Текст книги "Пастух"

Автор книги: Григорий Диков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Поднялся Нил к келье архимандрита по узкой лестнице, постучался и вошел. Смотрит – архимандрит за столом сидит, бумаги разбирает. А келарь в уголку присел на краешек стула, в тени спрятался. Белого лица не видно, молчит и глаз не подымает – будто он Нила не видел никогда и не знает.

Нил шапку снял, поклонился, на табурет сел и ждет. Архимандрит голову от бумаг оторвал и говорит:

– Что ж, Ефим Григорьевич, молодец. С работой справился отлично. В срок уложился, все как обещал выполнил – получай теперь от монастыря расчет!

Достал пачку ассигнаций и стал отсчитывать: «Двадцать пять, пятьдесят, семьдесят пять…»

Тут келарь вдруг глаза поднял и тихо так говорит, будто про себя:

– Долг всякого православного монастырю пожертвование сделать, особенно если благосостояние его и его работников от щедрот монастыря зависит…

Архимандрит это услышал, деньги считать перестал и голову поднял. Нил смекнул, в чем дело, и продолжает за келарем:

– Только я уже перед работниками обязался. Ежели я сейчас пожертвование сделаю, то на расчет с ними ничего не останется.

И смотрит отцу-настоятелю в глаза, пристально-пристально.

Усмехнулся настоятель Адриан:

– Ну, это поправимо.

Взял перо, в чернильницу обмакнул и что-то на бумаге написал, а потом протянул бумагу Нилу. Тот взял бумагу в руки, а это расписка о выполнении работ и получении денег для артели. Только вместо семисот рублей там тысяча двести стоит.

Нил глянул на архимандрита, а тот улыбается и головой утвердительно качает – все, мол, правильно! И келарь из темного угла тоже будто подмигнул.

Нил расписку посмотрел, но подписывать не стал, а вернул архимандриту и говорит вкрадчиво:

– Ваше преподобие, благодарствую! Позвольте мне теперь пожертвование монастырю сделать. Достаточно ли будет двух сотен рублей?

Посуровел архимандрит:

– Четыреста лучше будет.

Сошлись в конце концов на трехстах пятидесяти. Архимандрит тысячу двести рублей ассигнациями отсчитал, пожертвование вычел и себе в мошну сложил. А Нил в бумаге расписался, что им сполна расчет получен. Семьсот рублей он для расплаты с артельщиками отложил, а сто пятьдесят оставил себе. На том и расстались.

Когда Нил по двору к сараю возвращался, его белобрысый келарь на полпути догнал. Идет будто по своим делам, ключами звенит, ряса на нем развевается. Поравнялся с Нилом, замедлил шаг, наклонился и говорит тихо скрипучим голосом:

– Будешь все делать, как я велю, – разбогатеешь. Только виду не подавай, что меня знаешь. И к Адриану без меня не ходи и сам не разговаривай – понял?

Сказал так и в какую-то калитку под монастырской стеной нырнул, будто и не было его.

10. Колокольня

Артель задержалась в храме до Пасхи. В Светлое Воскресение разговелись, погуляли, а в понедельник артельщики стали собираться в путь. Перед самым их отъездом Нила снова вызвали к архимандриту, только на этот раз не в келью, а в трапезную.

Заходит он под белокаменные своды расписные, а в трапезной куча народу, и все важные люди! Рядом с архимандритом сидит благочинный из епархии, а следом главный попечитель монастыря, владелец Кочергинской мануфактуры. А дальше три чиновника из Нижнего в мундирах, от губернатора посланные. И городецкий товарищ прокурора, и судья, и полицмейстер. Все едят, пьют, разговаривают, вилками и стаканами звенят.

Архимандрит Нила-Ефима гостям представил, за стол пригласил, наливки приказал поднести и говорит при всех:

– Вот что, Ефим Григорьевич. В епархии решили монастырь наш расширять. А то народ к чудотворной иконе валом валит, и в старой церкви уже не протолкнуться. Будем новую церковь возводить, под икону, и вторую гостиницу для паломников, за монастырской стеной. Архитектор у нас уже есть, чертежи составлены, ищем вот теперь надежного подрядчика. Скажи – возьмешься со своей артелью нам церковь и гостиницу строить?

Начал Нил было отказываться:

– Тут ведь, ваше высокопреподобие, каменщики нужны да плотники. А у меня в артели все больше столяры…

Вдруг видит – из-за спины архимандрита келарь белобрысый высовывается и знаки делает соглашайся, мол, дурак!

Нил тогда продолжил:

– А хотя, ежели рассудить, то найдем и каменщиков, и плотников, и кровельщиков, и всех, кого понадобится. Только время дайте.

Архимандрит отвечает:

– Ну и слава Богу. Задержи артель, скажи, чтоб никуда не ехали, а ко мне завтра с утра в келью приходи, поговорим, смету составим. А теперь ступай. – И благословил.

На следующий день собрал Нил артель и про заказ рассказал. Артельщики головой качают, сомневаются.

– Как же, Ефим Григорьевич, ты на такое согласился, коли у нас навыка нету? Будем разве что сторонних людей искать? Так ведь абы кого брать нельзя…

Нил им в ответ:

– Людей поищем и найдем, и в работе их проверим. И вы давайте принимайтесь за новое ремесло… А ежели кто боится, что с работой не справится и что навыка у него нет, – что ж, я никого в артели силой не держу. Вы, чай, не крепостные, а я вам не барин.

После таких слов кое-кто из старых артельщиков действительно вещи собрал и на сторону подался, в других артелях места искать. Многие, конечно, остались – зачем же от заработка бежать, коли он сам в руки просится?

И недели не прошло, как Нил с архимандритом смету подписал и задаток получил. Никогда он еще таких денег в руках не держал – выдано ему под расписку шесть тысяч рублей. Как и было договорено, тысячу архимандриту тут же вернул, на пожертвование, а пять под одежду запрятал в кожаный кошель. И поехал в Нижний, народ нанимать и кирпич заказывать. Церковь решили из кирпича строить, так быстрее. И келарь за ним белобрысый увязался.

Пять тысяч – деньги большие, так ведь и народу для строительства надо много. Бродит Нил с келарем по городу и у всех про работников спрашивает: к купцам знакомым заходит, к другим артельщикам, на ярмарке разузнает. Через неделю набрали они тридцать шесть человек: и из заводских там были люди, и из бывших артельных, и просто шальные какие-то попались, которые от деревенского тяжелого житья в город сбежали и на любую работу были согласны. И инородцев взяли, из татар – они, как известно, непьющие. Погрузились все наемные на колесный пароход, вернулись в Городец, и началось строительство.

Люди котлован роют, землю в тачках возят, сваи вбивают, раствор делают и кирпич кладут. Все по чертежам, как архитектор нарисовал. Вроде и людей, и денег достаточно, а работа продвигается медленно. Трудно Нилу с такой большой артелью управиться. Люди друг к другу не притерлись, каждый за себя стоит и другим не доверяет. Одни дела совсем не знают, на ходу учатся. Другие работают вроде споро, да все время рядятся, как бы чужую работу не сделать или по оплате не прогадать. А третьи вообще по-русски говорят плохо и приказов не понимают. Нил по стройке бегает и кричит:

– Сваи глубже вбивайте! Почему раствор не клейкий? Колотые кирпичи в стену не кладите!

А все ж его везде не хватает – то тут, то там упущения. А архимандрит через келаря все время про сроки осведомляется и поторапливает:

– Давай, Ефим Григорьевич, заканчивай быстрей!

Хорошо, есть рядом келарь, белобрысый Нилов брат. Раньше Нил со всеми работниками сам управлялся, пока артель маленькая была, а теперь уже не мог. Ежели кто-то артачится, на работу выходить не хочет или больным сказывается, Нил келаря вместо себя высылает. Келаря рабочие боялись и слушались, как он скажет, так и делали. А Нил тем временем с поставщиками рядился да архимандрита обихаживал.

Так осень прошла, а за ней зима наступила На следующий год к масленице вроде основные работы по гостинице были закончены, осталось только рамы сделать да стекла вставить. Нил с келарем сели за счета, глядь – ау них перерасход! Нил расписки давал, не считая, и получилось, что гостиницу у них закончить еще получится, а церковь уже нет. Ошибка в смете вышла, всего не посчитали от неопытности.

Бросился Нил к архимандриту. Тот сперва рассердился, грозил Нила под суд отдать.

– Я тебе, мерзавцу, доверился, а ты, оказывается, дурак или, еще хуже того, мошенник! Что теперь мне в епархии говорить?

Нил сидит, голову в плечи втянул и боится слово молвить. Тут келарь у него из-за спины вылез и говорит архимандриту:

– Отец наместник, погодите! Мы это несчастье себе в пользу обратить можем. Гостиница у нас уже почти готова, есть где людей принимать, это главное. А деньги на церковь паломники пусть дадут.

Архимандрит ему:

– Так ведь деньги на церковь уже епархия выделила! Так не выйдет. Прознает епископ – мне несдобровать.

Белобрысый келарь отвечает:

– А мы им объяснение дадим. Смотрите, по чертежам у нас колокольня должна быть на восьмерике в четыре яруса. А мы вместо того ее на шесть ярусов поднимем! Будет у нас самая высокая колокольня в губернии. Под это соберем с паломников деньги. Будет у нас колокольня – никто считать не будет, что на епархиальные деньги построено, а что на общинные. Вот у меня уже и ходатайство есть от мирян, чтобы колокольню выше делать.

Сказал так и положил на стол митрополита письмо за сорока подписями.

Архимандрит письмо прочел, поморщился, да согласился – назад уж пути нет. Объявили в монастыре подписку на колокольню и даже картинку в надвратной башне повесили, как эта колокольня будет выглядеть. И кружки везде понавесили для медных денег.

А тут, представьте себе, какое везение. Приехала в монастырь из Юрьевца богатая купчиха с сыном, а у того была неостановимая икота. Купчиха всю ночь на коленях перед чудотворной иконой простояла и молилась, а наутро у сына икота прошла. Купчиха тогда щедро на колокольню пожертвовала, а вдобавок об этом случае в газетах напечатали. Тут и простые паломники стали давать – да столько, что кружки по два раза на дню опорожняли. Нил по всем долговым распискам рассчитался, и еще много осталось.

Все бы хорошо, да работники в артели стали ворчать, особенно из тех, кто в строительстве понимал. Нельзя, говорили, такой высоты колокольню строить, основа не выдержит. Сваи в землю под четыре яруса забивали, а тут все шесть. И архитектор из Нижнего письмо написал, угрожал в суд пойти, если его чертежи изменены будут.

Нил к брату-келарю побежал рассказывать о такой беде, а тот и слышать ничего не хочет:

– На артельщиков времени не трать, пусть работают, бездельники. Я по таким пустякам отца настоятеля беспокоить не буду. А с архитектором мы по-другому разберемся. Мне сказывали, что он весь в долгу, так мы ему сверху еще пятьсот рублей дадим, он про суд и забудет.

На том и порешили.

В общем, стали строить, как получится, на авось. Кто не согласен был, ушли на вольные хлеба, а вместо них новых работников наняли, посговорчивей. Можно сказать, что в тот год и закончилась артель Селивестрова: никого, почитай, из старых артельщиков в ней не осталось, только название одно сохранилось.

11. Полицмейстер

Так в строительстве еще год прошел, а там и весна наступила. Стоит церковь в лесах, внутри отделка идет, снаружи штукатурят. Все шесть ярусов у колокольни возвели, и вправду очень красиво получилось! Видно с Волги верст за двадцать, как на весеннем солнце золотой купол из-под лесов блестит. С какого места в городе ни посмотришь – вот она, красавица стройная, к облакам поднимается, до небосвода синего достает. А по лесам все людишки ползают, будто муравьи в муравейнике, и Нил над всеми начальник!

Про колокольню уже и в Нижнем знают, и в Костроме, и в Москве, и даже в «Церковных ведомостях» про нее дважды написали. Благочинный много раз приезжал строительство осматривать, а потом и сам епископ пожаловал. Архимандрит его принял и с расходами не считался: покатал по Волге на паровом катере, как лед сошел, и повара-француза из Москвы выписал для праздничного обеда.

Ну и на подарки потратился крепко, как полагается. А что деньги беречь, когда они рекой из кружек сыпятся, только успевай пересчитывать! Епископ так доволен был, что обещал похлопотать в Синоде и сделать монастырь первоклассным, как работы закончатся.

Нил смотрит на колокольню и сам глазам не верит. Вот чего, думает, я смог достичь усердием! То ли еще будет! Мужички торбеевские, которые меня выпороть хотели, до сих пор на земле пресмыкаются, в поте добывают жалкий свой хлеб, а я, как сокол, к облакам взвился и парю над ними в голубой небесной выси. Денег у меня много, ни в чем не нуждаюсь, работает на меня почти сотня человек. А самое главное, что я со всеми важными людьми в губернии перезнакомился и везде вхож, даже в дворянские дома.

И верно, в тот год Нил много знакомств полезных завязал, и стал через эти знакомства брать на стороне новые подряды. Сперва в уезде, потом в губернии, а потом и из других губерний стали звать на работу его артель. Нил никому не отказывал, а только и успевал, что новых людей нанимать и отправлять в отдаленные уезды. Завел он в банке счет, нанял помощников, чтобы за исполнением заказов приглядывали, и купил половину каменного дома под контору.

Жил Нил теперь от артели отдельно, снимал барский особняк с садом, а на строительство в монастырь ездил в коляске с кучером. Да и то сказать – если и ездил, то не каждый день. Теперь у него другие заботы стали. Раньше Нил вместе с работниками по лесам ползал или в котловане глину месил, а теперь стал брезговать. Целый день бумаги перекладывает, рабочих нанимает-увольняет да с поставщиками ругается. И деньги пересчитывает. Денег у него теперь стало так много, что он их в рост начал давать и землю скупать в пригородах, под новое строительство или для перепродажи.

А по вечерам Нил в благородные дома ходил: к судье, к полицмейстеру, к директору гимназии. И везде ему рады, представляют гостям так: «Вот Ефим Григорьевич, наш чудо-строитель! Русский Густав Эйфель!» Кто такой этот Эйфель, Нил не знал, но на всякий случай улыбался и кланялся застенчиво: «Что вы, господа, я человек простой, посконный, так сказать. Строю по Божьему наущению да по старинке, как деды и прадеды строили». Говорит так и на брата-келаря поглядывает, а тот ему головой качает: так, мол, продолжай, правильно говоришь. А по вечерам, после благородных домов, брал Нил коляску и уезжал тайком в трактир на пристань или за город, к цыганам.

Как-то в июле получил он приглашение от полицмейстера: «Извольте нам сделать честь и прийти на чай в пятницу, к четырем часам пополудни». Нил со слугой Филимошкой ответ прислал: буду с превеликим удовольствием. И с четверга стал к визиту готовиться: сходил к мусье Жану в торговых рядах и приказал подстричь, расчесать и уложить волосы и бороду по последней моде. Потом сюртук выбрал – из лучших, в которых ездил в Нижний о товаре рядиться, и смазные сапоги надел, луковицу часов в кармашек заправил, золотую цепочку выпростал и в таком виде в гости пошел.

Входит в ворота, его проводят в сад. А там столы расставлены со скатертями, и публика все чистая: чиновники, дворяне, и все больше наследственные, не личные. Мужчины во фраках, дамы в белых платьях, в перчатках и с кружевными зонтиками. Оркестр играет на лужайке, слуга в жилетке носит гостям шипучее вино и какие-то закуски маленькие на серебряном блюде.

Нил, впрочем, от шипучего вина отказался, а вместо этого выпил клюквенной крепкой наливки. Выпил, закусил, снова выпил, а потом пошел с гостями здороваться и хозяев искать. Ходит Нил между столами и кланяется гостям без улыбки, по-мужицки. Дамы и барышни ему улыбаются. А мужчины – кто кланяется в ответ, а кто глаза прячет. Знает Нил, что, почитай, уже половина чиновников в городе с ним дела ведет, а другая половина его должники.

Тут к Нилу наконец подошел хозяин, полицмейстер, а с ним две дамы – жена и дочь. Полицмейстер Нилу поклонился и говорит радушно:

– Ефим Григорьевич, как мы рады, что вы наконец пришли! Знаю о вашей исключительной занятости и очень, очень ценю, что нашли время. Вот, познакомьтесь – наша дочь Лариса. Ларочка, покажи гостю сад! – И в спину ее пихает легонько.

Ларочка в краску ударилась, батистовый платочек в руках комкает, близко подойти боится. Видно, что неловко ей к мужику в смазных сапогах идти, да разве папеньке откажешь?

Ларисе Дмитриевне уже двадцать первый год минул, а она все в девицах. Как ни тщился полицмейстер ее замуж выдать, да кто ж ее такую возьмет? Тщедушная, бледная, нос длинный в веснушках и бородавка большая на правом ухе, вроде сережки.

Нил, однако, виду не подал и на бородавку решил не смотреть. Напротив, перестал хмурить лоб, учтиво поклонился и протянул Ларисе Дмитриевне локоть. Она взялась бледной ручкой за его рукав и пошли они по саду. Нил первым разговор завел, и стал расспрашивать Ларочку о том, как живется ей в городе. И четверти часа не прошло, как Ларочка уже заметно повеселела и освоилась: рассказала Нилу про концерт на пристани, который третьего дня видела, потом про цветы около дома градоначальника, и про яблоневые деревья, которые садовник из Астрахани привез для городского сада над Волгой и которые не прижились.

Нил на нее смотрит, слушает, да не слышит. Глядит на ее бледную шейку, на завитки белокурых волос из-под шляпки, на холеную ручку, и думает: «Знала бы она, что с мужицким сыном, с сиротой, с убивцем сейчас под руку гуляет и вежливые речи ведет – испугалась бы? Убежала? Родителям бы сказала или нет?»

Тут слуга подошел и шипучего вина предложил. Нил в этот раз отказываться не стал; взял с подноса два полных хрустальных бокала: один для себя, а другой для Ларочки. Та смутилась:

– Я не пью вина, Ефим Григорьевич!

Нил смеется и отвечает:

– Разве это вино? Это ж как лимонад! Вы, Лариса Дмитриевна, настоящего вина не пили, мужицкого, зеленого!

Ларочка нехотя согласилась и выпила, и после того еще больше разговорилась. Стала с жаром рассказывать, как ей в городе тесно да душно, как хочется людям пользу приносить, да только для этого надо в Москву ехать, или в Казань, или в Петербург, на курсы. Только маменька с папенькой ее не отпускают, а она в столицах не знает никого…

Нил ее слушает, головой кивает, а сам слугу знаком подзывает – иди, мол, сюда вино закончилось. Раз слуга вино доливал, другой, – а потом Нил бутылку забрал с подноса и стал с ней по саду ходить, себе и Ларочке подливать. Льет в хрусталь шипучее вино и дивится, как преобразилась полицмейстерова дочь. Вот уже и худоба ее кажется привлекательной, и веснушки на длинном носу не пугают…

Ларочка меж тем четвертый бокал опустошила, сама того не замечая. Раскраснелась, стала громче говорить и смеяться. И уже не прячет больше глаз, а глядит на Нила дерзко и весело. Сам Нил тоже захмелел: сюртук расстегнул и барышню за талию приобнял. Увел ее в самый дальний угол сада, за густые кусты сирени, и стал там Ларочку к себе прижимать – поцеловать хочет. Ларочка ему шепчет:

– Что вы, Ефим Григорьевич, не шутите! Что, если папенька с маменькой увидят?

Нил ей в ответ:

– Не бойтесь, Лариса Дмитриевна, не увидит никто! – И ближе придвигается к ее лицу. Ларочка глаза закрыла, губы подставила и больше Нила от себя не отталкивает – покорилась.

Вдруг сзади голос раздался:

– Не смейте!

Нил обернулся и видит: стоит напротив него юноша, в студенческой форме и в круглых очках в железной оправе. Это был полицмейстера двоюродный племянник; он в Казани учился и приехал к дяде погостить на неделю.

Юноша весь от злости и от своей смелости красный, кулаки сжал, дрожит и кричит:

– Вы – подлец! Не смейте трогать Ларису Дмитриевну! Отпустите ее немедленно!

Нил барышню отпустил, к студенту повернулся и говорит:

– Ты на кого тявкаешь, щенок? – И в грудь его впалую толкнул легонько пятерней. Студент толчка не ожидал и назад повалился, а Нил последний глоток шипучего вина сделал, прямо из горлышка, и зашвырнул пустую бутылку в глубину сада. И обратно к дому пошел, покачиваясь.

Студент вдогонку за ним бросился. У столов догнал, за рукав схватил и кричит: «Мужик! Скотина!» Крикнул – и сам смелости своей испугался. Но виду не подает: задрал повыше острый подбородок, кулачки сжал и смотрит на Нила вызывающе.

Нил как про мужика услышал, рассвирепел, схватил серебряный поднос с закусками да как хвать студента по голове! Тот на траву упал, голову руками прикрывает. А Нил уже рукава засучивает, чтобы драться.

Музыка прервалась, дамы с барышнями закричали и в стороны разбежались, а мужчины стали между Нилом и студентом, чтобы драки не допустить.

Больше всех хозяин, полицмейстер, суетится:

– Ради бога, Ефим Григорьевич! Я даже не знаю, что на этого юношу нашло, мы поговорим с ним обязательно, очень строго поговорим! Пожалуйста, пройдемте в дом! – И знаками другим гостям показывает, чтобы студента увели с глаз прочь.

Нил на веранду дома зашел за хозяином, но оставаться не пожелал.

– Я, хоть и мужик, простого происхождения, не вам чета, но гордость имею. Мне в этом доме нанесено оскорбление, и я более здесь оставаться не намерен.

Полицмейстер руку Нила поймал, заглядывает в глаза подобострастно и просит за племянника прощения. Да только Нил не на шутку разобиделся и поучает полицмейстера при жене:

– Вы, господа, привыкли на нас свысока смотреть и такому же высокомерию учите своих детей. Этот ваш племянник в Казани ходит в университет и оттого почитает себя выше и образованней меня, думает, что может мужиком называть. А вы спросите-ка, откуда у его отца деньги на эту учебу? От меня, от простого рязанского мещанина Ефима Григорьевича Селивестрова. Брат вашей супруги еще в прошлом году занял у меня четыреста рублей и до сих пор не отдает.

Жена хозяина стала было возражать, за брата заступаясь, да Нил ее не слушает:

– Знаю, у всех обстоятельства, все так говорят и слезно просят отсрочить. Вот и муж ваш также у меня в должниках, а я терплю и про долг ему не напоминаю…

Тут уж пришло время удивляться жене полицмейстера. Как только это Нил сказал, полицмейстер густо покраснел и стал громко кашлять, будто ему в горло что-то попало. Однако жена слова Нила расслышала, со стула вскочила и на мужа глазами сверкнула:

– Какой долг, почему я не знаю?!

Развернулась и побежала внутрь дома, в комнаты. И полицмейстер за ней следом бежит и что-то на ходу бормочет в оправдание.

Нил сообразил, что сболтнул лишнего, цилиндр взял и быстро на улицу вышел, ни с кем не попрощавшись. Идет к дому, от выпитого покачиваясь, и думает о том, что только что произошло: «Вот незадача, жене-то он не сказал. И что на меня нашло сегодня, зачем про долг ему напомнил? Все их шипучее вино, будь оно неладно…»

12. Сомнение

После того случая Нил на три дня из города уехал, по строительным делам. Когда вернулся – прямо с пристани направился в монастырь, стройку осматривать. До заката по лесам лазил, а как солнце зашло – отправился пешком домой. Только вышел за монастырские ворота, глядь – а там его белобрысый келарь ждет, в тени за старой липой. Пошли они вместе по темным пустым улицам.

Идут, Нил тихо вполголоса пересказывает, как он на днях у полицмейстера со студентом подрался. А келарь головой качает и скрипит:

– Дурак ты, братец, буянить, а еще паче того на людях про долги вспоминать. Что на тебя нашло? Ведь не простой человек, власть ему дадена и чин. Вот теперь иди к полицмейстеру и как хочешь мирись…

– Как же я помирюсь с ним? Дело-то уже сделано. Разве долг ему простить…

– Этим не обойдешься, – отвечает келарь. – Ты так его еще больше уязвишь, самолюбие уронишь, а это для нашего дела опасно. Ты придумай, как бы так его к себе расположить и привязать, чтобы уж он вовек не отвязался. Тебе в нынешнем положении без полицмейстера никак не обойтись.

Весь вечер Нил думал, как бы с полицмейстером помириться, да так и не придумал. Когда совсем стемнело, взял коляску с кучером и поехал в трактир на пристань, а оттуда к цыганам. Вернулся только под утро. Сел на кровать, кликнул слугу, Филимошку, приказал себя раздеть и сапоги снять. И прежде чем Филимошка правый сапог стащил, уснул крепким сном.

Когда проснулся, солнце уже шло на закат. В комнате было жарко, толстая муха жужжала и стучалась в оконное стекло. Нил только задремал снова, как вдруг из открытой двери повеяло прохладой и сырым ветром с Волги, заколыхались легкие занавески. Нил приподнялся и утер со лба пот; ему вдруг захотелось искупаться. Встал он с кровати и, как был, в рубахе и босиком, вышел на двор. Прямо за домом начинался крутой обрыв, спускавшийся к ивняку около Волги. Соседей не было слышно, собаки не лаяли, город в этот жаркий предзакатный час будто вымер. Быстрым шагом пошел Нил вниз по тропинке, чуя запах болиголова, которым берега в низине у реки поросли.

Наконец блеснула впереди тягучая, блестящая под закатным солнцем гладь воды. Нил оглянулся и, никого не увидев, сбросил с себя рубаху. Сложив рубаху под кустом, зашел по грудь в прохладную зеленоватую воду, оттолкнулся ногами от песчаного дна и поплыл к небольшому островку, который был отделен от берега протокой.

Плыть пришлось с полверсты. Через некоторое время остров приблизился, и Нил уже различал низко склонившиеся к воде ветлы и камыши, которыми густо заросло мелководье. Между камышами к берегу острова вел узкий извилистый проход.

Наконец ноги Нила коснулись дна, и он побрел, раздвигая руками камыши. Вышел из воды и сел на берегу. Отдохнув немного, поднялся Нил и направился в глубь острова; однако очень скоро заросли ивняка и ольхи стали совершенно непроходимы, и он повернул назад. Когда вернулся на то место, где, как ему казалось, вышел на берег, прохода уже не было видно: перед ним стояла сплошная стена высоких камышей, а сверху, звеня, вились тучи комаров.

Нил стал беспокойно озираться по сторонам, припоминая, где же вышел на берег. Бросился назад в воду и попробовал найти путь к реке наугад. Вот вроде стало глубже, и камыши поредели, – но нет, не проход это, а просто глубокая яма, а за ней снова густая стена камышей. Вот слева что-то блеснуло – нет, снова не то, не река, а окно воды. Так и бродил он, не находя пути, – может, полчаса, а может и больше. Руки изрезаны осокой, комары кусают лицо и шею, все тело зудит, ноги дрожат и дышать тяжко. Выбрался наконец Нил обратно на берег и повалился на сухой песок – все лучше, чем среди камышей блуждать, силы тратить.

Лежит на песке и смотрит на непроходимые заросли, думает, как бы найти дорогу и куда подевался проход. Вдруг камыши перед ним зашевелились, как живые, и расступились, будто кто-то их руками раздвинул. Наконец Волга показалась. Только теперь того берега не видно, будто вода разлилась и затопила все вокруг, насколько глазу видно. Один только островок остался. А солнце низко-низко над водой висит, красным шаром, и все вокруг розовое сделалось – и небо, и облака, и вода.

Все шире расступаются камыши, освобождают место для воды. А на водной глади, из черной глубины, прорастают кувшинки да лилии. Прямо на глазах поднимаются на толстых стеблях со дна и раскрываются – одна, другая, третья. «Что за чудо! – думает Нил. – Ведь солнце на закат идет, скоро ночь, а они раскрываются, будто утро!»

Вдруг видит он, как из глубины что-то большое и белое быстро-быстро вверх идет, все в серебряных пузырьках. Это лилия-царица со дна поднимается – огромная, величиной, наверное, с лодку. Как на поверхности оказалась – стала распускаться. Разошлись в стороны нежные лепестки, и увидел Нил, что внутри цветка сидит красивая молодая женщина. Вся нагая, укрыта лишь длинными распущенными черными волосами, и глаза у нее закрыты, будто у спящей, а на голове корона из зеленых речных стрекоз с красными глазами.

Нил вперед подался, чтобы лучше такое чудо рассмотреть, да сухая веточка под его ногой хрустнула. Стрекозы на короне ожили и взлетели, стали кружиться в теплом воздухе, крыльями блестеть и звенеть тонким звоном, будто серебряные колокольчики. Вздрогнула женщина, открыла огромные зеленые глаза и посмотрела на Нила. Тот узнал ее и ахнул: «Катерина Львовна, ты ли?!» А она ничего не отвечает, только кивнула слегка и улыбнулась. Потом медленно встала во весь рост и руку к нему протянула – иди, мол, ко мне! А на второй руке у нее дите сидит, годовалый младенец, и тоже ручки к нему тянет.

Вскочил Нил и не знает, что ему делать. И хочется к ней бежать в воду, и боязно.

Тут перед ним, в последних лучах закатного солнца, что-то блеснуло в осоке. Присмотрелся Нил – а это крестик серебряный, на суровой нитке. Бросился он на колени, схватил крестик, да тот с нитки соскользнул и в песке снова затерялся. Видать, нитка порванная была.

Нил руками в песке шарит, хочет крестик найти. Голову поднял – глядь, а лилия-царица уже далеко от берега отплыла, точно ее ветром сносит. Стоит на этой лилии нагая Катерина Львовна и молча рукой его к себе подзывает, только теперь без улыбки, а с тревогой на лице. Бросил Нил крестик искать, разбежался по берегу и прыгнул в воду. Плывет вслед за лилией, да так трудно ему, будто не в воде плывет, а в меду. Руки-ноги его не держат, вниз вязкая жижа засасывает. Хочет крикнуть: «Катерина Львовна постой!» – а слова наружу не идут, в горле застревают. Стал Нил тонуть, барахтается, кричит уже под водой, а вместо крика изо рта идут у него зеленые пузыри и вверх поднимаются, а Катерина Львовна уплывает на чудесной лилии все дальше.

Тут Нил с кровати упал и проснулся. Видит – снова он в своей комнате, ветер занавески колышет, и солнце уже почти закатилось. Видать, сон ему такой приснился, с перепою-то. Умылся Нил холодной водой, простокваши из погреба выпил и сел бумаги писать. А Филимошке сказал тем временем вещи собрать в дорогу, в ящики уложить, и лошадей в коляску запрячь.

Как ночь спустилась и луна взошла, Нил письма дописал, запечатал и на столе оставил. Забрал деньги, которые в доме были, запер комнату на ключ и во двор спустился. Подходит к коляске, на приступочку залез и внутрь глянул, чтобы проверить, все ли готово для долгого путешествия. А там брат, белобрысый келарь! Сидит и зло так из темноты глазами зыркает.

– Куда направляешься на ночь глядя?

Нил по сторонам оглянулся – нету ли кого, не слышит ли кто. И шепотом брату отвечает:

– Сон мне приснился только что, про Катерину Львовну. Будто она меня к себе кличет. Хочешь верь, хочешь нет – а я точно знаю, что ей без меня худо. Вот тебе ключ – иди в мою комнату и на столе письма возьми. Там распоряжения на ближайшее время. А я пока в Высоцкое съезжу, за три недели обернусь. Хоть украдкой, да посмотрю – что у нее за жизнь. Может, она в болезни или в нужде, или кто ее обижает…

Не успел договорить, а брат ему в ответ:

– Дурак! Ему баба приснилась, он и побежал! Ты ж днем спать лег, да в жару, да с перепою. Вчера небось опять к цыганам ездил? Тут и не такое привидится. Да и сам подумай, как тебе в Высоцкое ехать, тебя же сразу узнают. Или ты Ефимом Селивестровым представишься, как в пашпорте? Дескать, вот он я – воскресе из мертвых, аки Лазарь?