355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Гуннар Столесен » Ночью все волки серы » Текст книги (страница 11)
Ночью все волки серы
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 00:27

Текст книги "Ночью все волки серы"


Автор книги: Гуннар Столесен



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Парень медлил с ответом, не выпуская десятку из вида. Я понял, что она поможет вспомнить ему любое имя, но любое мне было не нужно. Я отдал ему десятку и спросил:

– Может быть, его звали Фанебюст? Конрад Фанебюст?

Он покачал головой.

– Не помню. Честное слово, не помню.

Обод пришел на помощь:

– Лучше спроси Ольгу. Она должна знать.

Я согласился:

– Да, она должна знать, – повторил я в задумчивости.

Я помахал им рукой, что означало «общий привет!», сунул кулаки в карманы пальто и зашагал вдоль пристани к Песчаной бухте.

27

Профессор сидел один на лужайке перед школой унтер-офицеров, как по-прежнему называется это место, несмотря на то, что само училище после войны было переведено в другое место. Перед невысокой каменной изгородью стояло несколько выкрашенных красной краской скамеек, с которых открывался прекрасный вид на Коровий лужок и бывший тренировочный плац, затем – на тыльную сторону отеля Орион и на фабрику электрооборудования и еще дальше, на залив Воген, на Северный мыс и приземистые строения на той стороне.

Несмотря на теплый день, Профессор был в наглухо застегнутом зимнем пальто. Округлые щеки, нос с горбинкой и пронзительный взгляд сквозь толстые очки в роговой оправе. Странная манера втягивать голову в плечи придавала ему сходство с совой. Но прозвище Профессор он получил не поэтому.

Пути господни неисповедимы. Когда-то Профессор учился на математическом факультете, самые серьезные выпускные испытания уже были позади, и оставался лишь один устный экзамен. Занимался он очень напряженно, в последние дни читал запоем, видно, оттого и перегорел у него в голове какой-то предохранитель. До экзамена дело так и не дошло, полгода он провел в психиатрической клинике, три года в специальном пансионате, откуда он вышел молчаливым роботом с дистанционным управлением. Искусные умельцы накачивали его пилюлями и заставляли двигаться. Однако вернуть его к прежней жизни им так и не удалось. С тех пор он плыл по течению среди прочих отбросов, как пустая бутылка, выброшенная за борт. И так прошло тридцать лет, но он по-прежнему сидел на лужке перед школой унтер-офицеров в потертых, отвисших на заднице штанах, в перемазанных глиной ботинках и пил пиво прямо из бутылки.

Но взгляд, обращенный ко мне, был не лишен интеллекта. В нем было столько настороженности и гамлетовской проницательности, что невольно начинало казаться, что вся его жизнь – спектакль и все эти годы он играл, как на сцене. Как будто дал обет на всю жизнь, и так состарился и крепко обветшал.

Я был настолько предусмотрителен, что захватил с собой несколько бутылок пива, деликатно замаскировав их в авоське свежей газетой. Несколько таких пузырьков способны пробить брешь в обществе отчуждения, где я собирался провести сегодняшний день.

Я поприветствовал Профессора и сел на скамеечку к нему поближе. Первую бутылку я откупорил в его честь. Чтобы произвести впечатление «своего парня», вначале я отхлебнул сам и только потом, не говоря ни слова, протянул бутылку ему.

Он молча схватил бутылку, поднес ее к губам и осушил всю одним глотком. В его глазах на какое-то мгновение мелькнула гамлетовская скорбь – и исчезла. Пустую бутылку он вернул мне.

– Как дела. Профессор? – спросил я его, как лучшего Друга.

– Дела идут своим чередом, – проскрипел он. Но произношение выдавало в нем образованного человека. – А как ваши дела?

Я кивнул, что должно было означать – все в порядке. Какое-то время мы сидели молча. Потом он покосился на мою авоську.

Я выудил еще одну бутылку, но открывать ее не спешил.

– Мне вообще-то Головешка нужен…

– Головешка! Зачем он тебе?

– Поговорить надо, о пожаре.

– А, опять о старых делах? Сколько же можно, о господи!

– И где Ольга, та, что жила с Юханом Верзилой?

– Ты хочешь поговорить о ней с Головешкой? – Он наконец-то проявлял любопытство.

– Нет-нет, она мне сама нужна.

– Вот как, – сказал он и, подумав, добавил: – Ольга здесь иногда появляется. Но со мной редко заговаривает. Она не нашего круга, если так можно выразиться.

– А какого она круга?

– Она и Юхан… держались как-то особняком. Когда он исчез, ее тоже не стало видно. Но Головешка…

– Да?

Он тяжело повел головой в сторону, словно хотел размять затекшую шею.

– В такой день, как сегодня, когда светит солнышко, я полагаю, его можно встретить в районе аэропорта. Попробуй там…

Я понял, что говорить ему мешали два обстоятельства: он не знал, кто я, и еще бутылка в моих руках. Бутылку я тут же открыл и протянул ему.

– Веум, – представился я.

Лицо его расплылось в лучезарной улыбке, но вряд ли от того, что он узнал наконец мое имя. Когда я уходил, он уже подносил бутылку к губам. В коричневом стекле сверкнуло солнце золотистой искоркой.

Я нашел Головешку в Песчаной бухте на солнечном склоне, обращенном к морю, на одном из пирсов старого гидроаэропорта. Он был в приятном обществе. На две парочки приходилось четыре бутылки, а полиэтиленовые пакеты свидетельствовали о наличии серьезных резервов. На этом каменистом склоне, покрытом щебенкой и редкими пучками травы, на солнышке было вполне уютно, если подстелить пальто, а под голову положить свернутый свитер. Разгоряченные выпивкой дамы уже расстегнули верхние пуговки, и по земле и по воде покатились волны томления. От солнечных бликов, разбегающихся вокруг торчащих из-под воды скал, рябило в глазах. Как и мои недавние знакомые из района Рыночной площади, обе дамы были неопределенного возраста, а мужчинам явно перевалило за пятьдесят. Одним из них оказался чернявенький горбун, похожий на татарчонка, с лукавым восточным лицом, какие нередко можно встретить на улочках Парижа. Он разгуливал с обнаженным торсом, в одних подтяжках. Грудь была белая, как мел, и совершенно как у женщин, что его не смущало. Впрочем, его не смущал и горб.

Головешка собственной персоной возлежал на спине, сунув под голову ладони, и щурился на солнце. На нем была серо-голубая ковбойка и коричневые брюки. Ботинки он снял и теперь любовался большими пальцами ног, торчащими из дырявых носков. Лицо пылало, как восходящее солнце на японском фарфоре. Подойдя поближе, я увидел, что кожа на лице была обгорелой и растрескавшейся, глаза слегка слезились, а голова была голая, как коленка. На сегодняшний день он был единственным живым свидетелем знаменитого пожара 1953 года. Достаточно было только взглянуть на его лицо, как становился ясен весь кошмар того пожара. Непонятно только, кому повезло больше – оставшимся в живых или погибшим.

Я начал спускаться к ним по склону и почувствовал настороженные взгляды, обращенные ко мне. Дамы на всякий случай кокетливо одернули подолы своих юбок, и, видимо приняв меня за полицейского, карлик набросил пиджак на непочатые бутылки.

– Извините за вторжение, – сказал я. – Не уверен, что вы знаете меня в лицо. Моя фамилия Веум, и я хотел бы как-то компенсировать причиненное вам беспокойство.

Я протянул им открытый пакет, его содержимое явно примирило их со мной, и карлик сказал: «Милости прошу к нашему шалашу, как бы вас там ни звали».

Я тоже расположился под солнышком. Какое-то время мы сидели молча. В таких компаниях не стоит торопиться. Эти люди спешат только в одном случае – если до закрытия винной монополии остается пять минут. Все остальное время они наслаждаются жизнью, особенно когда уже откупорена бутылка. Впрочем, пьют они немного, главное, чтобы было хоть что-то. Но, как у всех живых людей, день на день не приходится. Хорошее настроение – они обходятся бутылкой пива. А плохое – и двух бутылок самогона может не хватить.

Для этого времени суток здесь было на редкость тихо. Движение в сторону Осане не велико, а в Песчаной бухте суда не разгружаются уже несколько лет. За нашими спинами возвышались горные склоны, округлые и приветливые со стороны Флейен, крутые и мрачные – с другой стороны, где местная достопримечательность – флюгер в виде стрелы – упорно показывала нам направление ветра.

Я сидел, обхватив руками колени, и смотрел на море.

У крайней точки Северного мыса волны морщились серебристой рябью. Мимо промчался вестамаран в открытое море, вынырнув из воды, как огромное морское животное. Летнее небо, огласил его жуткий рев, после чего, неуверенно покачиваясь, как на ходулях, он направился на юг, к Суннхордланду и Ставангеру.

– Я вообще-то с тобой хотел поговорить, Головешка, – сказал я.

Сощурившись, он посмотрел на меня.

– Да что ты? О чем же?

– О событиях прошлых лет.

– Каких это – прошлых?

– Скажем, год пожара, 53-й.

Он резко поднялся и сел, лицо его исказила гримаса, и мне показалось, что его сухая кожа затрещала.

– О пожаре?

– Открываются новые факты. Я разговаривал с Сигрид Карлсен, вдовой Хольгера Карлсена. И еще кое с кем, – я наклонился к нему. – Ты единственный, кто остался в живых. Понимаешь?

Тут у него глаза буквально на лоб полезли.

– Уж я-то знаю, как-никак. Я каждое утро вижу в зеркале свое отражение. Вот уже тридцать лет. А ты что в этом понимаешь?

Я кивнул, не зная, что ответить.

– В тот день у меня отняли жизнь. До того я был обычным рабочим парнем, не хуже других. И что со мной стало? Потребовалось несколько лет, чтобы ожоги более или менее зарубцевались. В первые годы у меня на лице была незаживающая открытая рана, а неудачным пересадкам кожи я и счет потерял. Вся жизнь пошла под откос, и забыть я это не могу, Веум! – Он схватил бутылку не глядя и сделал большой глоток. Отхлебнув еще раз и немного успокоившись, он продолжал: – Так что тебя интересует?

Все остальные молчали. Только слушали. Низко над головой пролетела чайка и закричала жалобно и хрипло, словно вспоминая жестокое прошлое.

– Я бы очень хотел, чтобы ты рассказал мне о том пожаре, попытался восстановить в памяти все, как было.

– Все, как было, – повторил он тихо.

– В день пожара… Производственный цех так и стоит у меня перед глазами, как будто это было вчера. Краску готовили в огромных резервуарах, с множеством отсеков. На каждом этапе был свой контрольный пункт, со своими измерительными приборами…

Он задумался, и мы, слушавшие его, затихли.

– В самом низу располагались баки, где происходило окончательное смешивание, оттуда краска подавалась на разлив, по конвейеру двигались пустые канистры, их заполняли и паковали в картонки, которые отправляли в экспедицию.

Я разглядывал изуродованное лицо Олаи Освольда и пытался представить его в пятьдесят третьем. Ему было тогда лет тридцать. Не слишком могучий, скорее плотный и коренастый рабочий парень, на которого можно положиться. Бицепсы его и сейчас оставались крепкими. В общем, такие ребята могут достойно нести свою ношу. Но лицо… Каким он выглядел раньше? Какого цвета были волосы – светлые или темные, – понять это теперь было невозможно.

– У нас каждый отвечал за свой участок, но не так, как на конвейере, уж, во всяком случае, у нас, в производственном цеху, было по-другому. Здесь приходилось быть предельно внимательным, нужно контролировать качество и следить за составом и всевозможными добавками. На месте не посидишь. Каждый отвечал за весь производственный процесс на своем участке. Мы сами брали все замеры, а если вводили какой-то компонент, то сами и размешивали вручную – работенка не для слабосильных. Но это было не самое страшное. А самое страшное – это был воздух. Чистым его не назовешь. Всегда с какими-то испарениями. Разбавители, которыми мы пользовались, теперь запрещены. И правильно. К концу рабочего дня башка становилась чугунной. И постоянно болела.

– Но почему вы не сообщали этого руководству?

Он усмехнулся.

– Конечно, сообщали. Но не забывайте, ситуация на производстве тогда была иная. Администрацию не волновало мнение простых работяг. Да и Хольгер был слабоват и в самый ответственный момент отступал. Я не хочу обвинять во всем Хольгера, как это делали многие. Но согласитесь, если он действительно считал, что в производственном цеху утечка, он был просто обязан настоять на своем и добиться прекращения работы. Объявить забастовку до выявления причины.

– Ты хочешь сказать, что он сам был не уверен в этом?

– Я сказал то, что думаю. И повторяю: если существовали основания для, беспокойства, он был обязан предупредить людей и вывести их из цеха.

– Хольгер никогда не говорил с вами об этом?

Он покачал головой.

– Но я замечал, что его что-то волновало. Мой пост был предпоследний, за мной оставался только он – Хольгер, бригадир. Он сидел в своей маленькой кабинке, за стеклянным окошком, и вел табель рабочих часов и расхода различных материалов. Я много раз замечал, что он сидел там, задумавшись, ничего не видя перед собой. Однажды он поднялся ко мне, все очень внимательно оглядел и говорит как бы невзначай: «А ты ничего не чувствуешь в воздухе, Олаи?» Я повел носом и отвечаю ему: «В этом воздухе всегда что-то чувствуется. Чистым, как на улице, он не бывает никогда». Больше я ничего не сказал, только пожал плечами. А за день до пожара он опять ко мне поднялся и сказал: «Олаи, мне надо отлучиться. И пока меня не будет, не мог бы ты приглядеть за всем хозяйством?»

– Ну отчего же, конечно. – У нас считалось, что я следующий за ним по старшинству.

Вернувшись, он пошел прямо в свою каморку и там сидел какое-то время, как будто замер. Несколько раз он выходил и как будто принюхивался, потом опять уходил к себе. Потом я заметил, как он придвинул к себе телефон и набрал какой-то номер, затем, не дождавшись ответа, положил трубку. В тот день по дороге домой я спросил его, что случилось. Не сразу, словно что-то мучило его, он ответил: «Я точно не знаю, Олаи. То ли мне все это только кажется, то ли я нездоров». И больше мы об этом не говорили. А на следующий день случился взрыв.

Он замолчал. Приятели так и вытаращили на него глаза. Очевидно, им не приходилось слышать этого раньше. Я очень боялся спугнуть его, какой-то неловкостью прервать рассказ. Было странно слушать его, ведь это были свидетельства последнего очевидца, единственного оставшегося в живых из тех, кто был там, в производственном помещении «Павлина», когда начался пожар.

– Я хорошо помню тот день. Теплое, ясное утро – точь-в-точь, как сегодня – только тогда была весна. На работу я ездил на велосипеде и выехал пораньше, чтобы принять душ. Дома у нас не было удобств, а на работе и душ, и гардероб, все, как положено. В конце дня мы обязательно с себя все смывали.

– Вы были женаты? – Вопрос вырвался непроизвольно. Сказав это, я чуть не прикусил себе язык.

Я заметил, как он смутился.

– Э-э… Я жил с родителями. Была у меня девушка на примете, но, когда это случилось, ее как ветром сдуло. – Взгляд его стал задумчивым, и на лицо упала мрачная тень. Я затаил дыхание, боясь проронить слово.

Понадобилось какое-то время, чтобы он снова вернулся к событиям на «Павлине».

– В семь часов начался рабочий день, и первая половина дня прошла как обычно. Ничего особенного. И только когда раздался взрыв, все так быстро замелькало, как в кино.

– Значит, вначале был взрыв? Или что-то предшествовало ему?

Он покачал головой.

– Ничего не предшествовало. Только смутные ощущения Хольгера. А пожар я помню так ясно, как будто я сам горел. Впрочем, примерно так оно и было. Все вдруг стало белым вокруг.

– А вы что, и белила там делали? – вдруг, оживился карлик.

– Да нет, не в этом дело, – задумавшись, ответил Головешка. – Там был такой свет. Все огромное помещение цеха на какой-то миг озарилось белым светом. Наверху, в одном из верхних резервуаров, что-то разорвалось. Я увидел Хольгера, он привстал со своего места в кабинке, и мне показалось, что он этому взрыву не удивился. Возможно, оттуда, где он сидел, ему что-то открылось перед самым взрывом. Одного из парней, стоявших на площадке выше, меня, просто швырнуло вверх, и вот в тот самый белый миг я увидел, как он повис в воздухе, на высоте метров двенадцать над бетонным полом. А уже в следующий миг…

Он перевел дыхание.

– Все так быстро произошло. На море во время грозы случается явление, которое моряки называют Огни святого Эльмса, – огонь охватывает мгновенно все снасти сразу. Вот это и был наш случай. Где-то наверху краска превращалась в пламя и проливалась на нас дождем. Ее разбрасывало во все стороны, как будто огненный шторм пронесся. Послышались крики – боже, какие неистовые крики! Хольгер выскочил из кабинки, схватил огнетушитель и пытался гасить огонь. Но без толку. Все равно что в вулкан мочиться. Я слетел по лестнице вниз. Одежда на мне загорелась, и я почувствовал, что лицо что-то стянуло, как будто на мне загорелась новогодняя маска и схватилась, как бетон, не оторвать. Внизу я споткнулся о чье-то тело. Кто-то лежал ничком; раскинув руки. Я схватил его под мышки и потащил к выходу. Посмотрев однажды на дверь, я заметил, что Хольгер бросил огнетушитель. И увидел совершенно отчетливо в дверном проеме его силуэт, как он, пошатываясь, выходил, схватившись руками за лицо. А вокруг все пылало. Потом было еще несколько взрывов поменьше, все здание содрогалось, как от землетрясения. Я вдруг почувствовал, что колени подкашиваются. И тянуть того парня нет больше сил. В растерянности взглянул опять на дверь и увидел, что входит Харальд Ульвен, курьер. Он и помог мне выбраться наружу. Если бы не он, не знаю…

– А вы не помните?..

– Больше не помню ничего, в этот момент я потерял сознание, – оборвал он меня. – Последнее, что я видел, это лицо Ульвена. Он склонился надо мной, а потом все потемнело, и очнулся я уже в больнице, с головы до пят запеленатый в белое. И все тело так болело, как будто меня долго поджаривали на вертеле. Признаться, я подумал, что попал в ад.

– Боже, какой ужас, – произнесла одна дама из нашего небольшого общества, внимательно слушающего рассказ.

– Не позавидуешь, – отозвалась другая.

– Радуйся, что сам остался в живых, Олаи, дружище, – философски заметил карлик.

В ответ Головешка взглянул на него вовсе не дружелюбно.

– Именно об этом я и думал все эти годы. Уж так ли мне повезло, или было бы лучше, если бы я тоже погиб, вместе с другими.

– Но тогда мы никогда бы не встретились! – Карлику нельзя было отказать в догадливости.

– Пятнадцать человек погибло. Только я и еще двое остались в живых, да и тех через пару лет волной смыло. Я никогда не забуду Хольгера и других ребят, с кем мы работали вместе столько лет. Спрашивается, почему это именно мне выпало остаться в живых? У многих были семьи, дети оказались сиротами. Нет, было бы лучше, если бы кто-то из них, а не я… Меня до сих пор совесть мучает.

Одна из женщин положила пухлую руку ему на колено.

– Совесть не должна тебя мучить, Головешка, не должна.

– Не должна? – Глаза его были полны горечи. Он никак не мог вернуться из пятьдесят третьего года.

Не торопясь и совсем без нажима, я задал свой главный вопрос:

– Значит, сначала Хольгер Карлсен вышел, а потом Харальд Ульвен вошел?

– Да, да, и спас мне жизнь! Он спас меня, понимаешь! А тот, которого я тащил, он тоже выжил, и еще какое-то время…

– Конечно, тебя-то он спас. – Для Головешки только это имело значение, и у меня не было права с ним спорить. Но как же случилось, что Хольгер Карлсен погиб? Ведь он вышел из цеха. Конечно, еще продолжались взрывы, и можно допустить, что какая-то стальная балка прибила человека, находившегося снаружи, но насколько велика была вероятность? В общем-то, мы все попадаем в паутину случайностей, но анализировать происходящее обязаны.

Не спеша, я извлек на свет еще одну бутылку пива и протянул ее Головешке.

– Возьми. У тебя, наверное, в горле пересохло.

Не говоря ни слова, он взял бутылку, приложил ее к губам и отхлебнул.

– В горле у меня пересохло много лет назад, Веум.

29

Под косыми лучами солнца наша пятерка пересекла Сандвикский рынок, и я увидел собственное отражение в стеклах витрины. Процессию возглавляли дамы и карлик, которого, как мне объяснили, звали Громила Ульсен, дамам понадобилось в туалет, а Громила жил как раз неподалеку, в подвале, на Сандвикском шоссе. Замыкали процессию Головешка и я. Он обещал проводить меня на квартиру к Ольге Серенсен, если она все еще жила там, где и два года назад.

Когда я увидел в витрине отражение всей нашей компании, меня поразило, что среди этих людей я тоже ничем не выделяюсь. Способность частного детектива не бросаться в глаза обычно относят к его профессиональным достоинствам. Но когда я понял, что ни среди завсегдатаев бинго, ни в этой сомнительной компании, с увесистым пластиковым пакетом, болтающимся у меня на запястье, я не выглядел чужаком, у меня испортилось настроение. Свободной рукой я пригладил волосы и попытался поправить на себе одежду. Пожилая дама, проходившая тлимо, бросила в нашу сторону осуждающий взгляд. Я понял, что для нее я был одним из «этих».

– Вроде бы Ольга не имела отношения к пожару, – подал голос Головешка.

– Не имела. Речь о другом. – Мне не хотелось преждевременно открывать карты.

– Юхан Верзила? – осторожно поинтересовался Головешка.

Этого я от него не ожидал.

– А ты его знал? – спросил я.

– Да как тебе сказать. Вообще-то у нас здесь все друг друга знают, все кореша. – Он замолчал, словно что-то мешало ему, и потом, понизив голос, продолжал: – Пару лет назад я к Ольге сватался, но даже она меня отвергла. Так что, суди сам, на каком я здесь счету. И если кто-то любил меня за последние тридцать лет, то только за деньги. Или спьяну – им тогда все равно.

Ну что на это сказать? Я только кивнул и прикусил губу.

 – Не желаете ли присоединиться? – К нам подошел Громила Ульсен. – Предлагаю скинуться на можжевеловую, а я сгоняю за ней на тачке. Так вы как?

– Мы заняты, дело у нас, – торжественно объявил Головешка. – К тому же в кармане ни шиша.

– А вы? – Громила Ульсен перевел на меня взгляд, не теряя надежды.

Я достал пять десяток из внутреннего кармана.

– Держи. Это за Головешку.

Деньги утонули в его громадной лапе, как шоколадная обертка в ковше экскаватора.

– Если надумаешь, ты тоже приходи. Головешка знает, куда.

Громила Ульсен и дамы свернули направо, а мы держали свой путь дальше – вверх по ступенькам улицы Южной общины. На каждой площадке Головешка останавливался, чтобы перевести дыхание, так что продвигались мы медленно.

Ольга Серенсен жила на Хиркегатен, на втором этаже серого старого дома с печной трубой. Эта улица тянулась от Сандвикской церкви, где когда-то крестились и венчались все жители этого района.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Несмотря на табличку на коричневой двери с надписью «Енсен», Головешка утверждал, что именно здесь и жила Ольга Серенсен. Убедиться в этом нам не пришлось, так как дверь не открыли.

С сомнением поглядывал я на табличку. За узким покосившимся окошечком в двери угадывалась цветастая штора, но света внутри не было.

– Она наверняка скоро вернется, – успокоил меня Головешка. – По крайней мере, теперь ты знаешь, где она живет. А пока давай заглянем к Громиле Ульсену.

Выходя из подъезда, я покосился на почтовый ящик. Как ни удивительно, но на одном из них действительно значилось имя Ольги Серенсен.

К дому Громилы Ульсена мы подошли как раз в тот момент, когда у подъезда остановилось такси и оттуда выпорхнула уже знакомая нам дамочка, держа в одной руке голубой пакет из винного магазина, а в другой – горшок с каким-то цветком.

– А меня за выпивкой отправили. Уж больно Ульсен до этого дела охоч. А я вот еще и цветок купила. Чтобы было красиво.

При свете дня ее лицо показалось мне открытым и даже, слегка наивным, с пухлым мягким ртом, неровно накрашенным расплывшейся губной помадой.

Спотыкаясь на каждой ступеньке, мы спустились в мрачный подвал. Сквозь трещины в стене вокруг одной из дверей пробивался свет. Мы открыли ее и чуть же упали в объятия Громилы Ульсена и его дамы. Судя по их костюмам, они принимали воздушные ванны. Комнатка была маленькая, и, когда в нее вошли еще трое, она стала очень похожа на наш стадион во время полуфинала. Ульсен натянул штаны, а его дама, как всегда кокетливо, поправила юбочку. Головешка занял единственное в этой комнате кресло, уцелевшее со времен тридцатилетней войны, а даме с цветком пришлось пройти на кухню – только там пространство позволяло ей развернуться. Кухня состояла из раковины и ведра под ней. Рядом с ведром разместились открытый пакет молока и десяток пустых бутылок из-под пива. Дама с цветком, несомненно, бывала здесь и раньше. Уж очень уверенно она захватила кухонную табуретку и уселась в дверном проеме. Итак, двое пристроились, а как быть еще троим?

– Располагайтесь, – гостеприимно предложил Громила Ульсен.

Я огляделся. Выбор был невелик: или обогреватель, опрокинутый хозяином и его дамой, перед нашим приходом выполнявшими на полу гимнастические упражнения, или перевернутый ящик для бутылок. Я выбрал ящик. Ульсену достался обогреватель.

– Накрывай на стол, Лисбет, – приказал он подружке.

Лисбет послушно отправилась на кухню и принесла пять мутных стаканов.

Засверкала можжевеловая, и мы сказали друг другу «скол». Голые стены украшала приколотая кнопками одна-единственная картинка из «Бергенске Тиденде». Это была сельскохозяйственная страница, и почему здесь висела именно она, понять я не мог. Комнату наполняли сумерки – то ли дело шло к осени, то ли наступал вечер.

– До чего же у нас уютно! – воскликнул Громила Ульсен и обвел присутствующих сияющим взглядом.

Подружка его по-прежнему стояла, и сесть ей оставалось разве что на пол. Я видел, что на это она не может решиться, и понимал – почему. В углу валялись дамские трусики, которые могли принадлежать только ей.

Она повернулась ко мне – лицо не молодое и не старое. Карие глаза, темные спутанные волосы и горестная складка у рта. Я был уверен, что знал эту женщину когда-то. Но понял это только теперь.

– Послушай, мы с тобой раньше случайно не встречались? – спросила она хриплым голосом и прищурила один глаз, чтобы получше меня разглядеть.

– Не исключено, – ответил я. – Я проезжаю мимо этих мест, когда еду в город.

– А где ты работаешь?

Отвечать правду на этот вопрос мне не хотелось.

– Когда-то я работал в комиссии по делам несовершеннолетних.

– А-а… – ее лицо исказила гримаса. – Они у меня ребенка забрали. Сначала в детский дом. Потом его кто-то усыновил. Теперь я и не знаю, где он.

– Вряд ли я имел к этому какое-то отношение.

– Я понимаю, но, может быть, поэтому мне твое лицо кажется знакомым. Я бывала в этой комиссии.

– Да, наверное, – ответил я без всякого выражения. Напомнить ей, что мы учились в параллельных классах средней школы, было выше моих сил. Ей наверняка не понравилось бы, что кто-то знал ее так давно. Девочка она была красивая, только взбалмошная. Это было лет тридцать назад, и примерно тогда же горел «Павлин».

– Ну до чего же славно мы сидим, – не унимался Громила Ульсен, опрокидывая в рот свой стакан и тут же наливая себе еще.

Головешка совсем затих в своем кресле. Ничего не слыша, ничего не видя, он уставился в одну точку. А та дамочка, что сидела в дверном проеме, по-прежнему держала на коленях цветочный горшок, словно отчаялась отыскать ему более подходящее место.

– До чего же мне всех жалко, – сказала она, обращаясь к Ульсену. И я вспомнил, что звали ее Лисбет. Еще в седьмом классе кое-кому удавалось развлечься с ней на стройке. Из уст в уста передавались подробнейшие рассказы о ее женских прелестях. Наконец она решила усесться на пол и, будь я посмелее, я, пожалуй, смог бы проверить свою догадку о ее трусиках.

Да, всех было жаль. Жаль таких девочек, как Лисбет, в которых мы были робко влюблены, поскольку в те молодые годы еще отличались скромностью. Мне было жаль всех этих девочек с их длинными угловатыми телами, в вязаных кофточках и ситцевых юбках, с их грубым, похожим на мужской, смехом… Жаль ту, что сидела сейчас в подвале на полу, и жалела всех, да и себя заодно.

А еще было жаль Головешку, которому и лицо и жизнь исковеркало безразличие других людей. И было жаль Громилу Ульсена, так и не приспособившегося к жизни мальчика с пальчика. И эту красотку с цветочным горшком на коленях мне тоже было очень жаль, – когда к другим пришла любовь, она оказалась лишней. И как знать, может быть, стоило пожалеть и меня, с этим стаканом в руке и с легким шумом в голове. А что впереди? Лишь цепь нераскрытых преступлений, которые смогу ли раскрыть, не знаю.

Прошло уже два часа с тех пор, как мы были у Ольги Серенсен. Мы мало говорили, да и выпили совсем немного. Все сидели в полумраке подвала и наблюдали, как прямоугольник дневного света постепенно передвигался по полу. Свет проникал через узкое оконце, затянутое дешевым тюлем, за которым виднелись ботинки прохожих.

Лисбет задремала в своем уголке. Рот приоткрылся, как у ребенка, она даже слегка посапывала. Свободной рукой Громила Ульсен обхватил ее за плечи, и я заметил промелькнувшую в его глазах нежность, но он быстро взял себя В руки и послал мне взгляд, полный иронии – дескать, ничего себе красотка!

Головешка бормотал себе что-то под нос. Женщина в проеме кухонной двери нежно гладила цветок, с которым она никак не хотела, расстаться.

С трудом выпрямляя затекшие ноги, я поднялся, поставил пустой стакан на освободившийся ящик и потянулся.

Головешка вздрогнул.

– Уходишь?

– Попробую снова заглянуть к Ольге.

Головешка кивнул.

– А я здесь останусь, – сообщил он.

Я отыскал клочок бумаги И написал свои координаты.

– Если что-нибудь вспомнишь еще, позвони мне.

– О чем?

– О пожаре.

– А, об этом… Больше нечего вспоминать.

– На всякий случай.

Он кивнул.

– Привет Ольге.

– Да, да, привет ей, – закивали остальные. Лисбет открыла глаза.

Я кивнул всем и вышел. Закрывая за собой дверь, я услышал голос Лисбет: «Не могу понять, где я его видела раньше. Но я знаю точно, что мы где-то встречались».

Солнечный свет ослепил меня. Словно я попал в другой мир, вымытый и сияющий, только что из стиральной машины, и вывешенный для просушки прямо перед глазами людей из подземелья. Смотреть можно, но трогать нельзя.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю