Текст книги "Полигон"

Автор книги: Григорий Быстрицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Господин Грин говорит и вам – Массаак алля билькейр! – Сабина подкорректировала неверный ответ Боба.

– Я подполковник Сахим Рабах. Я удостоен чести сегодня сопровождать Вас, переводить и оказывать помощь.

– Спасибо, но госпожа Сабина прекрасно справляется с переводом.

– Госпожа Сафват Сами Паша Мардам Бей, высокочтимая супруга хозяина дома, приглашает госпожу Сабину к себе в свой меджлис. Там уже собрались жёны гостей, и они будут рады Вашему приходу.

– Спасибо. Сами – это имя означает «Поддерживающая разговор»?

– О, вы разбираетесь в сирийских именах! Но только кроме имени Самира – «собеседница», есть ещё Самия – «высокозначимая, значительная».

– Я уверена, что госпоже подходят все эти имена.

− Любят уж они цветасто болтать, – тихо сказала Бобу Сабина и пошла за молчаливой служанкой, плавно поводя бедрами. Все окружающие и Боб более других проводили её безнадёжными взглядами. Затем Боб со своим спутником прошёл в сад, где собрались мужчины во фраках и смокингах.

Его представили генералу Хусни аль-Заиму, начальнику Генерального штаба. Большинство здесь общалось на английском и французском, Роберту не составило труда свободно говорить по своей коммерческой теме, куда сквозь вязь восточного словоблудия непременно проникала политика.

Примечательным оказался финал беседы с генералом:

– …Не обращайте внимания, мой друг, мы мирный народ, – вальяжно вёл генерал. – Сирийцы в основном хорошие купцы. А о войне любят поговорить те, кто её не нюхал, всякие журналисты. