332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Густав Эмар » Эль-Дорадо » Текст книги (страница 7)
Эль-Дорадо
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 20:54

Текст книги "Эль-Дорадо"


Автор книги: Густав Эмар






сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА VIII. E-canan-payagoai 1212
  Дословно: много народа.


[Закрыть]
. Индейское селение

Гуакуры и их союзники пейяги занимаются преимущественно скотоводством, что очень мешало успехам строительного искусства; однако с некоторых пор они стали выказывать наклонность к более оседлой жизни и начинают даже заниматься хлебопашеством.

Находясь уже много лет в союзе, гуакуры и пейяги, кажется, разделили между собою пустыню.

Первые в такой степени кавалеристы, что бразильцы их назвали Indios cavaiheiros 1313
  Индейцы-кавалеристы.


[Закрыть]
; они проводят, так сказать, свою жизнь на лошади, охраняя на обширных равнинах свои бесчисленные стада диких быков, которые составляют их главное богатство.

Пейяги же, напротив, оседлы; они строят свои жилища на берегах рек или озер, занимаясь преимущественно рыболовством и живя скорее на воде, чем на земле. Зато они приобрели довольно большую опытность в судоходстве и обладают некоторыми знаниями в области морской астрономии.

Нравы же и привычки гуакуров и пейягов мало различны; говорить об одной из этих наций – значит знакомить с другой.

Мы выше сказали, что они обыкновенно поселяются на несколько месяцев на берегах рек, т. е. до тех пор, покуда с одной стороны еще можно найти рыб, а с другой – пастбище для скота.

Судьба этих кратковременных жилищ сильно зависит от желания вождя, от таинственного предсказания волшебника их племени или наконец от внезапного присутствия предвестницы птицы, которая случайно села на крышу хижины; таким образом, часто случается, что воины, отправившиеся на несколько недель в поход, при возвращении видят, что их селения исчезли и их нужно искать в другом конце пустыни.

Индейские деревни в бразильских степях построены, однако, по известному образцу, с соблюдением некоторых строгих правил; улицы очень широки, прямы, дома тоже сохраняют до известной степени прямую линию.

Впрочем, эти жилища, как и все строения кочующих народов, едва заслуживают названия домов; они построены из стволов пальмы или других деревьев, обшитых несколькими слоями листьев, и образуют род овина; связки из тростника, расположенные горизонтально в сухое время, а в дождливое немного наклонно, образуют крышу; вода легко проникает во время бури через эту плохую крышу, и тогда женщины и дети принуждены выливать ее при помощи couis и плетеных корзинок.

Только хижины вождей не подвергаются этой неприятности и отлично защищают своих хозяев как от жара, так и от воды, потому что множество связок, положенных одна на другую в разное время, образуют непроницаемый покров.

В каждом селении есть широкая площадь, среди которой возвышается дерево, посвященное Nunigogigo, духу жизни; около него колдуны, или piaejes viinagegitos, пользующиеся большим доверием у легковерного народа, беспрестанно занимаются исполнением странных церемоний и призыванием пророческой птицы, Makauhan, посланницы душ, которую простые смертные не видят, однако слушают по целым дням; ее призывают особенным инструментом, называемым maraca; затем они умоляют великого духа объяснить им это таинственное пение. Под этим деревом собираются на совет вожди и обсуждают здесь только общественные дела.

В противоположность другим индейцам Южной Америки, которые имеют обыкновение хоронить мертвых в хижинах, в которых они прежде жили, у гуакур около каждой деревни есть общее кладбище, большой сарай, покрытый рогожами, где каждое семейство выбирает себе место погребения.

Индейцы избегают проводить ночь около таких кладбищ, так как между ними существует поверье, что простые воины и рабы, исключенные из рая, осуждены скитаться после своей смерти тенями в ограде кладбища.

Диего не знал хорошо, по какой дороге ехать, чтобы достигнуть пейягской деревни, не только положение, но и существование которой ему было неизвестно. Зная, однако, хорошо обычаи краснокожих, он наугад пустился по направлению, которое указал ему предводитель, стараясь как можно ближе держаться реки; он был убежден, что только там найдет их селение, если оно существовало в действительности, а в этом капитао никак не мог сомневаться после уверения, сделанного ему Тару-Ниомом.

Он скакал таким образом целую ночь, не останавливаясь, не зная сам, куда едет, и с нетерпением ожидал рассвета, чтобы осмотреться.

Наконец настал день, Диего въехал на холм и начал с него свои наблюдения.

На три или четыре лье от того места, где он остановился, на самом берегу реки капитао увидел в тумане, проницаемом только для его зоркого глаза, множество хижин, над которыми носился клубами дым. Диего спустился с холма и направился прямо к деревне, которая вблизи оказалась большею, чем он сначала предполагал, и была хорошо укреплена, т. е. окружена широким глубоким рвом, позади которого торчал ряд кольев, соединенных между собою лианами.

Капитао, собравшись с духом, подождав с минуту, храбро направился прямо в селение, куда въехал галопом, гарцуя и заставляя рисоваться свою лошадь.

Было утро, поэтому можно было легко проникнуть взглядом в открытые индейские домики.

Воины большею частью спали, растянувшись на кожах, разостланных на земле (потому что им неизвестно употребление койки или кровати), накрывшись женскою одеждой и положив под голову маленькие связки сена.

На улицах, по которым капитао проезжал, он встречал только детей или женщин, отправляющихся за дровами; другие приготовляли маниоковую муку; некоторые, присев перед хижиной, делали глиняную посуду или корзинки, но большая часть ткала из хлопчатой бумаги материи, которые они употребляют для своей одежды.

Впрочем, несмотря на раннюю пору, в селении обнаруживалась большая деятельность, и деревня казалась значительно населенною. Капитао бросал по дороге любопытные взгляды на все, что ему попадалось на глаза, и внутренне удивлялся трудолюбию этих бедных индейцев, про которых говорят, будто малейшая работа им противна и будто они предпочитают спать и курить целый день, нежели исполнять различные работы, которые так необходимы для потребностей жизни.

Однако, несмотря на сильное любопытство, осторожность заставляла его ничего не выражать на своем лице и показывать полнейшее равнодушие, чтобы не привлечь на себя внимания и не возбудить подозрений.

Проникнув счастливо в самую середину деревни, Диего очень затруднялся найти дом вождя пейягов; он не мог попросить, чтобы ему указали его по очень простой причине: союз между обоими племенами был до того тесен, что сношения поддерживались постоянно и делали невозможным подобное незнание; если бы он обнаружил незнакомство с этою обстановкою, то на него тотчас посмотрели бы с недоверчивостью.

Диего тщетно приискивал, продолжая скакать, средство выйти из затруднительного положения, когда неожиданный случай, который, казалось, покровительствовал ему, помог и на этот раз. В ту минуту, когда он проезжал мимо красивой хижины, образующей угол площади, лошадь его, испуганная ручным пекари, бросившимся ей под ноги со страшным хрюканьем, начала брыкаться и заржала; в минуту собралось около капитао десятка два праздношатающихся, которых можно всегда найти между трудящимися как в индейском, так и в цивилизованном обществе. Толпа зевак возрастала и теснилась вокруг коня так плотно, что Диего с трудом избегал опасности задавить кого-нибудь из неосторожных, крики которых окончательно взбесили животное.

В это время человек высокого роста вышел из упомянутой хижины; услышав шум, он приблизился к толпе, которая почтительно расступилась перед ним, и очутился перед капитао.

Последний тотчас узнал вождя пейягов, которого уже встречал прежде, когда разыскивал проводника.

Поклонившись по-индейски и остановив сразу с большим искусством непокорного коня, он соскочил на землю.

– Ай! – вскричал вождь, – гуакурский воин! Что же тут происходит?

– Я хотел только что остановить свою лошадь перед жилищем вождя, к которому у меня есть поручение, – отвечал Диего не смутясь, – как пекари ее испугал.

– Ероi! Мой брат ведь всадник гуакур, – сказал милостиво Емавиди, – лошадь усмирена, она не смеет теперь даже пошевельнуться. Как зовут моего брата?

– Великой Двуутробкой, – ответил Диего, поклонившись и кстати припомнив имя, которое ему дал Тару-Ниом.

– Мне известно имя моего брата. Это славный воин, я часто слыхал, как говорили о нем с похвалой; очень рад видеть его.

Капитао нашел нужным опять наклониться при этом лестном комплименте.

Емавиди продолжал:

– Мой брат много проехал, чтобы прибыть сюда; он примет гостеприимство вождя; пейяги любят гуакуров, они братья.

– Принимаю милостивое предложение предводителя, – отвечал капитао.

Емавиди-Шэмэ хлопнул в ладоши; прибежал невольник. Вождь приказал ему позаботиться о лошади. Он знаком велел удалиться толпе, собравшейся около его жилища, и ввел своего гостя в дом, дверь которого закрыл бычачьей кожей, чтобы избегнуть взглядов праздношатающихся, которые, несмотря на его повеление, не думали уходить.

Хижина вождя была просторна и хорошо проветрена; покои были устроены с редким умением; несколько грубых изделий, как-то: столов, скамеек и табуретов, составляло все ее украшение.

В отдаленном углу комнаты невольники работали под управлением жены вождя.

По знаку Емавиди она поспешно приблизилась, поздоровалась с чужим и предложила ему все, что она полагала нужным для его удобства.

Гостеприимство между индейцами – самый священный и ненарушимый закон.

Жену пейяга звали Pinia-Pai (Белая Звезда). Она была высокого роста и хорошо сложена; черты ее лица были тонки и обнаруживали ум, но они не были вполне прекрасны; выражение ее физиономии было кротко; ей казалось на вид не более двадцати двух или двадцати трех лет.

Одежда ее состояла из разноцветной с полосками материи, которая довольно узко обхватывала ее с груди до ног и была стянута в бедрах довольно широким, малинового цвета поясом, так называемым ayulate. У девушек этот пояс белого цвета и не снимается до замужества. Пиниа-Паи не была ни разрисована, ни татуирована; длинные черные ее волосы, заплетенные по бразильской моде, спускались почти до земли; металлические пластинки, повешенные на груди, закрывали ее наполовину, а в ушах висели широкие золотые полукруги; маленькие серебряные цилиндры, соединенные на концах друг с другом, окружали ее шею и образовывали род четок. В таком живописном наряде эта молодая женщина обладала пленительной красотой и должна была понравиться капитао, который как индеец уважал преимущественно красоту женщин его расы.

С почтительной поспешностью Белая Звезда в минуту подала на стол кушанья, которые отличались простотой, но предлагались в изобилии; они состояли только из фруктов, молочного кушанья, вареной рыбы и из сушеного на солнце мяса, поджаренного в угольях.

Диего по приглашению вождя охотно воспользовался импровизированным завтраком; он почувствовал сильную необходимость подкрепиться после ночи, проведенной в быстрой скачке через равнину.

Предводитель сам не принял никакого участия в еде, а усердно угощал своего посетителя, и капитан, аппетит которого, казалось, возрастал по мере того как он ел, нисколько не чванился.

К тому же, кроме чувствуемого им голода, Диего знал, что мало есть, когда приглашен самим вождем, считается у индейцев неуважением и даже презрением, а так как ему было необходимо снискать расположение начальника и сделать его своим другом, то он делал чрезвычайные усилия, чтобы поглотить сколько было возможно съестных припасов.

Однако, несмотря на все желание, наконец у него не хватило сил есть долее.

Емавиди-Шэмэ, наблюдавший за этою удалью, казалось, был восхищен ей; вместо пищеварительного средства он подал тогда табаку в длинной трубке из скатанных листьев пальмы, и они принялись курить, пуская безмолвно клубы дыма друг другу в лицо.

Как скоро присутствие ее не было нужно гостю, Белая Звезда скромно удалилась в другое отделение дома и сделала знак невольникам следовать ее примеру, чтобы дать возможность обоим индейцам свободно разговаривать между собою.

Однако прошло довольно много времени, а ни одного слова не было произнесено; натура индейцев созерцательна и очень сходна с жителями востока. Табак производит на них усыпительное действие; если он не совершенно погружает их в сон, то приводит их по крайней мере в восторженное состояние, полное сладких мечтаний, которые имеют много сходства с кейфом турок и арабов.

Емавиди-Шэмэ первый прервал молчание.

– Мой брат Великая Двуутробка послан ко мне с поручением от Тару-Ниома? – сказал он.

– Да, – отвечал Диего, тотчас же войдя опять в свою роль.

– Послание это касается только меня лично или же других предводителей и верховного совета?

– Я послан только к моему брату, Емавиди-Шэмэ.

– Ерой, моему брату угодно сейчас сообщить мне или, может быть, он хочет подождать и отдохнуть немного?

– Гуакурские воины не слабые женщины, – отвечал Диего, – скачка на лошади в продолжение нескольких часов не уменьшает их силы.

– Мой брат хорошо сказал; что он говорит, – правда; мои уши открыты, слова Тару-Ниома всегда радуют сердце его друга. Начальник гуакуров, без сомнения, дал моему брату какую-нибудь вещь, которая могла бы мне доказать справедливость его поручения.

– Тару-Ниом осторожен, – отвечал Диего, – он знает, что собаки Раи разрывают теперь священные земли гуакуров и пейягов, измена сопровождает их.

Отстегнув тогда пояс, он подал пейягу нож, который получил от Тару-Ниома.

– Вот, – сказал он, – кеайо Тару-Ниома, предводитель Емавиди-Шэмэ узнает ли его?

Начальник взял нож, внимательно осмотрел его и положил на стол.

– Я узнаю его, – сказал он, – мой брат может говорить, я верю ему.

Диего поклонился в знак благодарности, заткнул опять за пояс нож и начал:

– Вот слова Тару-Ниома; они запечатлены в сердце Великой Двуутробки; он не переменит из них ничего. Тару-Ниоми напоминает вождю пейягов его обещание; он спрашивает, действительно ли Емавиди-Шэмэ хочет сдержать его.

– Да, я сдержу обещание, данное мною моему брату, предводителю гуакуров; даже сегодня соберется верховный совет, а завтра военные пироги поднимутся по реке; я сам буду предводительствовать ими.

– Что хочет сказать мой брат? – спросил удивленный Диего, – я не понимаю его; не говорит ли он, что лодки поплывут вверх?

– Я действительно сказал это, – отвечал вождь.

– По какой причине мой брат хочет ехать в этом направлении?

– Чтобы помочь, как было условленно между нами, Тару-Ниому победить бледнолицых собак; разве начальник требует от меня исполнения не этого обещания?

– Слушайте слова вождя: Раи окружены моими воинами; бегство невозможно для них; они уже в отчаянии, почти умирают от голода, и пройдет не более трех солнц, когда караван будет в моих руках, пускай Емавиди-Шэмэ вспомнит о своем обещании.

– Ну! – прервал предводитель.

– Другие, более важные враги, – продолжал Диего невозмутимо, – угрожают нам в эту минуту и обращают на себя наше внимание.

– Так, стало быть, правда то, что сегодня же утром говорил мне один из моих разведчиков? – вскричал пейяг с дурно скрытым волнением.

– К несчастью, слишком справедливо, – холодно отвечал Диего, который ничего не знал о новой опасности, на которую намекал вождь, – только для того, чтобы уведомить вас об этом и принять с вами необходимые меры, то есть, – объяснил он, улыбаясь, – условиться с вами о том, что вам будет угодно предпринять против общей безопасности, послал меня Тару-Ниом к моему брату и велел немедленно уведомить себя о ваших намерениях, чтобы поддержать вас.

– Стало быть, белые со всех сторон вторгаются в наши земли?

– Да.

– Разве капитан Иохим Феррейра в самом деле выехал из Вилла-Беллы (Villa-Bella) во главе многочисленной военной экспедиции?

– На этот счет нет никакого сомнения, – отвечал решительно Диего, который только в первый раз услышал об этой экспедиции.

– И Тару-Ниом, – продолжал предводитель, – думает, что я должен препятствовать входу бледнолицых?

– Шесть тысяч воинов присоединятся к пейягам.

– Ведь более всего важно защищать вход в реку.

– Такого же мнения и Тару-Ниом.

– Ерои, мои воины, подкрепленные гуакурами, будут охранять брод Камато (лошади), между тем как военные пироги прервут сношения и будут беспокоить бледнолицых вдоль реки. Не этого ли желал предводитель гуакуров?

– Мой брат отлично угадал его мысль и понял его намерения.

– Сколько Раи выступили из Villa-Bella?

– Тару-Ниома уверяли, что их было по крайней мере две тысячи.

– Ай! Это странно, – вскричал вождь, – мне сказали, что их не более пятисот.

Диего прикусил губы, но, сейчас же оправившись, продолжал:

– Их больше, чем листьев, сорванных бурею; они только разделены на маленькие военные отряды, чтобы обмануть проницательность пейягов.

– Это ужасно! – воскликнул с изумлением начальник.

– Тем более, – прибавил Диего, очень хорошо знавший, какое отвращение питают индейцы к неграм и какой ужас производит один вид их, – за каждым отрядом следует множество Coatas – негров, – которые дали страшную клятву избить всех пейягских воинов и увести жен и дочерей их, которых они хотят сделать невольницами.

– О-о! – сказал вождь с дурно скрытым ужасом, – Coatas не люди, они походят на злого духа. Уведомление моего брата не останется без следствия; сегодня же вечером женщины и дети оставят деревню, чтобы удалиться в льяно Мансо, а воины выступят к броду Камато, сопровождаемые всеми военными пирогами. Нельзя терять ни минуты.

Диего встал.

– Великая Двуутробка хочет уже ехать? – спросил предводитель, тоже поднимаясь.

– Нужно, начальник; Тару-Ниом велел воротиться как можно скорей.

– Ерои! Мой брат поблагодарит великого предводителя гуакуров: его предостережение избавляет нацию пейягов от полнейшего истребления.

Оба вышли. По приказанию Емавиди-Шэмэ невольник привел лошадь Диего; последний вскочил в седло, перекинулся еще несколькими словами с вождем, потом они расстались.

Капитао был весел; до сих пор все удавалось ему сверх его ожиданий: он знал не только намерения врага, но узнал еще, что павлисты, выступившие неожиданно в поход, могли прийти к ним на помощь; он надеялся, что ему удастся уговорить маркиза не продолжать путешествия, которое со дня на день становилось все более невозможным; кроме того, он помешал соединению обеих наций, обстоятельство, которое открывало проход по рекам и доставляло еще возможность спасения для каравана; правда, что надежды на спасение все еще было мало, но тем не менее оно становилось возможным.

Диего выехал из селения шагом, погруженный в приятные размышления и желая только одного: как можно скорее присоединиться к своим товарищам, чтобы уведомить маркиза обо всем, чего он должен был бояться и на что надеяться.

Увидев наконец перед собою пустынную равнину, он пригнулся к шее своего коня, освеженного двухчасовым отдыхом, пришпорил его и понесся с быстротою ветра, направляясь прямо к пригорку, где расположился караван.

При повороте тропинки он нечаянно столкнулся со всадником, который ехал с такою же быстротою, как и он; проезжая мимо, они обменялись взглядом. Диего не мог удержать восклицания удивления и почти боязни. Всадник был Малько Диас, – Диего узнал его!

