него был собственный магазин рыболовного снаряжения, и он даже помогал другим владельцам магазинов с ИТ-приложениями. Но однажды его самооценка просто рухнула, без всякой видимой причины, он начал сомневаться в себе, и последнее время стал всё более пессимистичным в отношении своих навыков и способности добиться хоть чего-либо в жизни.

Что спровоцировало что? Он не знает наверняка, но подозревает, что неуверенность в себе – самая старая проблема. Только после того, как он потерял бизнес, он начал смотреть порно в Интернете, и у него появились эти странные вспышки гнева.

Давайте тогда начнём с неуверенности в себе?

Он колеблется. От чего он хотел бы избавиться больше всего? Вообще-то, от этих вспышек гнева. Затем разобраться со своими интернет-привычками, и только потом работать с неуверенностью в себе. Я считаю этот порядок странным, но клиент всегда прав.

Что он чувствует, когда начинается приступ гнева? Сильную фрустрацию. Как будто он где-то в ловушке, не может откуда-то выбраться.

– Вы чувствуете эту фрустрацию прямо сейчас?

– Да.

– Почувствуйте её настолько сильно, насколько сможете… Пойдите назад к тому моменту, когда вы впервые испытывали сильную фрустрацию, будто вы в ловушке, не в состоянии выбраться, ощущая и чувствуя всё, что вы чувствуете прямо сейчас.

Он попадает прямиком туда куда нужно.

Париж, около 1890 года. Бедный район за пределами центра города. Мостов через эту часть Сены ещё нет. Только шаткий паром, на котором он каждый день ездит на работу. Он рабочий на унылой серой фабрике. Он приходит домой весь серый. У него серая жизнь, серая работа, серый дом, и у него серое будущее. Лишь одна вещь придаёт цвет его жизни: секс с женой. Я не спрашиваю подробностей, просто мычу в знак понимания.

У них рождается ребёнок, затем ещё один. Его жена становится всё более измученной, и всё меньше и меньше интересуется сексом. Она отказывает ему в единственном, что придавало цвет его существованию. В своём раздражении, он начинает с ней ссориться.

Но жизнь для неё слишком тяжела: вечно не хватает денег, постоянные беспокойства о детях, об одежде, о топливе на зиму, о невозможности посетить врача, которого они не могут себе позволить.

Он отчаянно ищет выход: другую работу с более высокой оплатой. Но ничего не получается, и он становится всё более и более озлобленным и разочарованным. Он как в ловушке. Он ноль, он не может обеспечить жену и детей.

Однажды утром у них происходит очередная ссора. Пока рабочий на фабрике, жена берёт детей, садится на паром и вместе с двумя детьми прыгает за борт на середине Сены. А потом ему приходится их опознавать.

Он становится алкоголиком, теряет работу и спустя несколько недель или месяцев лежит при смерти за грудой дров в переулке или на скотном дворе. У него лихорадка, и он едва осознаёт, что умирает.

После смерти он не встречается с женой и детьми. Взаимное разочарование, гнев и стыд слишком велики.

Я позволяю ему персонифицировать^[5] рабочего, и затем приглашаю его жену и детей из прошлого войти и встретиться с ним. Все несчастья более чем столетней давности прорываются наружу. И он узнаёт в ней свою нынешнюю жену. Эмоция!

Теперь всё становится на свои места. Он понимает, откуда берутся вспышки гнева и низкая самооценка. И даже откуда взялась его интернет-сексуальная зависимость.

Он говорит мне, что понимает, что всегда искал женщин с таким же манящим взглядом, как у его жены тогда, когда между ними ещё всё было хорошо. И он также понимает, почему их недавние дискуссии о том, заводить ли детей, были такими горячими – у обоих такие противоречивые чувства надежды и страха.