Текст книги "300 вылетов за линию фронта"

Автор книги: Григорий Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Несмотря на большую плотность огня, самолет выдерживает прямую – иначе снимки получатся смазанными. Володя сбрасывает 4 фотаба (фотографические бомбы), и мгновение спустя внизу вспыхнули яркие, как молния, вспышки. Съемка закончена. И в то же время один снаряд пробил двигатель. "Командир, горит левый двигатель", – доложил Саша. "Вижу, немедленно передавай данные на аэродром и доложи, что возвращаемся домой".

Сбить пламя не удалось. Оно охватило всю плоскость крыла. Напряжение возрастает. Экипаж ждет решения командира. Молодой, красивый, Паша к тому времени имел уже более сотни боевых вылетов, в самых сложных ситуациях всегда находил правильное решение, но такого в полете еще не случалось: темная ночь, небольшая высота полета, под крылом вражеская территория, забитая войсками, и горящий, готовый каждую минуту взорваться самолет с одним работающим двигателем. "Штурман, внимательно следи за курсом, сразу сообщи, как пройдем передний край", – раздался спокойный голос Тарасевича.

Шли напряженные минуты полета, каждая из которых казалась вечностью. Всполохи желтых разрывов вокруг самолета определяли – самолет переходит линию фронта. Внизу, на земле, пунктирами висят встречные разноцветные трассы – идет бой. Когда линия огней осталась позади, раздалась команда: "Всем немедленно покинуть самолет". Привычным движением рука подтянулась к рукоятке аварийного сброса люка. В образовавшийся проем сначала вывалился Михеев, а за ним и Саша. Упругая струя воздуха несколько раз перевернула его. Нащупав вытяжное кольцо, Саша с силой рванул его. Рывок – и Саша завис в этом темном и, казалось, безжизненном пространстве. Густая темнота – ни звука, ни света. На горизонте лишь один удаляющийся костер – это Паша Тарасевич вместе с Володей Чигиревым борются за жизнь машины. На всякий случай отстегнув нагрудные лямки парашюта, Саша ждал удара о землю. Вот ноги, а затем и все тело погружается в теплую, как нагретое молоко, воду. Стянув сапоги, Саша плывет по направлению, где скрылся их горящий самолет.

Сколько прошло времени, пока он доплыл до берега, Саша определить не мог – может, час, а может, больше. С трудом выбравшись на берег, он увидел невдалеке тусклые отблески догорающего самолета. К сожалению, Тарасевичу не удалось спасти самолет. Вместе с ним погиб и его боевой друг Володя Чигирев, не пожелавший покинуть самолет и оставить командира одного в трудную минуту.

"Охота"

Зима 1944 года. Войска 3-го Украинского фронта ведут упорные бои за Правобережную Украину. Красные стрелы на оперативных картах штабов упирались в названия городов Корсунь-Шевченковский, Звенигород, Кировоград, Кривой Рог и далее, как бы вырвавшись на простор, стремительно перекинулись на Каменец-Подольск, Черновцы, Яссы, Кишинев, Одессу.

Низкая облачность, частые снегопады, метели резко ограничивали боевую работу авиации. В полет выпускались только экипажи, отлично владеющие техникой пилотирования по приборам, имеющие навык ориентировки при ограниченной видимости. В эти дни особое развитие получила так называемая "охота" – вид боевой деятельности, которую летчики особенно любили. В таком полете экипаж вел разведку, наносил бомбовые и штурмовые удары, вступал в воздушное единоборство с противником. При этом цель для нанесения бомбового и штурмового удара экипаж выбирал самостоятельно, на свое усмотрение. Поэтому в группу охотников подбирались наиболее слетанные экипажи, обладающие смелостью, решительностью, хитростью и, конечно, инициативой.

Кроме этого, "охотники" должны были отлично разбираться в тактической подготовке как по авиационным, так и по общевойсковым вопросам.

Всем этим требованиям отвечал экипаж Валентина Жолобова в составе: штурмана Николая Визира, стрелка-радиста Ивана Зинченко и стрелка Инсарского. Во второй половине дня на КП полка раздался телефонный звонок командира 244-й дивизии полковника П. В. Недосекина. Он не приказывал, а просил сделать два вылета на разведку (один в первой половине ночи, другой во второй) по маршруту Кривой Рог – Новый Буг – Николаев – Херсон, чтобы установить сосредоточение и передвижение в этом районе фашистских войск. "В этих данных очень нуждается штаб фронта и лично командующий фронтом генерал армии Малиновский", – передал он в заключение. Посоветовавшись с начальником штаба А. Н. Угольниковым, командир полка решил поручить выполнение этой задачи экипажу Жолобова.

...Оставляя за собой клубящееся облако снежного вихря, самолет оторвался от земли и тут же растворился в темноте фронтового неба. Все внимание Жолобова на приборах: авиагоризонте, указателе скорости, компасе, так как линия горизонта совсем не просматривалась и пилотировать приходилось только по приборам. Штурман Николай Визир внимательно следил за припорошенной снегом, изрытой снарядами и бомбами землей. Задача у него очень сложная: при отсутствии горизонтальной видимости вывести самолет на поворотные ориентиры и не просто вывести, но и определить сосредоточения войск противника, его передвижение. Николай посмотрел на светящийся циферблат часов – до расчетного времени выхода самолета на станцию Новый Буг осталась одна минута. "Инсарский, – предупредил он стрелка, – смотри внимательно за землей. Под нами должна быть станция".

Вот секундная стрелка сделала последний оборот, а внизу по-прежнему как в глубоком колодце: ни звука, ни света. Николай вплотную прислонился к нижнему остеклению кабины. "Неужели ошибся в расчетах?" – мелькнула мысль. Вдруг сердце учащенно забилось – на земле появилось несколько тускло-желтых размытых пятен, которые тотчас растворились в ночном сумраке. Показалось, что ли? "Инсарский, ты что-нибудь заметил?" – спросил Визир. – "По-моему, какие-то огоньки на земле мелькали". – "Валя, сделай еще заходик, я "фонарики" сброшу (фонариками называли светящиеся бомбы). – "Хорошо. Выполняю". И самолет, опустив левое крыло, замкнул круг.

Две стокилограммовые светящиеся бомбы ушли к земле и тут же два мощных светильника разогнали ночной мрак. Экипаж увидел, что все основные, а также запасные и подъездные пути были забиты эшелонами. Штурман насчитал их примерно 17. Тотчас к сабам от земли протянулось до десятка огненных струй. "Командир, станция забита эшелонами, – сказал Визир, – сделай еще один заход, я сброшу бомбы".

Пока самолет строил маневр, Николай выставил на прицеле уточненные данные для бомбометания. А плотность зенитного огня все нарастала. Но огонь немцы вели наугад – они не могли видеть самолет, находящийся выше светящихся бомб. Нажата боевая кнопка, и секунды спустя к небу взметнулось несколько мощных взрывов. Нижняя кромка облаков засветилась багровым пламенем – бомбы попали в цистерны с бензином. Бушующие языки пламени перекидывались на соседние эшелоны, склады, пристанционные здания... Жолобов кинул облегченный самолет в облака и, круто изменив курс, вышел из зоны обстрела.

Через 4 дня от партизан поступило донесение – на станции Новый Буг начисто сгорело 17 эшелонов с техникой и горючим. Сгорели также склады и пристанционные здания. Все члены экипажа за этот полет были награждены боевыми орденами.

В ночь с 22 на 23 февраля, в канун 27-й годовщины Советской Армии и Военно-Морского Флота, при выполнении очередного боевого задания погиб экипаж лейтенанта А. А. Цветкова, с ним в ту ночь летали штурман эскадрильи старший лейтенант А. Ходырев, стрелок-радист сержант Колотур, стрелок Горюнов. С начала войны мы потеряли много боевых друзей. Каждая новая потеря тяжелым гнетом ложилась на сердце, все глубже обостряя чувство ненависти к врагу.

Закрыто туманом

10 марта экипажи один за другим приземлились на аэродроме Запорожье.

13 марта они получили задачу – нанести удар по железнодорожной станции Николаев. На этот раз было так же, как и всегда: перед началом полетов построение летного состава. Специалисты давали последние указания. Синоптики предсказывали по всему маршруту ясную погоду и только в утренние часы они не исключали возможности появления тумана. "По самолетам!" – раздается команда, и летный состав расходится по своим стоянкам.

Летел я в ту ночь с Павлом Тарасевичем, стрелком-радистом у нас был Аркадий Жуков. До этого я с Павлом летал на боевые задания всего 5 или 6 раз, но и за это короткое время мы неплохо узнали друг друга. Что можно сказать про Павла – летчик как летчик, ни мужества, ни отваги ему не занимать. Отличала его от других разве одна особенность – Паша любил петь. На земле или в воздухе, если позволяла обстановка, он заведет, бывало, какой-нибудь немудреный мотивчик. Добросовестно пропоет его от начала до конца, потом опять сначала. Нельзя сказать, чтобы у Павла был голос. Пел он скорее для души.

"Разве это плохо, если поет?" – спросит меня читатель. Вообще-то хорошо, если песня не отвлекает от дела. Случалось так, что, увлекшись песней, Паша, как глухарь, забывал слушать других. Надо подать какую-либо команду, а он поет и пока дойдет до него смысл сказанного, проходит какое-то время. В позапрошлую ночь мы летали с Павлом на дальнюю разведку. Самолет был с подвесными баками. Расчетное время полета 4 часа 30 минут. Прошли линию фронта. Идем 10,20 минут, а внизу никакого проблеска. И тут запел мой Паша. Прямо-таки заливается. Сначала я слушал охотно и с удовольствием, но со временем песня стала меня отвлекать, и я отключился от внутренней связи. Прошло каких-то 5-10 минут, как самолет начало резко бросать из стороны в сторону. Чтобы это могло быть?! Включаюсь в СПУ и спрашиваю:

– Что случилось?

– Почему не отвечаешь? – сердито говорит он.

– Песня твоя мешает – вот я и отключился.

– Ну ладно, не буду больше. Я уже думал, что случилось.

Взлетели мы на этот раз третьими или четвертыми. До цели дошли нормально. Когда подошли к цели, там уже что-то горело. Как обычно, были и прожекторы, и зенитки, но на этот раз они миновали нас. При подходе к аэродрому в наушниках раздался тревожный голос руководителя полетов:

– Внимание всех экипажей, – и перечислялись индексы летчиков, которые находились в воздухе. – Над аэродромом плотный туман. Снижение без моего разрешения запрещаю. Будьте внимательны. Включаю зенитный прожектор.

Вот тебе на! Только тумана нам и не хватало!

– Сколько до аэродрома? – спрашивает Павел.

– Пять минут.

– Сколько горючего? – в свою очередь спрашиваю я.

– Примерно на 35-40 минут.

Через 1-2 минуты земля скрылась – под нами была плотная белесая пелена тумана. Нам уже известно, что экипажи Е. Мясникова, М. Клетера, Н. Перелыгина пробовали пробить туман, но у них ничего не получилось, и они ушли на север.

Лейтенант Е. Мясников решил лететь на аэродром Шевченко, где мы до этого базировались. Туман здесь почти рассеялся, но ночной мрак скрывал землю. Чтобы точно вывести самолет в точку приземления, Мясникову пришлось сделать несколько заходов. Только высокое мастерство, выдержка позволили Евгению Мясникову точно рассчитать и благополучно посадить на колеса свой скоростной бомбардировщик на неосвещенное поле. В это время над аэродромом послышался шум другого самолета и Е. Мясников понял, что это его боевые друзья ищут место приземления. Мясников, не мешкая, поставил свой самолет в линию посадки, зажег фару и аэронавигационные огни и по радио стал заводить самолет на посадку. С его помощью три экипажа благополучно приземлились на этой точке. Но не успел последний самолет выключить моторы, как аэродром вновь закрыло туманом. Расчетное время вышло. Внимательно смотрю вниз.

Посадочный прожектор, включенный в зенит, просматривался в вязкой кисее тумана слабым, размытым бледно-желтым пятном. Высота 800 метров.

– Разрешите снижение, – запросил летчик.

– Разрешаю, но не ниже 50 метров. Если не увидите полосу, следуйте на аэродром Шевченко. Там уже сидят Мясников и Клетер.

Завожу летчика в расчетную точку начала снижения. Стрелка высотомера медленно, словно раздумывая, сползает с одной цифры на другую. 600, 500, 300 метров. Самолет окунается в серо-мглистую вату тумана. 200, 100, 50 метров, а земли все нет, хотя она где-то рядом... Неприятно засосало под ложечкой.

– Вывод! – крикнул я летчику.

Паша прибавил обороты, и самолет медленно полез вверх. Набрав 1000 метров, доложили, что с 50 метров земля не просматривается.

– Идите на Шевченко, – скомандовали с земли.

Но не успели мы взять расчетный курс, как Мясников доложил по радио, что их точку закрыло туманом.

С земли ответили: "Следуйте северным курсом. Садитесь на ближайших открытых аэродромах. Если до выработки горючего не выйдете из полосы тумана, покидайте самолет".

Включаю лампочку подсветки. Ближайший аэродром – где же он? Близнецы. "Курс 15°", – сообщаю летчику. Слышу, как Павел опять что-то мурлычет про себя. Словно мы идем с учебного полигона и впереди уже виден свой аэродром. Прошло 15 минут, а внизу все та же постылая завеса. Мысленно прикидываю порядок покидания самолета.

Малиновым цветом загорелась лампочка аварийного остатка топлива. Замолк и Павел. Две минуты спустя полоса тумана обрывается. Неотрывно слежу за землей. Впереди Лозовая. Берем курс 105°.

– Павел, теряй высоту до 400 метров и выпускай посадочные фары. Через две минуты должен быть аэродром, – сообщаю летчику.

Моторы работают на малых оборотах, поглощая последние капли бензина.

– Жуков, передай в Запорожье, что мы садимся на аэродром Близнецы. Тумана здесь нет, – передаю стрелку-радисту.

– Вас понял. Передаю.

В свете фар обозначилась грязно-серая посадочная полоса.

– Впереди полоса, – на одном выдохе сообщаю летчику.

– Вижу. Будем садиться с ходу, – ответил он.

И облегченный самолет словно по крутой лестнице приближается к земле. Чирк – и самолет, шурша о бетон покрышками, покатился вдоль полосы, но сели с промазом, и несмотря на энергичное торможение, самолет выкатился за пределы полосы. В конце пробега переднее колесо угодило в глубокую воронку от бомб. Самолет, задрав к небу хвост, остановился. Двигатели выключать не пришлось – они остановились еще на пробеге. Спустя минут 10 здесь же приземлился экипаж Козлова. Экипаж В. Жолобова в составе штурмана Г. Тендитник, стрелка-радиста И. Зинченко, стрелка Е. Инсарского вышел на аэродром Запорожье, когда в баках оставался только аварийный запас топлива. При попытке пробить туман, самолет зацепился на границе аэродрома за провода, врезался в землю и сгорел. Весь экипаж погиб. Нелегкая и обидная потеря. Хоронили экипаж здесь же, в городе, среди братских могил воинов, павших в боях при освобождении Запорожья.

9 апреля полк перелетел в Баштанку, что в шестидесяти километрах северо-восточнее Николаева, а в ночь с 9 на 10 мы уже принимали участие в разгроме немецких транспортов, срочно покидавших Одесский порт.

В трудные октябрьские дни 1941 года советские воины с болью в сердце вынуждены были оставить г. Одессу. И вот теперь весной 1944 года, битва воинов 3-го Украинского фронта вступила в решающую фазу. В ночь на 10 апреля начался штурм города. В течение всей этой по-летнему теплой ночи наши самолеты непрерывно висели над Одесским портом и прилегающими районами, отыскивая и уничтожая вражеские объекты. К утру 10 апреля в результате согласованных действий трех армий при активной поддержке с воздуха Одесса была освобождена. В этот день Москва салютовала доблестным войскам 3-го Украинского фронта, освободившим областной город Украины и первоклассный порт на Черном море. Продолжая наступление, войска фронта 12 апреля овладели Тирасполем, а затем с ходу форсировали Днестр, захватив плацдарм на противоположном берегу. Начиналась битва за освобождение Молдавии. За успешные боевые действия по освобождению Украины от немецко-фашистских захватчиков нашей 244-й бомбардировочной авиационной дивизии, в состав которой, кроме нашего полка, входили 260-й ордена Суворова III степени и Кутузова III степени бомбардировочный авиационный полк и 861-й ордена Кутузова III степени бомбардировочный авиационный полк, было присвоено почетное наименование "Лозовская".

Сын полка

Шла весна 1944 года. После изнурительных зимних боев на фронте наступило некоторое затишье. Личный состав приводил в порядок изрядно потрепанную материальную часть и себя. День обещал быть погожим. В небе проплывали редкие и легкие, как тополиный пух, облачка. Солнце еще не взошло, но заря на востоке уже зарумянилась. К домику, где размещался руководящий состав полка, подкатила видавшая виды полуторка. Из домика вышел командир полка И. И. Малов. Посмотрев на небо, он уселся в кабину, и машина тронулась, оставляя за собой желтовато-серое облако пыли. Командир ехал в Одессу в штаб соединения по служебным делам. Машина бежала то по грунтовой дороге, то сворачивала на разбитую военной техникой колею, обходя воронки от снарядов и бомб. По дороге им встретился подросток в необычном одеянии: на ногах истоптанные дамские туфли, залатанные в нескольких местах красноармейские брюки, на худых плечах, как на вешалке, висело ветхое дамское пальто. На голове изношенная, потерявшая цвет, красноармейская пилотка. В левой руке – потертый дамский туалетный чемоданчик. На бледно -восковом лице из-за густых бровей, сходящихся на переносице, скорбно смотрели голубые глаза.

Малов приказал остановить машину. Открыв дверцу, он подозвал подростка к себе.

– Куда ты идешь и откуда, малец? Садись – подвезем.

Обрадованный ласковым к нему обращением советского офицера, мальчик не заставил себя ждать. Он быстро влез в кабину и, удобно разместившись между Маловым и шофером, стал рассказывать:

– Из Одессы я, Горобченко Толя. В Одессе у меня мама, отец погиб на войне. Старший брат ушел добровольцем с попутной частью, а меня вот не взяли.

– Сколько же тебе лет и чем ты занимаешься теперь? – поинтересовался Малов.

– Тринадцать лет мне. Хожу сейчас по воинским частям, подстригаю бойцов. Они меня привечают, кормят. Брюки вот дали, пилотку.

Внимательно выслушав Толин рассказ, Малов обвел его грустным взглядом, тяжело вздохнул, а затем предложил:

– Пойдешь ко мне в часть? Летчиков будешь стричь.

Ответа о согласии Толи не нужно было ожидать. Вся его худенькая фигура как-то встрепенулась, глаза загорелись:

– Я, дядя подполковник, все буду делать: брить, стричь, я и стрелять могу.

– А что на это мать твоя скажет? Отпустит она тебя?

– Я ее и спрашивать не стану!

– Вот это не годится. Обязательно спроси ее разрешение. Она же не знает, где тебя искать, будет волноваться, ей, верно, и без тебя хватает горя...

За разговорами не заметили, как машина въехала в город.

– Тебе далеко до дома?

– Да нет. Минут двадцать.

– Тогда договоримся так: вон у того высокого здания мы будем ожидать тебя! Приходи часам к двенадцати.

Когда закончив служебные дела, Малов вышел к машине, его ожидал Толя с пожилой изможденной женщиной. Это была мать Толи.

– Вы не возражаете, если Толя пойдет в нашу часть? У нас ему будет хорошо! Обуем его, оденем. Через полгода не узнаете сына.

Мать утвердительно кивнула и тут же добавила: "Берегите его, сыночки. Он у меня хороший". Старческая фигура ее забилась в рыданиях. Мокрым от слез лицом она уткнулась Толе в щеку, затем перекрестила его. И пока машина была видна, она провожала ее отрешенным взглядом.

Толя быстро освоился на новом месте. Все ему нравилось здесь – и боевые самолеты, уходящие на выполнение задания и возвращающиеся после боя, и веселые, неунывающие летчики, и скромные труженики-техники. И Толя пришелся всем по душе. Пожилым отцам он напоминал сыновей, оставшихся в далеком тылу или на оккупированной немцами земле, молодым ребятам – своих юных братьев. Вскоре Толя поправился, окреп, на лице его появился здоровый румянец, и трудно было в нем теперь признать того "заморыша", что привез командир полка из Одессы. Старшина подобрал ему по росту обмундирование.

Толя принял военную присягу.

Позднее он вступил в комсомол и стал превосходным помощником мастера по радио. Много полезных и нужных дел совершил этот юный комсомолец и исполнительный воин, пройдя с полком весь путь от Одессы до Вены. За боевые отличия командование наградило его медалью "За боевые заслуги".

Не дожил до Дня Победы Толин спаситель. Пожалуй, как никто другой в полку тяжело переживал эту потерю Толя. Он как-то сразу повзрослел, ушел в себя, замкнулся – ведь не каждому в его возрасте суждено было потерять отца, затем найти его и вновь потерять.

Прах И. И. Малова покоится на родине Толи – в городе Одессе. После войны вернулся в Одессу и Толя Горобченко. И часто посетители кладбища видят у могилы И. И. Малова скорбную фигуру пожилого мужчины. Это Анатолий Николаевич Горобченко пришел поклониться праху бывшего командира.

С новым командиром

В мае меня назначили штурманом третьей эскадрильи, которой командовал Д. Егоркин. Забот прибавилось. Теперь я отвечал за штурманскую подготовку летного состава эскадрильи, а не звена, как это было раньше, нужно было водить в бой не три, а девять экипажей. А хлопот у ведущего штурмана всегда предостаточно и на земле, и в воздухе. Получив боевую задачу, штурман на основании предварительных расчетов должен предложить командиру наивыгоднейшие условия ее выполнения: маршрут и высоту полета, бомбовую загрузку, боевой порядок, предполагаемый маневр в районе цели, порядок выхода на аэродром посадки и другие, вытекающие из задания вопросы. В воздухе – провести группу точно по маршруту, отыскать и поразить заданную цель, привести группу на свой аэродром.

До этого мне в качестве штурмана доводилось летать со многими летчиками полка: И. Ромахиным, С. Стефаненко, Ф. Кубко, Н. Козловым, Е. Мясниковым, А. Петуховым, С. Нефедовым, Н. Перелыгиным, А. Заречневым, Н. Коротковым, П. Тарасевичем и другими – всегда я с ними находил общий язык. Как сложатся мои отношения с новым командиром? В полк к нам Егоркин пришел из другой части, будучи капитаном. Невысокого роста, черноволосый, немногословный, он к тому времени за боевые заслуги имел уже 3 боевых ордена.

Все дальше, на запад, катился вал наступления наших победоносных войск на южном фланге советско-германского фронта, и вот она, река Днестр! Здесь не раз бывали русские войска. Войскам 2-го и 3-го Украинских фронтов предстояло пройти по боевому пути наших славных предков и освободить Молдавию от немецкого ига.

На рубеже Днестра противник создал глубокую и сильно укрепленную систему обороны. Здесь находилась группа армий "Южная Украина", насчитывающая 640 тысяч человек. Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов к тому времени имели в своем составе 930 тысяч человек. По самолетам мы здесь превосходили противника в 2,7 раза. Чтобы быть поближе к наземным войскам, 17 августа полк перебазировался на аэродром Жовтнево.

До этого там базировался истребительный полк, который накануне вылетел ближе к линии фронта. Вообще, стационарных аэродромов на юго-западном фронте было мало. Приходилось летать с полевых аэродромов и взлетно-посадочных площадок. Несмотря на трудности взлета с них, экипажи неуклонно следовали правилу: в любой боевой вылет брать предельное количество бомб. Сразу же после посадки началась подготовка всего личного состава и материальной части к предстоящей Ясско-Кишиневской операции. Инженерно-технический состав под руководством старшего инженера полка Кузьмина проводил ремонт порядком потрепанной материальной части самолетов. Работники тыла создавали запасы бомб, патронов, горюче-смазочного материала, летный состав склеил новые карты, изучал предстоящий район боевых действий, характер обороны противника, тактику действий его авиации.

Партийно-политический аппарат под руководством заместителя командира по политчасти майора Панова вместе с агитаторами эскадрилий проводили беседы с личным составом о наших ближайших задачах, об интернациональном долге и освободительной миссии Красной Армии. Выпускались "боевые листки", состоялись партийные собрания. И вот получен боевой приказ командующего 3-м Украинским фронтом. Он гласил: "Доблестные воины 3-го Украинского фронта! Выполняя наказ Родины, Вы неоднократно обращали в позорное бегство ненавистного врага. В прошлых боях за освобождение Украины и Молдавии Вы проявили чудеса храбрости и героизма... В тяжелых условиях весенней распутицы нынешнего года Вы героически прошли сотни километров, очищая родную советскую землю от немецко-румынских захватчиков. Далеко позади остались Днепр, Буг, Кривой Рог, Никополь, Николаев, Одесса. На ряде участков вами форсирован Днестр. Но еще топчет враг землю Советской Молдавии и Измаильской области. Еще томятся в рабстве сотни тысяч советских людей, ручьями льется невинная кровь женщин, детей и стариков. Они ждут своего освобождения... Приказываю: войскам фронта перейти в решительное наступление". (Великий освободительный поход. М., 1970, с. 123).

В канун наступательной операции дневные полки нашей дивизии были переброшены на 1-й Украинский фронт, и вся тяжесть бомбардировочных ударов по врагу легла на плечи нашего полка. Летному составу пришлось летать и днем и ночью. Утро 20 августа застало нас в воздухе. Внизу над низинами стлался сизый туман, предвещая ясный погожий день. Нам предстояло нанести удар по огневым позициям противника вблизи нашего переднего края. Я впервые лечу с Д. Егоркиным в качестве ведущего эскадрильи. Задача эта не из легких малейшая ошибка – и бомбы упадут в расположение своих войск. Если штурмовиков и истребителей, обрабатывающих цели переднего края, как правило, наводят представители своих штабов, располагающихся на КП наземных войск, то нас наводить некому. При подходе к Днестру перехожу на ориентирование по карте крупного масштаба. С высоты 1500 метров мы не можем различить орудия на позиции – мы должны уложить свой груз в заданное время и в заданной точке. А передний край уже весь в дыму – здесь успели поработать артиллеристы, штурмовики и истребители. На миг переключаюсь на внешнюю связь и слышу:

– Цель видишь?

– Вижу!

– Атакуй! Так его! Спасибо! Молодец!

– 200-й, прикрой – я атакую!

Где-то поблизости кипит воздушный бой. Но слушать некогда – впереди должна быть цель, отыскать которую мешает дым. "Цель видишь?" – спрашивает командир. – "Пока нет", – отвечаю ему. Я ясно различаю характерный "аппендикс" реки Днестр, через который проходит наш маршрут. За ним в километре должна быть развилка грунтовых дорог, за которой в 300 метрах небольшая высотка – это наша цель. "Аппендикс" вижу, а далее ничего различить не могу.

Когда излучина реки – начало нашего боевого пути – проплывает под нами, командую "Боевой" и открываю люки. До боли в глазах всматриваюсь в земные ориентиры. В дымных разрывах еле просматривается узкая ниточка проселочной дороги. А вот и вторая, и наконец, стала видна и наша "высотка". "Вправо 5", – передаю летчику – и курсовая черта перечеркивает цель. Сбрасываю бомбы, копны бугристого дыма закрывают цель.

"Разворот" – и группа со снижением уходит от цели Первое задание с новым командиром, по данным фотопланшета, выполнено на отлично. В этот длинный августовский день мы сделали еще два вылета. По 2-3 вылета сделали и остальные экипажи. А когда день был на исходе, приземлившийся воздушный разведчик доложил, что на железнодорожном узле Кайнари скопилось восемь вражеских эшелонов, следующих к линии фронта с различной боевой техникой.

Экипажи полка еще не вернулись с боевого задания. На аэродроме находилось только четыре самолета, предназначенных для разведывательных полетов. Им-то и была поставлена боевая задача – взять предельное количество бомб и нанести удар по железнодорожной станции Кайнари. Группу возглавил прославленный мастер бомбовых ударов командир звена Евгений Мясников, впоследствии ставший Героем Советского Союза. В полк он прибыл в 1942 году из гражданского воздушного флота и быстро освоился. Невысокого роста, крепыш, веселый и общительный человек, он был мастером на "подначки", без которых летчики не обходились даже в самой сложной обстановке. Летать он любил до самозабвения. Отличная техника пилотирования и физическая закалка позволяли ему без особого напряжения делать по 2-3 боевых вылета в сутки. На любое сложное задание он шел с большим желанием и выполнял его творчески.

С Женей мы быстро сдружились и несколько десятков вылетов выполнили вместе. Наша дружба выдержала не только фронтовые годы, но и все последующие, до настоящего времени. Сейчас он полковник запаса, живет и работает в Москве.

Под стать ему был и его штурман Николай Визир, безупречно знавший штурманское дело. Он в любую погоду, днем и ночью, мог провести самолет точно по заданному маршруту, точно в заданное время поразить, цель или выполнить воздушное фотографирование, вывести самолет на аэродром посадки. Летал он также много и охотно. Командование знало: если на борту самолета Николай Визир, – любое задание будет отлично выполнено.

Стрелком-радистом в экипаже Мясникова был Федя Гурьев – высокого роста, худощавый и немногословный. Его руки, с детских лет привыкшие к нелегкому крестьянскому труду, всегда находили какую-нибудь работу: то поможет заправить горючим самолет, оружейникам – заправить лентами пулемет, подвесить бомбы. В бою он был расторопным радистом и метким стрелком. Самолет противника он, как правило, замечал раньше других, и не один вражеский летчик напоролся на его прицельный огонь. Ребята по этому поводу шутили: "Федя, это тебе твой рост позволяет так далеко увидеть врага, – и тут же добавляли: – Но учти, что и твою голову противник замечает прежде, чем увидит самолет. Было бы лучше, если бы ты ее покрасил под цвет неба". Федя не обижался: он знал, что любая шутка лучше, чем что-либо другое, снимает нервное напряжение боя. Таких балагуров в полку знали все, и летчики, возвратившись с задания в возбужденном, а иногда подавленном настроении, всегда собирались вокруг них. Смотришь, через минуту-другую в таком кружке уже слышится хохот.

Стрелком летал Сеня Семыкин, среднего роста, блондин с сержантскими погонами на плечах. Его обязанность – защитить от огня истребителей нижнюю заднюю полусферу – излюбленное направление атаки немецких летчиков. Делал он это мастерски.

Группа взлетела, когда солнце закатилось, оставив на краю земли малиновую заплату. Наши летчики любили выполнять задания в сумерках, когда земля при полете с востока на запад еще просматривалась, а самолет с земли было трудно увидеть. Зенитчики в таких случаях ведут огонь, ориентируясь только по звуку моторов. Маловероятной была и атака истребителей противника, так как без нацеленных зенитных прожекторов обнаружить самолет в воздухе в такое время очень трудно.