Текст книги "Немой миньян"

Автор книги: Хаим Граде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Генех Бегнис заварил чай и поставил на стол поднос с хлебом, маслом и творогом. Он сел есть без шапки, но Сендерка не хотел снимать шапку и не хотел есть, не омыв рук.

– Мы никому не мешаем вести себя согласно его убеждениям, – сказал товарищ Бегнис своему юному гостю и протянул ему чистое полотенце, чтобы тот мог вытереться после благословения на омовение рук. В чистой квартирке было уютно и тепло, а хозяин вел себя с ним так по-свойски, что Сендерка не стеснялся есть и при этом рассказывать, как он жил раньше у глухой Рехил, пока не перешел к своему дяде. Он рассказал и то, что водит дядю на его поминальные проповеди, где родственники усопшего плачут так, что и он начинает плакать, слушая дядю. Генех Бегнис сделал большие глаза и сердито сказал:

– Предоставь мертвецам хоронить мертвецов, а ты должен учиться, как жить на свете.

В квартиру вошла высокая молодая женщина. Хозяин сказал Сендерке, что это его дочь, учительница Пея. Смущенный Сендерка чуть не подавился. Но учительница улыбнулась ему как старому знакомому и пропела немного писклявым голосом: «Приятного аппетита!» Ее черное пальтишко, круглая шляпка и большой, туго набитый портфель были забрызганы дождем. Она вытерла мокрый лоб, сырые волосы и принялась снимать свои черное пальтишко и шляпку. Сендерка увидел, что учительница худощава, носит длинную юбку, как жена раввина, но ее косы свернуты кольцом на затылке, как у молодой девушки. Отец сразу же ей рассказал, что слепой проповедник таскает своего племянника на похороны и учит его там оплакивать усопших.

– Но я возьму его на генеральную репетицию детского хора, чтобы он услышал, как поет молодежь, а не как плачут старики. Но прежде его надо отвести к врачу, проверить глаза.

Учительница Пея тонкими, длинными и холодными пальцами взяла Сендерку за подбородок и посмотрела ему в глаза.

– Да, его надо прежде всего отвести к нашему окулисту, – пробормотала она с озабоченным лицом.

Сендерка покраснел от стыда из-за того, что чужая женщина безо всяких церемоний рассматривает его и трогает его руками. Но все равно ему было хорошо оттого, что он сидит в этом чистом теплом доме, среди людей, которые видят и слышат, не то что глухая Рехил и слепой дядя.

– А можно я расскажу дяде, что я был у вас дома и что вы поведете меня слушать, как поет детский хор? – спросил Сендерка.

Отец и дочь переглянулись и улыбнулись: у мальца есть ум. По своей натуре, Генех Бегнис терпеть не мог обходных путей, он любил открытую борьбу. Но в переулках, что в окрестностях Синагогального двора, он понял, что с такой несознательной публикой необходимо двигаться потихоньку. Он ответил Сендерке, что пока дяде лучше ничего не рассказывать. Завтра в двенадцать часов дня они идут к врачу.

От врача Седерка вышел недовольным. Этот лекарь оказался грубияном в белом фартуке, с закатанными рукавами и круглой выбритой головой. Он не сказал Сендерке ни одного доброго слова. Только командовал все время: «Садись! Задери голову! Открой глаза!» – и впрыснул Сендерке в глаза капли, от которых жгло и щипало. Сендерка долго не мог поднять век, он только слышал, как лекарь-грубиян говорил Генеху Бегнису:

– Этот пейсатый раввинчик должен будет приходить в лабораторию дважды в неделю, по вторникам и пятницам. Тогда через шесть недель у него будут здоровые глаза, если только он в дальнейшем будет оберегать их от грязи.

На улице Генех Бегнис подвел итог:

– Теперь ты знаешь, отчего ослеп твой дядя. Оттого, что жил в грязи и не ходил к врачу, ослеп твой дядя. Не удивительно, что этот слепой проповедник ходит оплакивать покойников. Но ты не должен с ним ходить на оплакивания. Завтра в одиннадцать утра мы вместе пойдем слушать большой хор в народной школе. Завтра генеральная репетиция перед учителями, школьными активистами и родителями, а потом хор будет выступать в театре.

Все мужчины в зале сидели с непокрытыми головами, только Сендерка боялся снять шапку, чтобы не увидели его пейсы и не стали смеяться. Скорчившись в своем пальтишке, он притулился к Генеху Бегнису и чувствовал, что сердце у него стучит, как у какого-нибудь разбойника. Собственное дыхание обжигало его, словно он был болен – так сильно взволновало и потрясло его происходящее. В зале было шумно. Он был полон мальчишек и девчонок его возраста и постарше, и все с веселыми лицами. Среди учеников и учениц возвышались учителя в очках, с лысыми головами или с буйными шевелюрами, и учительница с коротко подстриженными волосами. С учениками сидели и школьные активисты, и родители школьников – ремесленники с сутулыми спинами и задубевшими руками, со следами клея и ржавчины под ногтями. Но их усталые лица сияли счастьем. Мелькнули в зале и торговец с холеной бородкой, и аптекарь в очках с золотой оправой, и мать какого-то школьника в высоком корсете, чье-то розовое лицо и чьи-то гладко выбритые скулы.

Все глаза были устремлены на сцену. В первом ряду хора стояли певицы – и совсем маленькие девочки, и взрослые девушки в белых блузках и широких, блестящих, как черный шелк, юбках с оборочками. Взволнованные и смущенные взглядами многочисленной публики, певицы выглядели как ряд стройных березок с ослепительно белыми гладкими стволами. В следующем ряду за ними возвышались певцы – младшие и старшие школьники, подобные молодым кленам и липам, которые прут вверх за спинами березок и орешника. Не заслоняя хор, в углу сцены стоял учитель пения – высокий, плотный, с густыми седыми волосами и длинными, аккуратно подстриженными усами, такими же черными, как его добродушные глаза. Он, словно молодой парень, носил открытую рубашку с белым воротником, лежащим на лацканах пиджака. Учитель пения дождался, чтобы стало тихо, и легко взмахнул дирижерской палочкой. В зале прогремело:

– Услышь! Не далека уже весна…

Сендерл в жизни еще не слышал, чтобы пели так громко и весело. Удивляла его и сама песня: на улице холодно, сыро и грязно – а здесь поют про весну. Генех Бегнис наклонился к нему и прошептал на ухо:

– Видишь, сейчас тебе не хочется плакать, как во время поминальной проповеди твоего дяди. Оставь синагогу, ешиву и приходи учиться в народную школу, как многие другие бедные дети с нашей улицы. Тебе будет весело сейчас, и ты будешь знать, как жить потом.

Среди учеников своих классов сидела и учительница Пея, улыбалась Сендерке издалека, словно понимая, о чем говорит с ним ее отец, и подмигивала ему, давая понять, что Сендерке стоит его послушаться.

III

Когда слепой проповедник снова попросил своего племянника отвести его в очередной бейт-мидраш, чтобы он мог произнести поминальную проповедь по очередному усопшему, тот взорвался и ответил, что больше на похороны и на поминальные проповеди не пойдет. Кроме того, он больше не хочет учиться на подготовительном отделении Рамайловской ешивы, а вот в народной школе он хочет учиться! А если дядя будет этому препятствовать, он уйдет из дома. Учительница Пея и ее отец, столяр Бегнис, сказали ему, что он может есть и спать у них. Реб Мануш Мац не верил своим ушам, ведь Сендерл всегда был набожным и тихим мальчиком. Но сколько дядя ни убеждал племянника и ни стращал даже, что его отец и мать не будут иметь покоя на том свете, – ничего не помогло. Сендерл больше не пошел в Рамайловскую ешиву и стал готовиться к поступлению в народную школу. Но к дяде в Немой миньян он еще заходил.

Другие аскеты Немого миньяна, как и реб Мануш, поначалу тоже не хотели верить в эту жуткую историю. Не может быть, чтобы такое кошерное еврейское дитя хотело уйти от Торы. Вержбеловский аскет реб Довид-Арон Гохгешталт, согнув спину, так смотрел одним глазом на этого сироту, что невозможно было понять, то ли он хочет его похвалить, то ли готов разорвать на куски, как селедку.

– Такой замечательный паренек из родовитой семьи пойдет учиться в жаргонную [94]94
  Жаргон – распространенное в прошлом презрительное наименование идиша.


[Закрыть]школу вместе неотесанными детьми простых родителей? Не могу в это поверить!

Но Сендерка не реагировал. Глядя на прыщеватое лицо вержбеловского аскета и его бороду, похожую на клубок паутины, он думал, что у учителя пения с аккуратно подстриженными усами и у столяра Генеха Бегниса, у которого совсем нет бороды, – у обоих лица чище, чем у этого аскета.

Хиромант и стекольщик Борух-Лейб попытался переубедить сироту, обещая, что если тот вернется в ешиву, он будет учить его премудрости гадания по руке:

– Ты только посмотришь на руку человека и узнаешь его судьбу.

Сендерка отвечал ему на это:

– Как можно, посмотрев на руку человека, узнать его судьбу? Это ложь.

Хиромант вылупил на него свои голубоватые белки, потрясенный и напуганный. Борух-Лейб даже не представлял себе, что племянник проповедника уже так отравлен ересью. Сендерка продолжал спокойно прохаживаться по бейт-мидрашу и остановился около столяра Эльокума Папа, который в последнее время работал над новой резной поделкой. Ему захотелось вырезать деревянный футляр для благовоний. Сирота всегда останавливался полюбоваться на работу столяра, а Эльокум Пап относился к нему с особым дружелюбием из уважения к его дяде, слепому проповеднику.

– Я слыхал, Сендерка, что тебе так хочется учить Гемару, как мне есть то варево из травы, которое готовит моя жена. Так если ты не хочешь учиться в ешиве, то приходи ко мне в мастерскую. Я научу тебя столярному делу и покажу, как вырезать из дерева львов для бейт-мидраша.

– Генех Бегнис тоже столяр. Он говорит, что прежде я должен закончить народную школу, чтобы уметь читать и писать, а только потом я буду учиться специальности.

– Если этот беспутный Генехка Бегнис стал твоим ребе, ты такой же мерзавец, как и он. Чтоб ты ко мне больше не подходил, – проревел Эльокум Пап, а Сендерка ушел поплакать учительнице Пее, что над ним издеваются в молельне.

Реб Тевеле Агрес, старый ширвинтский мела-мед, дожил-таки до сладкой мести. Ведь меламеды из реформированного хедера утверждали, что они смогут воспитать учеников без хворостины, вот они и вырастили Иеравъама бен Невата [95]95
  Иеравъам бен Неват – первый царь Северного Израильского царства (907–928 гг. до н. э.). Согласно еврейской традиции, считается узурпатором, расколовшим еврейский народ, и распространителем идолопоклонства.


[Закрыть]! У реба Тевеле Агреса был гость, его бывший ученик Элиогу-Алтер Клойнимус.

– Слышишь, Алтерка. Провидение прислало тебя сюда. Ты ведь тоже из нынешних учителишек, так поговори с этим Иеравъамом бен Неватом со двора Песелеса, чтобы он не втягивал в свое идолопоклонство племянника слепого проповедника.

Старый меламед кричал и кипятился до тех пор, пока Клойнимус не понял, о чем идет речь, и не усмехнулся про себя: этот школьный активист Генех Бегнис – из старой бундовской гвардии, для него ничего не изменилось, он все еще борется, как он говорит, против святош, этих черных ворон.

Насколько учительница Пея была терпелива к детям и их родителям, да и вообще к бедноте из переулков, что вокруг Синагогального двора, настолько она терпеть не могла патетических речей своего старшего коллеги Клойнимуса. Даже его имя и фамилия – Элиогу-Алтер Клойнимус – щекотали ей ноздри, словно от них тянуло тухлятиной, старьем [96]96
  Игра слов. Имя Алтер означает на идише «старый».


[Закрыть], плесенью. Но сейчас учитель Клойнимус был гостем в ее доме, пусть нежданным и незваным гостем. Поэтому ей пришлось долго молчать и слушать. Ее отец принял коллегу еще дружелюбнее, чем раньше, попросил его садиться и предложил стакан чаю. Элиогу-Алтер Клойнимус отказался не только от чая, но и от предложения присесть. Он стоял, опершись на свою трость, и, саркастически улыбаясь, говорил о провалившейся идее еврейской светской школы. Красноватый свет электрической лампочки в чердачной квартирке Бегнисов отражался в стеклах его пенсне и ослеплял его. Он снял пенсне, тут же снова надел и, закинув за ухо черный шнурок пенсне, продолжал говорить:

– Проповедник, хотя он и слеп и живет на подаяние, все же счастливее нас, светских людей, потому что у него есть вера – вера в Бога. И мальчик тоже будет несравнимо счастливее, если пойдет по пути своего дяди. Наша школа не принесет ему добра, оторвав его от бейт-мидраша. Вы, товарищ Бегнис, рассказываете мне, что ему очень понравился наш хор. Но не всегда наши хористы будут петь, и не всегда ему будет хотеться слушать пение. Вашему новому ученику, товарищ Пея, еще захочется иной раз и заплакать. А если нет веры в Бога, то даже не перед кем выплакаться.

Генех Бегнис больше не мог этого слушать, он даже вскочил. Чем этот мальчик будет счастлив? Тем, что он водит слепого и слушает оплакивания на похоронах? Тем, что вырастет без знаний, без специальности и останется бездельником, калекой, попрошайкой – от этого Сендерка будет счастлив? Бегнису хотелось добавить, что провалилась не идея светской еврейской школы, а сам учитель Элиогу-Алтер Клойнимус провалился. Но дочь подмигнула отцу, показывая, что она тоже что-то хочет сказать. Зеленые глаза Пеи горели кошачьей злостью, и еще больше, чем ее слова, гостя оттолкнула до самой двери ее недобрая, кривая усмешка на тонких холодных губах.

– Мы надеемся, товарищ Клойнимус, что в вашем возрасте Сендерка Мац не будет мыслить так, как вы и его слепой дядя. Во всяком случае, предоставьте это решить позднее ему самому, когда он достигнет ваших лет. А пока у него есть право на юность, как и у вас была своя юность, хотя и ваш отец наверняка предостерегал вас, что вы еще раскаетесь. Я вижу, вы торопитесь, так что спокойной ночи, товарищ Клойнимус.

В полутемном бейт-мидраше реб Тевеле Агрес стоял около слепого проповедника и кричал ему:

– Представьте себе, что у вас никогда не было племянника. Выгоните его прочь! Пусть его содержит этот подстрекатель, который уговорил его ходить по их школам.

Но реб Мануш Мац качал головой в знак несогласия: Боже упаси! Пока Сендерл живет у него, он еще может на него как-то влиять, чтобы он, достигнув возраста бармицвы, хотя бы возлагал филактерии. Проповедник разрыдался:

– Мой брат в истинном мире узнает, что я делал здесь все, что мог, чтобы удержать его сироту в еврействе. Но как я теперь смогу проповедовать у священного ковчега обывателям и их детям о правильном пути, когда собственного сада я не уберег? [97]97
  Перефразировка стиха из библейской Песни песней (1, 6): «Сыновья матери моей разгневались на меня, поставили меня стеречь виноградники, а своего виноградника я не устерегла».


[Закрыть]

Реб Тевеле Агрес поплелся назад к своему пюпитру с лицом, красным от гнева. Мало того, что виленские раввины и главы общины не приходят к нему, чтобы признать его правоту в войне против реформированного хедера, нет даже человека, который мог бы потереть ему спину в бане. И реб Тевеле с обидой посмотрел на этого недотепу, своего бывшего ученика Элиогу-Алтера Клойнимуса, вернувшегося с дурной вестью о том, что племянника слепого проповедника уже нельзя спасти от искусителей.

– Знаешь, что я тебе скажу, Алтерка? Я тебе скажу правду, что ты не лучше всей этой банды. Сколько я тебя ни спрашивал, в какой синагоге ты молишься и возлагаешь ли ты филактерии, ты мне так и не ответил.

Но слепой проповедник все еще пытался вернуть на правильный путь своего племянника и поводыря, который сам заблудился. Увидев, что сидящие в Немом миньяне не имеют на Сендерку влияния, реб Мануш Мац стал ходить от одного соседа к другому по двору Песелеса, нащупывая палкой дорогу от двери к двери, и рассказывать о своем несчастье:

– Сендерл – единственное дитя, оставшееся мне от брата, никого больше у меня нет. Что плохого я сделал вашему соседу, столяру Бегнису, который настраивает против меня моего племянника? Кто будет водить меня в мои старые, слепые годы и кто скажет по мне поминальную молитву?

Женщины согласно кивали и заламывали руки. Никакому еврею они не желали того, что творилось со слепым ребе.

Когда мужчины со двора Песелеса вернулись вечером домой и услыхали эту историю, она их возмутила. Они глотали постный крупник, жевали черный хлеб и хмуро смотрели во двор, ожидая появления старого еретика Генехки Бегниса. Как только его увидели входящим с улицы, соседи вышли ему навстречу изо всех дверей. Первым против него выступил рыночный торговец Ойзерл Бас.

– Кто виноват в том, что ваша дочь худа как щепка, ни капли жира, кожа да кости? Найдите для своей дочери другие удовольствия, дайте ей мужа в постель, чтоб у нее были свои дети, тогда она не будет искать возможности распоряжаться чужими детьми. Вам больше нечего делать, как настраивать против слепого проповедника его племянника?

Ойзерл Бас говорил медленно, глядя на столяра напряженным, холодным взглядом. Он был уверен, что за такие слова отец Пеи полезет на него с кулаками. Тогда он, Ойзерл, покажет, кто из них проворнее и может отвесить такую оплеуху, что звенеть будет. Но Генех Бегнис широко улыбнулся, так что его лицо покрылось морщинками, а потом весело рассмеялся, словно перед ним был уличный мальчишка, который переоделся медведем и хочет его напугать рычанием – бу-у. Рыночный торговец Ойзерл Бас застыл в растерянности, но щеточник Ноехка Тепер не растерялся и начал орать на всю улицу:

– Какой вы еврей? Я не божий стряпчий и меня не волнует, будет сирота молиться или нет, но отбирать у слепого его поводыря может только миссионер и выкрест.

К его воплям присоединились и женщины. Одна кричала:

– А если не молиться, так можно и Бога в сердце не иметь?

Другая махала руками и тараторила так, что слово наезжало на слово:

– Это, конечно, правда, что молельню Песелеса надо бы было перестроить в квартиры для молодых пар, и пусть бы аскеты шли себе на здоровье в другую молельню. Но пощечина не имеет отношения к пожеланию доброй субботы. То, что сделал сосед Бегнис, это страшная несправедливость.

– Разбой среди бела дня! – поддержали ее остальные собравшиеся.

Генех Бегнис слушал и молчал, пока все не высказались. Ответил он без злобы и без издевки, а с сочувствием и сожалением в каждой фразе. Раньше никто на одинокого мальчика и его слепого дядю даже не смотрел, а теперь все стали о них заботиться. А согласились бы соседи, чтобы их мальчик, вместо того, чтобы учиться и стать человеком, был поводырем слепого и вырос попрошайкой? Разве соседей не интересовало бы то, что у их ребенка больные глаза, и разве не нашлось бы среди них никого, кто отвел бы его к врачу? Но за счет чужого ребенка без родителей они все как один богобоязненные исполнители заповедей.

Генех Бегнис не стал ждать ответа и поднялся в свою квартиру. Соседи остались стоять в недоумении. Бегнис отобрал у них все их аргументы. Они уже хотели разойтись по своим халупам, но тут увидели слепого проповедника, который все это время стоял под навесом у входа в Немой миньян и прислушивался к спору во дворе.

– Что мы можем поделать, ребе? Этот Генехка Бегнис может переубедить стену, а не только вашего племянника, – оправдывались обитатели двора перед слепым, и каждый из них напрашивался отвести его, куда ему будет надо.

– Отпустите меня, отпустите. Я должен заново привыкать сам находить дорогу, – пробормотал реб Мануш Мац, и обитатели двора расступились и молча разошлись, словно были виноваты.

Слепой нащупывал палкой дорогу, а с затянутого облаками неба на него падал редкий колючий дождик. Из ржавых водосточных труб на углах домов безостановочно капало и капало – тоскливо, печально, словно там поселилась какая-то потусторонняя напасть. Двор Песелеса выглядел заплаканным, промокшим от крыш и до камней брусчатки. Реб Мануш Мац слушал дождь и ощущал его в своей одежде, в башмаках, во всех членах тела. У него было такое чувство, что и его погашенные бельмами глаза залиты дождем. Ветер раздувал его поношенное пальто, трепал его бороду и срывал с головы шапку. Реб Мануш схватился за шапку обеими руками, и палка выпала из его рук. Никто из соседей этого не видел, никто не помог ему найти палку. Реб Мануш опустился на мокрую мостовую и шарил в поисках палки, пока не нашел ее и не начал медленно подниматься. Он сопел от напряжения и думал, что, возможно, его карает Всевышний, потому что он оторвал сироту от учебы и сделал своим поводырем. Проповедник еще долго стоял окаменев и бормотал, задрав голову со слепыми глазами к низкому, закрытому серыми облаками небу:

– Подниму глаза свои к горам. Откуда придет помощь мне? Помощь мне от Господа, сотворившего небо и землю [98]98
  Псалом 121.


[Закрыть].

В историческом музее

Вечером Элиогу-Алтер Клойнимус работал в историческом музее. Он сидел за большим столом, заваленным архивными бумагами, и читал хронику какой-то местечковой общины. В скупом свете настольной лампы убористые, витиеватые, неровные буквы местечковой хроники отливали блеклой ржавчиной. Клойнимусу приходилось напрягать близорукие глаза, разбирая полустершиеся буквы. Он все время переставлял лампу, добиваясь, чтобы освещение не было ни слишком слабым, ни слепящим. В другом конце зала сидел Меер Махтей и переписывал текст с обложки старинной богослужебной книги. Он составлял картотеку манускриптов и редких книг, находившихся в фонде музея.

Кожа голого, высокого лба Меера Махтея казалась залатанной пергаментом. Из его темных глаз выглядывала мрачноватая боковая комната, в которой он жил – потертый, запылившийся, одинокий старый холостяк. Он избегал женщин из страха, как бы они не высмеяли его внешний вид и поведение. Хотя он был ученым человеком, он так ничего и не добился. На упреки считанных друзей, что он не хочет приспосабливаться к жизни, у него был странноватый ответ, что не стоит себя ломать и приспосабливаться к среде лавочников. Вскоре произойдет социальная революция, и каждый человек найдет свое место. Друзья Махтея не верили, что он всерьез так думает, и считали его лентяем. Для учителя Элиогу-Алтера Клойнимуса было карой небесной работать с этим циником.

Клойнимус очень страдал оттого, что его полевевшие дети издеваются над его возвращением к вере, как раньше издевались над его революционным пафосом. Узнав, что он стал захаживать в молельню, где встретил своего прежнего ребе, они язвительно подбадривали его:

– Ты последователен! Социал-демократия должна довести либо до предательского сотрудничества с врагами Советского Союза, либо назад в бейт-мидраш. Хорошо еще, что ты избрал второй путь.

Если он открывал рот и пытался ответить, жена набрасывалась на него с криком «Фразеолог!» Она считала его недотепой и выговаривала ему, что если бы он не воспитывал детей на высоких словах, они бы не ушли так далеко влево, и ей не приходилось бы бояться, что их посадят в тюрьму. В классах ученики буквально садились учителю Клойнимусу на голову, и даже вечером в музее ему не было покоя. Этот неудачник Махтей тоже издевался над ним. Поэтому в его компании уста Клойнимуса не открывались подобно устам Валаамовой ослицы. Например, сейчас Махтей переписывает на белую жесткую карточку заглавный лист какой-то богослужебной книги и устраивает из нее посмешище:

– Мы называем это красивым именем – инкунабулы! [99]99
  Старопечатные книги.


[Закрыть] На самом же деле это пыль и плесень. И вот этой пылью и плесенью забивали юные мозги на протяжении столетий.

Чтобы не отвечать на это заявление, Клойнимус горбится еще больше и еще глубже погружается в летопись или начинает выглядывать на улицу. Уже пару дней как перестал литься поздний осенний дождь, но мостовая, стены и окна зданий еще сырые и блестят черно и искристо в бледноватом свете уличных фонарей. В саду напротив музея застыли голые деревья. Побитые дождем груды увядших листьев навалены у подножия стволов. Кто-то шатающейся походкой, кажется, бездомный и пьяный, бродит с опущенной головой среди груд опавшей листвы и что-то в ней ищет. Меер Махтей тоже выглядывает в окно на заплаканную улицу. Заведующий музеем Клойнимус чувствует скуку и горечь, и потому речи Махтея еще больше раздражают его.

– Опавшие с деревьев листья выметают и выбрасывают в помойный ящик – и делу конец. А вот к старым прогнившим листам книг, полным пыли и плесени заскорузлой схоластики, относятся как к святыне. Вы слышите, товарищ Клойнимус?

– Слышу, товарищ Махтей, – отвечает ему тот со своего стола, медленно и с сарказмом. – В хронике, которую я сейчас читаю, упоминается предписание, согласно которому портной не должен отдавать обывателю заказанную одежду, пока обыватель не заплатит налог на содержание бедных детей в хедерах. Так постановили тогдашние главы общины, кровососы, как вы их называете. Но нынешние революционеры, настоящие кровопускатели, вместе с вашим пролетариатом еще все сто раз перекрутят, прежде чем додумаются до такой высокой морали.

– К черту мораль! Когда отменят богатых и бедных, такие предписания не потребуются. Только посмотрите в своей молью поеденной хронике, как ваши распрекрасные обыватели соблюдали эти моральные предписания, – смеется Меер Махтей в дальнем углу большого, полутемного музейного зала. В свете настольной лампы его лицо кажется еще более желтым и высохшим. Темнота вокруг его освещенной головы делает товарища Махтея похожим на торговца одеждой, сидящего и перебирающего тряпье.

Меер Махтей встает, зевает и потягивается. Наконец он говорит, что сегодня ему надо уйти пораньше. Хотя он чуть ли не каждый день использует для ухода один и тот же предлог и запустил свою часть работы, Клойнимус доволен, что останется один и сможет влиться в окружающую тишину, в ее густые тени. Но он недолго наслаждается сладким покоем. Кто-то по ту сторону двери ищет щеколду. Заведующий музеем удивляется: кто может быть так поздно? Он еще больше удивляется, узнав в вошедшем столяра Эльокума Папа, который ремонтирует и украшает Немой миньян.

– Вы мне сказали, чтобы я зашел сюда, и вы мне покажете красивые вещи, которым я смогу подражать, – говорит высокий худой Эльокум Пап. В темноте он выглядит как длинный склонившийся над колодцем журавль с головой-ведром для черпания воды.

Намедни, когда Эльокум Пап сидел в молельне во дворе Песелеса и занимался резьбой по дереву, напротив него стоял учитель Элиогу-Алтер Клойнимус, опершись за спиной на трость, и по своему обыкновению пламенно вещал.

– Наши художники ищут признания у иноверцев. А чтобы оправдать то, что они бросают на произвол судьбы собственный сад, эти снобы утверждают, что еврейское искусство примитивно. Я опубликую о ваших произведениях вдохновенную статью и завершу ее призывом к заблудившейся еврейской интеллигенции прийти и посмотреть на вашу резьбу, чтобы понять, что такое настоящее еврейское народное искусство.

Когда столяр Эльокум Пап сколачивал кухонный стол, его не волновало, что к нему обращаются. Но когда он резал по дереву, он терпеть не мог, если ему забивали голову, да еще такими речами, которых он не может понять. Он заявил этому меламеду с тросточкой, что смастерить из одного куска дерева птичью голову с короной это не то же самое, что сколотить лестницу. При такой работе не следует разговаривать, как нельзя болтать в тех местах молитвы, где благословения идут непрерывным потоком. Элиогу-Алтер Клойнимус возразил, что он не собирается ему мешать или высказывать свои суждения о работе. Он заведующий историческим музеем в здании еврейской общины на Оржешковской улице [100]100
  Ныне улица Пилимо.


[Закрыть], напротив садика. Пусть столяр его посетит, и он покажет ему редкостные произведения еврейского искусства, которые резчик сможет скопировать для своего бейт-мидраша. Клойнимус уже забыл о своем приглашении, но Эльокум Пап не забыл и пришел в этот заплаканный, заляпанный грязью вечер.

Сначала заведующий музеем злился на себя за то, что пригласил столяра и лишил себя коротких часов покоя. Хотя люди говорят, что он ходит в Немой миньян, чтобы молчать, он все равно балаболка, как и прежде. Но тут же заведующий подумал, что ему следует радоваться, раз отыскался человек любопытный и заинтересованный в музейных сокровищах. Элиогу-Алтер Клойнимус зажигает все лампы, и Эльокум Пап внимает его разъяснениям, глядя широко раскрытыми глазами на модели скульптур.

– Вот это изучающий Тору человек с острым умом. Видите, как он морщит лоб и закатывает глаза? Так он предается схоластическим размышлениям, сводит стену со стеной и расщепляет волосок надвое, как говорят в народе. А вот эта фигура – знаток. У него веселые глаза, потому что у него хорошо на сердце оттого, что он помнит всю Тору наизусть. А вот этот еврей в оконной раме – портной. Он вдевает нитку в иголку, и можно почти услышать, как он мурлыкает при этом какую-то мелодию без слов. А вот группа евреев, которые полусидят, полустоят у стола. Один выкрикивает, воздев руки: «Да разве это возможно!», а другой затыкает себе уши, он ничего не хочет слышать – это изучающие Тору в горячем споре над листом Гемары. А вот эта группа евреев – испанские мараны [101]101
  Испанские и португальские евреи, насильно обращенные в христианство, но тайно придерживавшиеся еврейских обычаев.


[Закрыть], они справляют седер [102]102
  Пасхальная трапеза.


[Закрыть] в подвале, чтобы христианские соседи не знали. Но попы из инквизиции узнают и врываются в масках. Лица евреев искажены от страха, женщины падают в обморок, кто-то из участников седера, рыцарственные молодые люди, хватаются за мечи, но все они готовы к самопожертвованию во славу Имени Божьего.

Элиогу-Алтер Клойнимус разошелся. Он снимает и тут же снова надевает пенсне, словно выступает перед большой аудиторией.

– Наши нынешние молодые революционеры не уважают самопожертвование во славу Имени Божьего. Они уважают самопожертвование во имя белорусских и украинских крестьян, которые смертельно ненавидят нас, евреев. Ведь польское государство оторвало куски от Западной Белоруссии и Западной Украины, присвоило территории, которые по справедливости, как они говорят, должны принадлежать Советскому Союзу. Вот чем забивают себе голову еврейские мальчишки, они глаз ночью не могут сомкнуть из-за несправедливости, которая была совершена по отношению к белорусским и украинским крестьянам. Так что же этим воинственным еврейским мальчишкам смотреть в еврейском музее? Они считают его кучей старья, пыли и плесени.

– Подражать изображениям этих людей в дереве и камне я бы не смог, – говорит огорченный Эльокум Пап. – Тот, кто это сделал, настоящий мастер! Кто это был?

– Мордехай [103]103
  Еврейское имя скульптора Марка Антокольского.


[Закрыть] Антокольский, сын бедного виленского шинкаря.

Клойнимус подводит столяра к скульптурной отливке и рассказывает ему длинную историю про русского императора, как его убили революционеры и как модель памятника этому убитому русскому императору заказали сыну бедного шинкаря Антокольского. Вот первая модель. Но русские ее забраковали, потому что ангелы вокруг императора, сказали они, выглядят как жидовские ангелы. Антисемиты из русской прессы и академии требовали православных ангелов со славянской внешностью, как подобает небесной компании царя-батюшки. Элиогу-Алтер Клойнимус морщится и подводит посетителя к другому проекту памятника Александру II художника Антокольского: группка крестьян вокруг императорского трона. Против этого второго проекта тогдашние антисемиты вопили еще громче: мол, жидовский скульптор показывает русскому человеку какую-то прибитую ползучую душонку. Заведующий музеем указует перстом на одну из фигур второй модели и говорит, словно со сцены: