Текст книги "Натурщица Коллонтай"

Автор книги: Григорий Ряжский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

12 октября, 1965

Милая добрая Шуринька, бабушка моя небесная, приветствует тебя твоя земная Шуранька, внучка.

Здравствуй!

Сейчас октябрь, а это значит, что в этом месяце Мишеньке моему будет два с половиной годика, вот-вот, сынку.

Но всё по порядку, если то, что теперь имеет место в жизни моей, можно обозначить таким словом. Хотя как посмотреть, с какой точки приложения и подхода к самой теме.

В общем, когда ушла я от Паши моего к Лео, то уже через две недели или три выяснилось, что я беременная.

Раньше я Паше такого не позволяла никогда, и он слушался, хотя и не соглашался, но тем не менее мне удавалось избегать зачатия в самом плохом и неожиданном для меня смысле этого события. Хотя он и доводил меня часто до ручки, в самом хорошем и приятном значении этого выражения, вместе с тем в моменты наивысшей близости с ним я уберегалась в сторону и уклонялась от дальнейших объятий по нежеланию покамест заиметь продолжение нашего с ним совместного рода.

Но в тот удивительный день словно чёрт меня дёрнул – сначала днём, у Леонтия Петровича на полудиванчике и тазиком с припаркой, а потом уже дёрнул при прощальном расставании с Пашей, в нашей келье, напоследок и накануне моего ухода к Лео.

И там и тут не удалось ни сказать «нет», ни принять необходимые защитные меры по избеганию последствий.

Они и случились.

Не стану врать, перепугалась насмерть.

Первым делом начала мысленно прокручивать в себе насчёт необратимых гормональных изменений. Ну помнишь, если всё вразнос пойдёт? Попа, груди, ляжки, тонкие места, шейный отдел, оладьи по бокам торса и всё такое.

Это сейчас я уже успокоилась окончательно, по истечении больше полтора года после родов. Как была, так и есть, всё при мне, всё старое, своё. Не в том смысле, что стало старым и закоренелым, а просто осталось неизменённым против нового гормонального статуса организма. Это мне в женской консультации слово такое подкинули, и оно мне сразу пришлось по душе.

Дальше.

Ну, я поначалу к Лео, к первому по событию из двоих.

Говорю:

– Жду дитя. Ты рад?

Он:

– С ума сошла, у тебя же двое! Зачем тебе?

Я:

– Так вышло, и обратной дороги нет.

Он:

– Чьё дитя? Ты же со мной без году неделя, у нас с той и было-то за всё время раз-два пока и обчёлся.

Я:

– Честного ждёшь от меня?

Он:

– Разумеется, честно, милая моя. Но только если это моё дитя, то всё равно я своего решения не иметь детей не изменю. Мне уже не до пелёнок, я тебе говорил, кажется. Можешь уходить с ним обратно к себе напротив.

Я:

– Так вот, если совершенно честно, это дитя от моего расписанного мужа, случившееся напоследок наших совместных дней непосредственно перед тобой. И у меня будет полная возможность, чтобы он проживал совместно с его родителем, как и другие мои дети.

И смотрю, как эта версия сработает по нему.

Сработала как миленькая.

Он:

– Это совершенно меняет дело, Шуранька. Вынашивай, рожай, я и ему помогать стану, где два, там три, ничего, справимся. Но только живи со мной, а к нему просто посещай. И, если надо, Фиру нашу в няньки ему могу отправить, в помощь по уходу его отцу. Чтобы ты меньше имела хлопот и головной боли от этой проблемы. Так ты согласна?

Ну как я на такое могла быть не согласна, сама подумай, Шуринька! Содержание буду иметь на двоих выдуманных плюс одного настоящего, за просто так. Останется только с отцом его договориться, что маленький будет жить с ним и с прислугой, всё как у дворян прошлого века. А я пришла, грудь подала и вернулась напротив к себе, в сказку, к Лео.

Вечером к Паше иду, так, мол, и так, говорю, такое дело предстоит, буду ребёнка рожать по залёту.

Говорит:

– Чьё дитя?

Я:

– Честно?

Он:

– Странный вопрос. Мы с тобой не вместе уже три недели, здравый смысл подсказывает мне, что такой вопрос я просто не могу тебе не задать. Однако, если это ребёнок от меня, я буду самым счастливым человеком на свете вне зависимости от того, вместе мы с тобой или уже нет. Даже несмотря на всю твою человеческую глупость и поразительную душевную ограниченность, ты способна зачать и родить прекрасное дитя. Ты и сама не понимаешь, Шуранька, что то, кем ты стала, во многом обусловлено обстоятельствами, заложником которых ты и твоя несчастная мама сделались вне своего к тому желания. Это система наша проклятая сделала вас обеих такими, наша негодяйская власть, наше общее бескультурье и повальное плебейство советского разлива.

Ну, к таким речам его мне не привыкать, сама знаешь. За годы нашей совместной конюшни приходилось слышать от него и похлеще. Я уже, начиная с какого-то момента, перестала вслушиваться, вникать, пропускать через себя и через уши вообще. Всё равно нет во мне столько разумности и анализа, чтобы согласиться или отвергнуть его выводы насчёт социализма и прочих дел. Я понимаю, только когда он про позирование или про искусство. Этого у меня не отнять: люблю, чувствую, загораюсь, поддерживаю любое начинание и продолжение, как и готова к любым экспериментам с обнажённым телом, в смысле рисования его, лепки и письма. Или понравилось ещё, когда сказал про меня, что я совершенно особый случай, когда можно соблюдать в себе и поддерживать внешние пропорции, не чувствуя потребности к более глубинной красоте, которая обычно придаёт прелести каждому жесту и поступку.

И то правда, живя с Пашей, я ведь никаких дурных деяний не совершала вплоть до подвёрнутой ноги и по случайности вытекших из этого последствий. Но только кто бросит в меня за это камень? Не ты же, правда, бабушка?

И на этот раз я прослушала его вполуха, отбросила всё лишнее и перешла к делу на основе услышанного.

Говорю:

– Так вот, если честно, он твой и больше никакой.

И смотрю, как эта версия сработает по нему.

Сработала как миленькая.

Глаза его загорелись гармоничным пламенем, руки заметались туда-сюда, то есть рука и перчатка: встал, сел, снова встал.

Подошёл, притянул, поцеловал в лоб.

Он:

– Я буду отцом?

Я:

– В самом полном смысле слова. Будешь жить с ребёнком, а я напротив. Не против?

Получилось почти стишком, мы даже оба улыбнулись друг дружке.

Он:

– Господи, да за что же мне такой подарок! Неужели отдашь?

Я:

– Можешь даже не сомневаться. И в придачу тётенька будет ходить, от мужа моего Леонтий Петровича, нянчить и выхаживать. А я грудью кормить до поры до времени, если молочко будет. По рукам, Пашенька?

Он не выдержал-таки, снова подошёл, притянул к себе как прежде. Я даже ощутила на себе, как у него дрогнуло там, снизу вверх, и толкнулось в меня. В этот момент, видно, неприятие ко мне всех трёх недель последнего времени преодолелось в нём силой радостного известия про наследника. Я почему-то была уверена, что будет мальчик, Мишенька.

Кстати, тут же, пока горячо, добавляю.

Я:

– Только есть условие. Фамилия у него будет наша, Коллонтай, не твоя. Идёшь на неё?

Он потупился, но согласился, куда деваться счастливому отцу. Но и говорит тогда, чтобы скомпенсировать последнюю малорадостную для него неожиданность.

Он:

– Может, отметим наш договор? Закрепим известным способом?

Я:

– Да без проблем.

И зашли в келью.

Теперь уже всё равно, избегать объятий или не ограничивать себя в самом крайнем наслаждении телами.

Получилось в этот раз почти как в первый, с ним же. До боли и истомы. Как с чужим.

Всё же, как ни посмотри, а Леонтий Петрович в этом деле рядом не стоял.

Зато у него другие притягательные особенности в избытке, и они тоже, откуда ни взгляни, наглядно перевешивают его же возрастные недостатки. Но в то же время не могу и не понять его, дипломата моего. Ведь я ему нужна для выхода на люди, на успокоение собственной мужественности, на приятное глазу молодое вещество из стройных и качественных материалов, на мелькание моей обнажённой натуры в пространстве картин и обстановки, без которой всё это будет лишено овеществлённой стоимости и чувства непреходящей гордости за свою состоятельность передо мной и всеми, кто к нам причастен и в дом допущен.

Именно так про это прикидываю, если не ошибаюсь.

Шуринька!

Носила весь срок в счастливом угаре. Лео угодничал по-всякому, следил за своевременным питанием и свежими витаминами, живот мне осматривал как доктор и ждал успешного разрешения от бремени меня маленьким Коллонтаем. Соскучился, видно, по живым детям, вспомнил прошлое, хотя и не настолько, а внука не видал своего шведского, считай, с самого появления на свет: они там, можно сказать, безвылазно почти, как пограничники нашего рубежа.

Но не передумал, с самого начала твёрдо линию повёл на отделение себя от продления совместного рода со мной. А деньги выделил, не обманул – уже на другой день как переночевала там уже в качестве нерасписанной жены. И получилось вполне прилично, учитывая, что не было и нет пока, на кого их пустить.

Надо же, думаю, другие наоборот, когда женихаются, так ни гу-гу про детей своих на стороне, чтоб не спугнуть. А я вразрез заведенному порядку про несуществующих доложилась, каких в помине не было и нет. Сама же себя и перехитрила, идиотка.

Теперь про другое.

Через три дня на четвёртый интересуется вдруг.

Говорит:

– А ты где работаешь, Шуранька? Кем?

Ну, решаю отвечать полуправду: так надёжней и чем истинная правда, и чем частичная ложь. Не могу ж я сказать ему, что абсолютно голая стою перед чужими людьми. Узнают про него такое, полетит с места своего высокого, как крыша с трамвайной остановки от ураганного ветра.

Я:

– В художественном промысле сфера моих приложений. Строгановское учебное заведение, кафедра прикладных искусств.

И всё. Кто, что – не строго.

Получалось даже для самой себя нормально запутано. Именно такой работа моя вышла, про какую нельзя сказать ни хорошо, ни плохо, ни как-либо вообще, но вместе с тем занятие этим загадочным делом на явно культурной ниве вызывает уважительный кивок и нестыдность ощущений за подругу жизни перед обществом равных.

Господи, какое же это всеобъемлющее и неохватное дело искусство! Как же много в нём всякого и разного, что одни люди используют его во благо, наслаждение и процветание жизни, а другие пускают его же в бесталанные муки и искривление позвоночного столба! Одни просто набирают через него общественный вес, наращивая себе начальственные жопы, они же толкуют про влияние частного на целое, про формирование особенного облика советского человека, про высоту нравственного воспитания новой личности в условиях современности, о противостоянии буржуазным воззрениям на роль искусства в борьбе идеологий и систем.

Это у нас лекции есть такие, заходила, своими ушами слышала, по марксистко-ленинской этике или эстетике.

А другие, как Паша мой прошлый, ничего не говорят, больше через себя перепускают, красоту свою видят в отдельности, без трезвона про морали и влияния, но про тело и про душу могут объяснить до самых маленьких подробностей, не выискивая ненатуральных слов и высоких материй и систем.

Говорил, помню, когда ещё жили, что прекрасное это то, что само по себе просто, и что нетрудно понять, что красота это вечность, которая просто длится одно мгновенье, что когда уничтожается человечность, то нет больше искусства и быть не может, что никакая внешняя прелесть не может быть полной, если она не оживлена внутренней красотой, что видимая нами красота не может считаться красотой, если не имеет глубинного источника, что обитает она не в материальном, а в идеальном мире, а материя лишь обозначает её границы, что сущность всякой красоты – соответствовать своему назначению, что красота и добро действуют даже на тех, кто их не замечает.

И всякое подобное этому типа того, что ловко соединять разные слова – это вовсе не искусство, как на лекциях, куда я свой нос совала иногда. И правильно, что не пошла я в третий раз сдавать, а то слушала бы день и ночь всякое такое безыскусное от лекторов этих убогих.

Надо сказать, почти всё, что он мне в разное время говорил, я понимала, и многое из этого отлагалось на мне добрым и светлым. Разве что путала его материю с нашей, обычной, тряпичной, пока не привыкла к этому обозначению всего живого и всего мёртвого.

В общем, с Пашей разговаривали про другое, а с Лео про другое.

Он тоже не дурак, дураков дипломатами не держат. Он по линии своей был полномочный, годами, правда, чуть пораньше. Но зато насобачился вести себя, как Паше и не снилось. Всё знает про всё. Говорит, протокол. Как сказать, кому подать, что надеть, чему смеяться, кому не удивляться, как пошутить, о чём лишний раз не упоминать, на чём настоять, про что намекнуть, когда про погоду, что предпочесть, где не бывать, от кого держаться подальше, в чью сторону смотреть, в чей колодец не плевать.

И так без конца и краёв. Другими словами, жизнь на острие протокола этого нескончаемого, но зато есть ради чего мучить себя. Он за годы службы родине привык жить по правилам и понятиям своего высокого предназначения. Отсюда квартира, зарплата, личная автодоставка, служебные блага, участие в персональных продуктовых добавках, билеты на события и культуру, проезд без очередей в кассы, и всякое такое.

Говорю:

– А для чего тебя возят туда-сюда? Тебе ж до тебя два шага от высотки твоей и обратно.

Он:

– Положено так, детка. На том вся система держится. И никому не позволено на неё покушаться, хоть два шага, хоть совсем без шагов.

Я:

– А как же я, работаю без доставки, и ничего, не покушаюсь.

Он:

– Ты, если пожелаешь, можешь вообще не работать. Домохозяйка будешь, как Верочка моя была. А стаж, если захочешь, наработаем, положим твою книжку на постой, и потечёт, без зарплаты, я устрою. Вера моя покойная набирала и набрала, да только не воспользовалась всё равно, не успела. Зачем же ради призрачного блага думать о старости, раз молодость ещё не прожила? Советская система устроена таким образом, что пропасть не дадут, как ни старайся. В этом наше главное отличие от западного устройства жизни. И мы глотку любому врагу перервём, который нас захочет от этого пути отвернуть в неправильную сторону.

Знаешь, Шуринька, я с этим постулатом согласна, но не целиком.

Смотри сама – но только я про себя, про свой случай, за других не скажу, ты же понимаешь, что у меня специфика.

Если не пойду, кто меня срисует? Кто увидит мою натуру? Как оставлю след в искусстве, если исключительно дома?

В чём будет моё предназначение как женщины и натурщицы высокого полёта с определённым опытом?

Для чего были все мои устремления к гармонии и сложным позам, которые держать?

И что делать в квартире постоянно, раз приходит Есфирь эта всё равно?

И Паша бы меня поддержал в отказе остаться без дела, а только копить рабочий стаж, – длань даю!

Я ему так и сказала, Лео моему, что не предам свой труд, не разменяю его ни на что, буду продолжать оставаться в искусстве, несмотря на предоставленную возможность не ходить на работу.

И ему понравилось, явно причём. Думаю, он меня проверял на вшивость и ленивость. И я прошла, по высшему разряду. Он вокруг меня теперь колбасой, всё время. То за попу ущипнёт, то погладит лишний раз, где коленная ямка, а то внезапно навалится, где проходила мимо него, и овладеет. Но это крайне редко, только когда у него в организме созреет необъяснимое желание, и он его должен тут же удовлетворить через меня.

А так всё нормально. Зрела себе по графику набирания младенческого веса и набухания грудей молоком. Поликлиника у нас своя, от ведомства иностранных дел и смежных организаций высокого государственного предназначения. Если б только мама могла видеть этот подход, эти чистые простынки, стерильность и вежливость персонала ко мне, она бы немало позавидовала, что развелась в своё время с папой. Потому что могла бы всё это и сама иметь, наверно, раз была Коллонтай и по тому же самому ведомству шла.

Теперь про живот.

Оказалось, что даже не мешает труду моему, а способствует. Интересное положение, в каком находилась, только добавляет необычности произведению искусства и присовокупляет редкости к композиции. На меня был тогда невероятно повышенный спрос. И раньше стороной не обходили, но теперь просто как с ума все посходили. Все группы просят меня, беременную. Она у меня, надо сказать, особенная, нетиповая, беременность эта. Животик круглый, как туго накачанный мячик, и небольшой, аккуратный, а не равномерно объёмный. Торчит, как третья сиська, но побольше основных и соском внутрь, а не наружу. Это так профессор один мне на ушко пошутил, представляешь?

Я глянула свежим глазом – правда, похоже.

И дают перекур почаще, в связи с моим положением.

А декретник решила оттянуть, чтобы дать им подольше меня запечатлевать, деньгами взяла.

Теперь в мастерские вне уроков зовут, скульптурные и личные, живописные. Там деньги другие, больше, но я не могу на разрыв: рожу, а там и поглядим про частников. Среди них разные есть, но больше с бородами. И по духу, чувствую, есть как Паша мой: глубинные, наотмашь, без обиняков в искусстве и на словах. А имеются им противоположные, те больше в галстуках и шейных платочках, ацетатных и шёлковых. Вторые богаче, так я подметила, кто в шёлковых, и мастерские пошикарней – как жильё, со всеми причинадалами. Остальные больше по подвалам и чердакам, без горячей воды и душа.

В общем, и там побывала, и тут, за столько-то времени!

Как думаешь, Шуринька, хоть один был, кто не попробовал меня применить для себя не только в позе натурщицы?

Скажу – не было почти, не случалось натолкнуться, если не брать сильно пьющих. Там поговорить с ними про высокое просили, а оплату на потом перенести, на после реализации произведения.

Но это до живота ещё и до Лео, в рабочем порядке, и больше по недоразумению.

Но продолжаю описывать настоящее, а не прошлое.

Доносила его с божьей помощью, плод свой.

А родила легко и тоже в хорошем месте – Лео устраивал.

Сразу вышел, пробкой, маленький мой, и не порвалась я, даже ни чуть-чуть. Сказали, высокая эластичность, прекрасный обмен веществ при отсутствии минимальных родовых травм у матери и ребёнка. У Мишеньки Коллонтая, правнучка твоего, бабушка.

Договорились, что придёт встречать не Лео, а Паша, как отец младенца, хотя, как ты, наверно, не забыла, я так и не знаю, кто из них маленькому кто, – и сразу поедем к нему, в конюшню. А там уже будет Есфирь ждать, нанятая для патронажа и всего остального. Она всё про всё знает, у самой двое по восемнадцать, близнецы, в армии оба.

Ну да, Есфирь, Есфирь…

Стоп, Шуринька!

И только тут до меня дошло, чего я сама же своими руками натворила!

Она ж никаких деток моих на конюшне не обнаружит, когда заявится жизнь туда налаживать!

И тут же Лео про этот обман донесёт, что нет у меня никого, ни детей никаких, ничего нет и не было никогда. Это уж я не говорю про всю неприглядность моего прошлого коммунального проживания, про убогость всей жизни, быта и нищеты. Какие к чёрту дворянские генералы по царю да дипломатские круги одной крови! Где это всё? При чём тут?

Впала в смурь, несмотря на успешное разрешение от бремени. Не знаю, понятия не имею, как Есфирь эта тихушная среагирует на меня и на мои слова к ней просительные, чтоб не выдала перед кормильцем всей этой внезапно выскочившей обо мне правды.

Да и Паша, не хочу, чтобы узнал про мою некрасивую затею насчёт содержания мёртвых душ.

Ужас просто!

В общем, решаюсь, ещё из роддома. Звоню Лео, прошу прислать передачку с соками и мороженым через Есфирь. Непременно она, нужно по-женски посоветоваться, как лучше обустроить для новорожденного отцов адрес.

Приезжает, привозит.

Свиделись с ней на недолго.

Вываливаю всё как есть.

А она внимательная, уважительная. И выдержанная очень сама, с расстановкой к человеку и его нужде. Ещё по дому я про неё такое заметила: не хмыкает в рукав, не злится глазами, на зависть не ведётся. Тихо хозяйничает себе, старательно, но больше молчком, сама по себе, в собственной негромкой независимости от хозяев.

И не просит никаких поблажек, никогда. Приличная до невозможности. Поэтому и опасалась я так, что донесёт, не станет скрытничать от руки её кормящей. Это я про Леонтий Петровича.

Она послушала, не перебивая, – усваивала в себя роковую новость.

Говорю:

– Буду тебе часть денежного довольствия добавлять, от себя уже.

Она:

– Не надо, Александра Михайловна, я и так ничего никому не скажу, это не в моих правилах – сплетни разводить. Меня это не касается совершенно, я буду свою работу делать, по возможности добросовестно. И вам никак не стоит на этот счёт беспокоиться.

Я:

– И Паша мой не должен быть в курсе, что я так про детей себе назначила Леонтию Петровичу, ладно?

Она:

– Я поняла, Александра Михайловна. Но только и сама бы никогда разговор такой не завела. Тоже можете быть в этом уверены.

И знаешь, Шуринька, я ей после этих слов её поверила, вот не сойти мне с этого места! И чуток успокоилась, и нервами, и нутром. И вышло всё по уму, в конце концов, как я и ни готовилась к наихудшему.

Разместились на наших старых метрах, Паша уже колясочку заготовил, и всё остальное для ребёночка на пару с Есфирью. Приняли с рук на руки, уложили, спеленали, окружили заботливостью, чистотой и сердечностью. Я же через дорогу стала жить – покормлю и назад. Или сцеживаю на потом и им оставляю на бутылочку с соской.

В общем, наладилось.

А Есфиречка эта милая даже успевала между Пашей, грудничком моим, мною самой, когда грудью кормила и сцеживала излишек, и собственной жизнью приходить и к нам, в дом академиков и дипломатов, убираться и готовить съестное для нашей с Лео семьи.

Золотая она, ей-богу, расчудесная. Не знаю, как бы обошлись без её драгоценного соучастия плюс молчания на предмет нашей секретной договорённости. К тому же оказалась учительницей в прошлом русского языка и литературы в средней школе, избравшая стезю домохозяйки по найму после потери супруга. Видишь, как всё просто объяснилось, вся её деликатная аккуратность и культурное немногословие.

Ставлю покамест точку, Шуринька, и высылаю тебе свой поцелуй самой малой скоростью, по родственной воздушке, чтобы растянуть долёт и насладить нас обеих чудесной взаимностью.

Твоя внучка навсегда,

Шуранька Коллонтай.