– Скверно! – проворчал он, погоняя свою лошадь, которая и без того, казалось, летела по неизмеримому пространству.

ГЛАВА IX. Погоня

Непредвиденная встреча с Малько значительно смутила дона Диего, обрадованного счастливым исходом трудного дела, которое он предпринял наудачу.

Пытливый взгляд, устремленный на него проезжающим проводником, крик удивления, вырвавшийся у него против воли, все это заставило Диего сильно задуматься и серьезно беспокоило его.

Глаз ненависти дальновиден; индеец не скрывал от себя, что метис должен был сохранить к нему злобу в своей душе не только за преследование после отъезда из лагеря, но и за то, что он, Диего, занял некоторым образом место Малько около маркиза и мог помочь последнему избежать западни, так ловко расставленной метисом и уже так давно приготовленной.

Только непродолжительность встречи могла уменьшить опасность, потому что благодаря своему наряду, обманувшему самого Емавиди-Шэмэ, его почти невозможно было узнать, если не всмотреться в него пристально.

Диего, однако, пришлось скоро убедиться в том, что Малько хорошо воспользовался встречею.

Хотя по наряду он не узнал Диего, однако отгадал, с кем встретился; мы в двух словах объясним это читателю.

Малько Диас, живя долг в Sertao и занимаясь, по прихоти или по обстоятельствам, различными более или менее честными ремеслами, приносившими ему пользу при пограничной торговле, имел частые и тесные сношения с непокоренными индейцами, с которыми он по многим причинам был принужден обходиться осторожно и вместе с тем приветливо; он знал большую часть знаменитых воинов настолько, что мог узнать каждого по костюму и назвать по имени.

Утром того же дня, в который мы опять встречаем Малько Диаса, приблизительно до восхода солнца, он имел с Тару-Ниомом довольно длинный разговор относительно последних распоряжений, условленных между ними, немедленного исполнения которых требовал метис, когда бразильцы попадут в руки гуакуров.

В продолжение этого разговора Малько настаивал, чтобы вождь сейчас же напал на белых; между тем последний отвечал, что не может начать приступа до прибытия своих союзников пейягов; он не хотел вредить успеху предприятия поспешностью, в которой не было никакой нужды, и боялся окончательно испортить хорошо веденное до сих пор дело; «впрочем, – говорил он, – замедление незначительно и будет продолжаться не более двух часов, потому что я послал к Емавиди-Шэмэ одного из самых верных присоединиться по возможности скоро с гуакурами». В конце разговора предводитель прибавил, что если метис не доволен этим, то волен сам отправиться в селение пейягов и увериться, как воин исполнил возложенное на него поручение.

Малько Диасу только этого-то было нужно; он простился с гуакурским вождем и, сев сейчас же на коня, поехал к селению, устремив глаза на реку, где надеялся каждую минуту увидеть пейягскую флотилию.

Но не было видно пирог; мы уже знаем почему. Только когда он доехал до известного места, ему показалось, что он замечает какую-то массу, которая запуталась в камышах; он заподозрил, что тут что-то неладно.

Малько Диас был любопытен; он любил давать себе отчет и объяснять все, что казалось непонятным с первого взгляда.

Приблизившись к берегу, чтобы рассмотреть подозрительную массу, он скоро распознал в ней труп.

Малько слез с коня, бросил лассо, притянул к себе тело и начал его осматривать. Можно вообразить себе его удивление, когда в этом изуродованном трупе, наполовину съеденном кайманами, он узнал Великую Двуутробку, того самого воина, которого несколько часов тому назад Тару-Ниом отправил к пейягам.

Нельзя было сомневаться в причине смерти индейца: широкая, открытая рана в затылке показывала, что он был убит врасплох.

Метис оставил труп, не занимаясь им долее, вскочил в седло и понесся еще быстрее, потому что мертвый посланный не мог исполнить своего поручения, и нужно было поправить происшедшее замедление.

Но кто же убил Великую Двуутробку? С какою целью это убийство совершено? Вот чего метис не мог себе объяснить и что его чрезвычайно беспокоило.

Между тем он встретился со всадником, скакавшим из селения пейягов, куда он сам ехал и которое находилось от него на расстоянии не более одного лье; и что всего страннее, всадник этот был похож на того самого воина, которого он нашел несколько минут тому назад мертвым и наполовину съеденным кайманами.

Дело запутывалось; метис не знал, что и подумать, он спрашивал себя, – не ошибся ли он, был ли это действительно труп Великой Двуутробки, или не изменили ли ему глаза.

Вдруг светлая мысль мелькнула в голове его. Тут, очевидно, была измена: человек, которого он встретил, был переодет. Все для него теперь стало ясно, как будто он присутствовал при том, что происходило.

Один только человек мог достигнуть такого искусного подражания в наряде и движениях – то был Диего.

Как скоро мысль эта пришла ему в голову, она обратилась в уверенность. Досада овладела им, на губах появилась пена; его посмели одурачить как мальчишку – жажда мести закипела, и он пустился без оглядки, повернув коня, в погоню за своим врагом.

Но между тем размышления Малько, вызвавшие ряд заключений, заняли значительный промежуток времени, пока привели его к открытию неожиданной истины; индеец мог воспользоваться этим, выиграл расстояние и приготовил хитрость, которая помогла бы ему ускользнуть, если, как он предчувствовал, метис преследовал его.

Люди, не знающие благородную и смышленую породу лошадей американской пустыни, едва ли могут составить себе приблизительное понятие о размерах, до которых достигает погоня в степи.

Бывают минуты, когда лошадь, беспрестанно понуждаемая, подчиняясь, так сказать, магнетическому влиянию своего всадника, как будто сливается с ним, понимает его мысли и действительно вступает в борьбу за свой собственный интерес.

Лошадь, прекрасная от бешенства и энергии, с глазами полными огня, с пылающими ноздрями и с пеной на губах, не чувствуя ни узды, ни поводьев, перелетает пространство, перескакивая через рвы, взбираясь на холмы, переплывает через реки, ловко преодолевая все препятствия с быстротою, которая превосходит всякое вероятие; она оживляется во время скачки и доходит постепенно до гордого, но прекрасного бешенства, еще более великолепного тем, что она как будто сознает свою смерть в этом безрассудном состязании; но какое ей до этого дело, если она достигнет цели и если господин ее будет спасен?

Подобную скачку исполняли теперь обе лошади; всадники их, предавшись совершенно неукротимой ненависти, ничего не видели, не думали и предоставили им направляться, куда хотели.

Малько Диас удваивал усилия, чтобы выиграть расстояние, на которое отстал; но напрасно он осматривал пустыню по всем направлениям, ничего не показывалось, он был один, все один, а лошадь его достигла крайнего предела скорости.

Леса следовали за лесами, пригорки за пригорками. Диего все оставался невидимым; он, казалось, был поглощен землею, до того исчезновение его было непонятно.

Метис имел отличную лошадь, но конь Диего не уступал ей ни в чем, и так как ненависть не ослепляла капитана, то, продолжая скакать, он холодно обсуждал шансы, которые ему остались для спасения, и воспользовался всеми.

Наконец, после неутомимой трехчасовой скачки Малько Диас, доехав до вершины возвышенного холма, куда он взобрался галопом, заметил вдали столб пыли, которую, казалось, подхватила буря.

Он догадался, что это был его враг, и снова погнал лошадь, которая и без того до крайности напрягала свои силы.

Лошадь Диего, проскакав уже всю прошлую ночь, устала более, нежели конь метиса, или скакун Малько Диаса был сильнее; как бы то ни было, скоро последний заметил, что догоняет своего неприятеля, и расстояние между ними уменьшалось.

