Текст книги "Муж, жена и сатана"

Автор книги: Григорий Ряжский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

15

Дальнейшие вычисления не составили для Яновского особого труда. Тот факт, в который он уверовал сразу же, как только два эти могильщика-полудурка начали свой сбивчивый рассказ, требовал лишь одного – выявления того из Бахрушиных, какой дважды посетил могилу Гоголя: за день до и на другой день после похорон. Из старшего поколения годами своими под такую версию подпадал, оставаясь единственно в живых, лишь средний брат из всей меценатской фамилии – Александр Алексеевич. Да и тому, как удалось Яновскому быстро и без лишнего усилия выяснить, было уже под девяносто. Остальные члены семьи прошлого поколения покоились под храмом Бахрушинской больницы, в семейном склепе. Впрочем, этого знать Яновскому было необязательно, ему надобно было определиться с живыми. Тщательно прогнав в голове следствия и причины, изыскания свои он решил начать не со старика, а с единственного сына его. С крупного московского собирателя древностей, владельца театрально-литературного музея, Алексея Александровича Бахрушина. А там как повезет – главное, ввязаться в авантюру, найдя верный способ воздействия на незаконного обладателя черепа его двоюродного деда. Если это он, конечно же. А после череп сей отнять и захоронить по-христиански. Тогда, глядишь, и на памятник деньги сами придут, спустя время, да и на жизнь, не исключено, останется от них часть.

Ну допустим, приду, поинтересуюсь. А коли скажет, знать ничего не знаю, сударь, и пойдите вон из моего дома? Такое тоже вполне в мыслях его допускалось, однако страсть, горящая в самой середке истомленной несчастиями груди, вкупе с преследующими многолетними неудачами в делах, какие начинал да только ни одно из которых не завершил счастливо, не давали ему отказаться от своих намерений. Было уж все равно: иль так выйдет все, как задумал, или же ничего для жизни боле не останется, кроме как пустить себе пулю в лоб, проставив завершающую точку в делах своих.

В то же время что-то изнутри теребило его всяко и убеждало, что стоит он на верном пути. Пускай и без ясной перспективы, если отвлечься от одержимости идеей этой и хорошенько взвесить все дальнейшее. Даже добудет он его, даже возьмет в руки, приблизит к глазам своим, положит руку на его холодный лоб – что потом? С чего начинать другую жизнь свою, с какого шага?

Терзаемый этими размышлениями, весь следующий день Яновский провел подле особняка Бахрушина на Лужнецкой улице, стараясь не притягивать к себе лишнего внимания, в ожидании появления купца Алексея Александровича. Несмотря на прохладную погоду, прохаживался мимо с видом праздношатающегося франта, отходил в дальний конец, не отпуская взглядом подходы и выходы из особняка, ждал верного момента. Следовало непременно убедиться в том, что хозяин – в особняке и что – один. На крайний случай, допускались женщины и дети. Гости же, как и мужская прислуга, были уже для плана его лишними, невольно или же любым встречным действием могли чувствительно помешать делу.

По характеру своему Яновский был заносчив и задирист, однако в то же время считался человеком отчаянно бесстрашным и мужественным. Такое сочетание в нем дурного и высокого нередко приводило к скверным конфликтам в офицерской среде. Случавшиеся раздоры, связанные с его именем, касались преимущественно отношений с женским полом, но бывало, что возникали и иные обстоятельства, где Яновскому приходилось отстаивать и защищать честь офицерского мундира. При этом не лишен был он подлинной офицерской доблести, что не раз и не два было доказано им в жизни и в бою. И лишь благодаря последнему качеству, хотя и с немалым трудом, все же удавалось ему оставаться пока при военной службе. Однако знал, что предстоящий поход, по многим причинам, вполне может сделаться в его офицерской карьере последним. Это знание и подталкивало дополнительно, тянуло к новым событиям, могущим, как ему казалось, многое в жизни его изменить. Только кроме черепа этого, на который натолкнул его слепой случай, зацепиться жизнью покамест было не за что. И оттого решенью своему он радовался и последствий не опасался. Боялся лишь разочарования. Но это могло быть лишь впереди. А пока он продолжал флотировать вдоль Лужнецкой улицы, стараясь по возможности оставаться неприметным.

Шанса своего Яновский дождался уже на другой день, когда, засекши перед обедом убытие мужской челяди по всяческим хозяйственным нуждам, прикинул, что теперь в доме посторонних быть не должно. Сам же хозяин только подъехал к особняку на развалистых пышных санях. По предположению лейтенанта в доме оставался лишь пожилой привратник-камергер при входе, ну а дети и жена, коль такие имелись, помехой в его деле не виделись.

В своих предположениях он оказался более чем прав. Жена Алексея Александровича Вера Васильевна Бахрушина, урожденная Носова, верная помощница супруга своего во всех делах и мать его детей, и на самом деле в те дни отсутствовала в городе, как и их дети, увезенные ею в Зарайск. Там, на родине предков, семья еще в семидесятые годы прошлого века выстроила церковь, богадельню, училище. Теперь же в обозримое время предстояло еще строительство больницы, родильного дома и амбулатории.

И это обстоятельство также счастливым образом работало на задачу, хотя о нем Яновский пока не знал. Тем не менее все и так уже складывалось удачно, было и предвкушение того, что старания его не останутся бесплотными. Так и вышло. Правда только по одному лишь его разумению.

Прогулочным шагом направился он к парадному подъезду особняка. Пронзительный ветер первых мартовских дней забирался к нему под воротник, овевая шею под тонким кашне. Он же слезил лейтенанту глаза, словно желая этими невольными слезами предпринять слабую попытку избавления его от безрассудства, какое бравый морской офицер задумал осуществить. Только офицер ничего уж не хотел в деле своем менять. Он позвонил в парадный звонок и решительно стал ждать, пока ему отворят дверь.

Открыл старик, привратник. Яновский мысленно усмехнулся. Первый шаг был выигран без борьбы.

– К кому, сударь? – вежливо поинтересовался привратник, чуть склонившись.

– К господину Бахрушину, – совершенно спокойным голосом ответил Яновский, ничуть не потеряв хладнокровия, – по чрезвычайному делу.

– Как прикажете доложить?

– Скажите, Яновский, литератор и публицист, пишу о театре, имею к Алексею Александровичу предложение, от которого он навряд ли откажется.

– Сию минуту, сударь. – Старик пригласил его зайти в переднюю и немного обождать. И пока тот отряхивал с себя снег, привратник успел вернуться обратно. Принял пальто, шапку, скинул себе на руку кашне, устроил все на вешалку. Однако визитер стянул кашне обратно и обернул им шею.

– Я провожу, с вашего позволенья. – Старик рукой пригласил его следовать за ним. – Хотя, должен вам заметить, господин Яновский, что Алексей Александрович не любят неожиданных визитов, они предпочитают заблаговременность.

Последним, произнесенным стариком словам Яновский внимания не уделил, пропустил мимо ушей. В замысле его этап этот уже числился пройденным. Привратник вел его к кабинету Бахрушина, располагавшемуся в левом крыле просторного здания, содержавшего в себе жилую часть, и бо́льшую долю музейного пространства. Миновав вестибюль, они шли через вереницу залов, и, идя за стариком, офицер как бы ненароком бросал взгляды налево и направо, ища опасности от уходящих в сторону от главной залы комнат и пространств. Однако тишина, стоящая вокруг, ничем не нарушалась, кроме гулкого эха его каблуков, ударявших по навощенному паркету.

Яновский одернул сюртук – он был в штатском – они подошли к дверям кабинета. Старик распахнул обе створки, поклонился в направлении письменного стола и доложил:

– К вам, Алексей Александрович. Господин Яновский.

Посетитель зашел, и за ним тут же бесшумно прикрылась дверь. Бахрушин, чуть приподнявшись с обитого шелком ампирного стула с подлокотниками, произвел вежливый жест рукой, приглашая присесть в гостевое кресло, стоящее перед письменным столом. Сам же остался на месте: ухоженная остроконечная бородка, безукоризненно сидящий черный пиджак поверх белой рубашки с твердейшим крахмальным воротником, мушкетерские усы, чуть франтоватые, с подвитыми вверх кончиками. Пенсне, аккуратно зачесанные к затылку волосы, внимательный взгляд.

– Чем могу быть полезен вам, господин Яновский? – Он задал вопрос гостю и улыбнулся. Улыбка у него была приятной и открытой, без свойственной богатеям неискренности – гость сразу понял такое про этого Бахрушина. Тот же решил уточнить визит незнакомого журналиста другим еще вопросом: – Пишете, кстати говоря, для чьего издания?

«Жалко будет его убивать… – подумал в этот же момент гость, – сразу видно, человек славный. А только ведь придется, если что. Другого способа нет. Никому из нас».

А на словах ответил, также соорудив на лице открытую улыбку на манер хозяйской:

– Я, если позволите, сразу уж к делу перейду, господин Бахрушин.

– Разумеется. – Тот снова улыбнулся, однако успел, не укрыв этого от гостя, мимоходом бросить взгляд на напольные часы. Они как раз дважды пробили. Гость, не снимая с лица улыбки, кивнул в угол кабинета, откуда донесся бой часов.

– Слыхали, Алексей Александрович? Словно сама судьба привечает нас в нашем с вами общем деле.

– В каком таком деле, позвольте полюбопытствовать? – удивился Бахрушин. – О чем это вы, любезный?

Яновский снял с себя улыбку и произнес, медленно выговаривая слова:

– Это вы послушайте меня, любезный. Я теперь же скажу вам то, что обязан сказать, а вы уж после сами станете решать, слушать вам еще или же сразу умереть.

С этим словами он запустил руку в прореху сюртука и сразу вытянул обратно, но только уже с револьвером. И положил его перед собой на стол.

Бахрушин не дернулся, как того ожидал Яновский. Он просто помолчал несколько длинных секунд, после чего протер пенсне мягкой фланелью и негромко отреагировал:

– Хорошо, говорите, я вас слушаю, господин Яновский. Если только вы на самом деле тот, кем назвались.

Лейтенант молча кивнул.

– Тем самым, кто я есть, тем и назвался. Яновский моя фамилия. Была, есть и будет всегда. В отличие от фамилии моего деда. Она, правда, несколько отличается от моей, но звучит похоже – Гоголь-Яновский. Надеюсь вам, как коллекционеру, она известна?

Алексей Александрович задумчиво помолчал. Нужно было прикинуть, в каком из возможных направлений может развернуться теперь ход дальнейшей беседы. Не страх, разумеется, нет – достоинство и приличия не позволяли ему тотчас же подняться и указать незнакомцу на дверь. Да и не только в этом было дело, как он уже успел понять. Незнакомец этот вел себя так, словно заранее явился в его в дом хозяином положения, и это обстоятельство не укрылось от глаз Бахрушина. Настоящее означало, что если тот не просто представляет собой вульгарного грабителя, то в ином случае он знает нечто, что может поставить, его, хозяина этого дома, в зависимость от этого знания. И тогда, вероятно, на самом деле может обнаружиться повод для опасений. В любом случае следовало быть настороже.

В верхнем ящике его письменного стола лежал пистолет с рукояткой слоновой кости и серебряной монограммой, подарок покойного старшего брата, Петра. И был заряжен – это он помнил, хотя пользовался им в последний раз, лишь когда получил в руки, за год до смерти Петра, в 1894-м. Они целили тогда по воробьям, у себя в Тихвинском городском имении, к тому времени еще не перешедшем в дар под приют для бездомный детей. Петя все больше попадал, он же, Алексей, главным образом мазал. Верней, совсем не попадал никогда. А Петя смеялся по-доброму и учил его целить, так, чтоб не дрожала его рука. Руки и теперь не дрожали, а вот только искусством прицеливания он так и не овладел. А даже если бы это было и не так, а наоборот, пистолет этот все одно применять бы он не стал ни в каком случае, ни по какому человеку, пускай даже заведомому негодяю, какой теперь сидел перед ним.

– Хотите сказать, что вы являетесь внуком Николая Васильевича Гоголя? – спокойным голосом произнес Бахрушин.

– Именно так, – кивнул посетитель и любовно погладил ствол револьвера, – или же почти так. Внучатый племянник, это и хочу сказать. И уже сказал.

Разговор их в таком случае, как успел понять Бахрушин, теперь мог вестись лишь в единственно возможном направлении, и он знал, в каком именно. Только все равно сразу же мысленно откинул его от себя из-за полной невозможности подобного в принципе. Однако он ошибался.

– И чего же вы желаете в этом случае, господин Яновский? Предложить мне приобрести что-то из наследия вашего великого родственника?

Последним высказыванием, намекнув издали на неопределенного свойства денежный интерес, он решил дать сидящему напротив него визитеру шанс, поскольку тому было еще не слишком поздно переиграть причину своего визита, какой бы зловещий характер она ни носила.

Однако тот лишь усмехнулся в ответ и переложил револьвер обратно в руку.

– Наследие, говорите? Да уж нет, скорей это просто наследство, в чистом виде. Хотя и рядом слова эти располагаются. И не я вам, а вы мне его вернете, уважаемый. Надеюсь, я достаточно ясно высказываюсь?

– Нет, – пожал плечами Алексей Александрович, – вовсе даже не ясно. Искренне не понимаю, о чем речь. Если вы об одном имеющемся у меня в музее редком издании «Ревизора», прижизненном, в уникальном количестве экземпляров изданном, или же если о части рукописных дневников его, также числящихся в литературном разделе, то все это приобретено самым справедливым образом, абсолютно открыто и не задевая ничьих интересов. А если так, то о каком же наследстве вы толкуете, грозясь мне вашим оружием?

– Вы и сами знаете, о каком, – на этот раз гость нахмурился уже не играючи. Брови его сдвинулись, образовав меж собой две глубокие вертикальные складки, глаза сузились, сделались холодными. – Я говорю о черепе. Черепе Николая Васильевича, который волей кого-то из вашего семейства, против всех человеческих и божьих законов, был изъят из его могилы. Когда он даже не являлся просто черепом, а был только еще головой моего деда. Вы его уже тогда изъяли, отделив от тела, и присвоили. Я же хочу вернуть его обратно с тем, чтобы предать земле. И этот револьвер, – он угрожающе потряс оружием, поднеся его близко к голове, – он понадобится мне, чтоб в случае отказа вашего применить его в дело. Убить сначала вас, а потом уж себя. Тут два патрона и этого хватит на двоих. – Он откинул барабан и с треском провернул его, катнув по тыльной стороне ладони. Затем снова возвратил револьвер к себе на колено и вопросительно взглянул на Бахрушина: – Итак, я жду, господин Бахрушин. Ваше слово.

В том, что посетитель этот не шутит и, если что, немедля приведет угрозу свою в исполнение, Бахрушин не сомневался. Как и понимал, что теперь от быстрого решения зависит не только его собственная жизнь, но это также могло означать, что жизнь и здоровье остальных членов его семьи с этого дня могут подвергнуться истинной угрозе, не меньшей, нежели та, которой подвергается сейчас он. Да и все прочие Бахрушины также не могут быть скинуты со счетов. И странно еще, что этот безумный тип не начал изыскания свои с отца его, Александра Алексеевича, который, будучи живым, здоровым и даже отчасти деятельным, по сию пору находится в здравом уме и знатном расположении духа.

Выхода из создавшегося положения имелось четыре – это он сразу же просчитал.

Первый. Не пускаться с ним ни в какие дальнейшие обсуждения этой темы, тут же предложить отступное, такое, чтобы тотчас забыл гость о цели своего прихода, и распрощаться навсегда. Однако нет гарантий невозвращения его.

Второе. Отказать и просить немедля убраться вон, продемонстрировав бесстрашие. Однако в этом имеется риск сразу же быть застреленным на месте маниакальным визитером.

Третье. Увести его отсюда, сославшись на хранение искомого предмета вне этого дома. Здесь риск уменьшается и вполне будет возможно избавиться от преследования, заведя Яновского в людное место. Однако, озлобившись, тот может пустить по городу нехороший слух, и это повредит репутации фамилии. Пожалуй, чего-то более неприглядного, нежели такое, изобрести было бы невозможно вовсе.

Остается последнее. Самое простое и, наверно, относительно безопасное. Отдать вещь и распрощаться. Пускай предаст земле и угомонится. Только как на это посмотрит отец? Выдержит ли его старое сердце подобный финал того, что не отпускало его всю жизнь. Или же просто не сообщать ему, если оно случится. Жить дальше и ничем не выдавать отсутствие талисмана. А череп… череп просто заменить на…

Он резко поднялся – так, что в руке Яновского дрогнул револьвер. Вслед за Бахрушиным встал и сам он.

– Итак… Ваше решение. – Он навел ствол револьвера прямо в голову Алексею Александровичу и взвел курок. Бахрушин, не произнеся ни слова, медленно выдвинул ящик письменного стола, зацепив двумя пальцами, осторожно приподнял вверх собственный пистолет и продемонстрировал его гостю. Затем положил обратно и задвинул ящик до отказа.

– Видите, Яновский, при желании я мог бы застрелить вас, пока ваше оружие лежало передо мною на столе. Однако я этого не сделал. Я также мог бы дать вам понять, что череп, который вы ищете, действительно у меня, но хранится в другом месте, и даже не в этом городе. И, как вы понимаете, тем самым почти наверняка избавился бы от вашей опеки, предприняв сразу вслед за этим встречные и весьма опасные для вас шаги. Однако же этого не потребуется. Вы верно угадали, ваше наследство хранится у меня, в моем музее, как образчик истинной драгоценности для всех тех, кто почитает великого гения словесности и ценит его труды. Но если вас это не устраивает, я согласен вернуть вам ваше наследство. И я его вам верну, теперь же. Прошу вас следовать за мной. – Он встал из-за стола и направился к выходу из кабинета, не оглядываясь.

– Стойте! – властным голосом приказал лейтенант. Бахрушин остановился. И обернулся. Яновский подошел к нему почти вплотную, поднял револьвер на уровень локтя, после чего набросил на руку кашне, прикрыв таким образом правую кисть, в которой сжимал оружие. – Теперь вперед.

Они вышли из кабинета и направились к противоположному концу особняка, к восточному крылу его. Не дойдя сколько-то до стены, хозяин дома повернул направо, где обнаружилась лестница красного дерева, уходящая мраморными ступенями вниз. Он стал спускаться, кивнув своему спутнику следовать за ним. Там, внизу, был ряд комнат, выходящих дверьми в коридор, по которому они продолжили свой путь. Достигнув последней из них, Бахрушин просто толкнул ее рукой, и дверь распахнулась. За ней открылось складское пространство. Тут хранились экспонаты, не нашедшие места в основной коллекции. Полки были заставлены самыми разнообразными предметами, некоторые из них имели сопроводительную табличку с надписью, другие же не имели ничего. Но в большинстве своем там хранились выстроенные рядами в двойную, а то и в тройную толщину нескончаемые тома книг, перешедших к Бахрушину после смерти старшего брата, Петра Алексеевича, столь же неуемного собирателя, как и средний брат.

Искомая дверь, невысокая, не выше плеча, к которой он вел Яновского, обнаружилась сбоку от того места, где обрывался последний стеллаж. Бахрушин вынул из кармана небольшую связку ключей, отобрал один и вставил его в скважину. Отпер, толкнул дверку вперед. Темному помещению, которое выявилось перед ними, явно недоставало пространства.

– Подождите здесь, – бросил он Яновскому, – там тесно, вдвоем не уместимся. Сейчас я буду обратно.

Не дожидаясь ответа, пригнулся и прошел внутрь. В закутке имелось освещение, однако Бахрушин намеренно не стал его включать, на то у него были особые соображения. Яновский несколько растерялся, и это тут же стало заметно по его лицу. Казалось, он доверяет хозяину дома и музея, слова которого прозвучали достаточно веско. Не менее убедительным показалось ему и то, как вел он себя сейчас. Однако на всякий случай револьвер обнажил, скинув с руки кашне, и остался ждать у входа, как ему было предложено.

Зайдя внутрь, Алексей Александрович уже знал с точностью, что и как станет делать. И для этого свет ему был не нужен. Расположение предметов в этой чуланной комнатке было знакомо меценату слишком хорошо, в своем деле он вполне мог обойтись и на ощупь. Да и предметов было там всего три: череп под серебряным венцом, Николая Васильевича, помещавшийся в палисандровом ларце с оконцем, и другой, принадлежащий неизвестному, купленный отцом за пять целковых в довесок к основному приобретению. Тот хранился в старом-престаром саквояже. Третий череп, щепкинский, хранить в отдаленном от прочих коллекционных предметов месте нужды не было никакой, он был открыто выставлен в экспозиции, занимая почетное место на застекленной полке основной части музея.

Нащупав застежку, Бахрушин оттянул ее и, распахнув саквояж, извлек череп наружу. Затем открыл стеклянную дверку ларца и достал оттуда череп с венцом. Руки его действовали точно и скоро. Он снял с черепа венец и водрузил его на другой череп, который тут же поместил в ларец на место прежнего. Затем коротким движением вжал его в ложе и закрепил на подставке. Волосы, несколько полуистлевших локонов Гоголя, поразмыслив секунду, трогать не стал, оставил, как они были. Череп Николая Васильевича бережно, обеими руками опустил в саквояж и замкнул его створки. Саквояжный замочек негромко щелкнул, и в тот же момент снаружи раздался голос Яновского:

– Ну где вы там, Бахрушин? Или мне что, самому туда к вам забраться, ускорить ваши поиски? И на всякий случай имейте в виду – ствол моего револьвера будет направлен вам в грудь. Так что без фокусов попрошу.

– Никаких фокусов, – отозвался из темноты коллекционер и тотчас после этих слов возник в проеме низкой двери. – Просто там света нет, искал на ощупь. Однако вот он, никуда не делся, – и протянул лейтенанту увесистый ларь, откуда через прозрачный застекленный проем был виден закрепленный на подставке череп в серебряном венке. Тут же рядом, на днище, лежали локоны.

Яновский на секунду замер, не в состоянии оторвать глаз от ларца – от того, что он увидел внутри его. Медленно засунул он револьвер свой в прореху сюртука… Осторожно, будто грудное дитя, которого неопытная мать, собираясь кормить, трепеща от счастия и страха уронить, берет в руки, чтобы поднести к своей груди. Так и Яновский принял в руки ларь и тоже невольно прижал к груди.

– Да, это он… – почти неслышно проговорил он. – Несомненно… это череп Гоголя, моего деда. Он и никакой другой.

«Дальновидно папа поступил… – подумал Алексей Александрович, глядя, как этот наполовину безумный человек всматривается в то, что искал и что в итоге нашел. – И недорого, пять целковых всего…».

Как-никак он все еще оставался купцом первой гильдии, мануфактур-советником и в самом скором времени предполагал стать действительным статским советником и кандидатом в выборные Московского биржевого общества. А это обязывало уметь считать.

Не откладывая в долгий ящик, на другой же день, Алексей Александрович Бахрушин, теперь уже основательно опасаясь за судьбу реликвии и во избежание дальнейших недоразумений, вместе с саквояжем увез из дому череп писателя Николая Гоголя и поместил его туда, где место ему было самое верное и надежное.

Яновский же через непродолжительное время канул в неизвестность, прихватив с собою объемный фибровый чемодан с латунными углами. В чемодане том, кроме вещей, собранных для предстоящей в скором времени дальней поездки, имелся обернутый в кусок бумазеи палисандровый ларец со вставленным в дверцу стеклянным оконцем.

Больше Яновского никто на родине не видал, а лишь ходили про него всевозможные слухи. Были они весьма противоречивы и больше случайны, так что серьезной памяти о себе не оставили никакой.