Малько радостно вскрикнул, подобно дикому зверю, схватил свой карабин и приготовился употребить его в дело, когда приблизится на выстрел. Однако скачка продолжалась; вдали, на горизонте, виднелся холм, на вершине которого бразильцы укрепили свой лагерь. Очевидно, часовые белых, находясь на деревьях, должны были различить, хотя еще неясно, развязку этого странного состязания, не понимая его причины.

Тишина и отступление союзников, которое он не мог объяснить себе и причины которого ему были неизвестны, чрезвычайно беспокоили метиса.

Наконец расстояние между обоими всадниками сделалось так мало, что они скоро очутились друг от друга только на пистолетный выстрел.

Малько Диас зарядил карабин, прицелился и, не сдерживая бега своей лошади, спустил курок.

Лошадь Диего, пораженная в середину тела, сделала удивительный скачок вперед, судорожно поднялась на задние ноги, заржала от боли и опрокинулась назад, увлекая при своем падении и всадника.

Малько бросил свой карабин и прискакал с быстротою молнии, с криком торжества к своему врагу, который неподвижно лежал на земле.

Немедленно соскочив с лошади, он, подобно тигру, бросился на упавшего и занес кинжал, чтобы одним ударом покончить с противником, если тот еще был жив. Но рука его в бездействии упала, и он поднялся с бешеным воем обманутого ожидания.

В ту же минуту его крепко схватили руками за туловище и повалили на землю, прежде чем он успел подумать о сопротивлении.

– Э-э, товарищ, – сказал тогда насмешливо Диего, придавивший его к земле и поставивший ногу на его грудь. – Как вы находите это? Ведь хорошо сыграно, не правда ли?

Вот что случилось.

Диего понял, что если он будет ехать по прямой линии, то враг, у которого была свежая лошадь, не замедлит его настигнуть; если же он ускользнет от Малько, то непременно попадется в руки гуакуров.

Он рассчитал, что самое лучшее ехать не прямо, а вилять сначала незаметным образом, чтобы избегнуть того места, где по его предположению враги расположились лагерем, и подъехать к крепости с другой стороны; эта первая хитрость вполне удалась.

Малько Диас, ослепленный желанием нагнать своего врага, безотчетно следовал за ним по всем поворотам, по которым тому было угодно ехать; это объясняет непонятное для Малько отсутствие союзников.

Потом, доехав до угла леса, индеец бросился на землю, смастерил с замечательным проворством, которым обладают только люди его расы, чучело из травы и покрыл его одеждами, которые сам носил; потом, крепко привязав его к спине лошади, под седло и бока которой он положил колючки, пустил животное в направлении, которого ему следовало держаться; сам же он продолжил свою дорогу бегом, тщательно стараясь оставаться совершенно невидимым. Несколько минут спустя после своего выезда из леса Малько в первый раз заметил лошадь, которая еще шибче неслась перед ним, потому что ноша ее была теперь легче.

Объяснение, которое сделал ему дон Диего насмешливым тоном, еще более усилило бешенство метиса.

– Вы убили коня, которого я любил, благородное животное, которое могу с трудом заменить. Я должен убить вас, Малько, но мы долго спали друг подле друга, мы разделяли одну и ту же пищу; я не окрашу своего ножа вашею кровью, – прибавил индеец.

– Напрасно, Диего, – отвечал метис глухим голосом, – потому что, так же верно, как Бог существует на небе, клянусь вам, что при первом случае я убью вас.

– Вы поступите согласно своим понятиям, Малько; я знаю, что вы злой человек и не задумаетесь сделать это.

– Да, я убью вас, клянусь вам в этом своим местом в рае!

– Ваше право на рай, кажется мне, слишком поколеблено, мой бедный друг; но не в том дело теперь, я не хочу, чтобы ваши союзники меня схватили, что и случится, если я стану терять время на разговор с вами, как бы он ни был приятен. Я хочу поэтому закончить его как можно скорее.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю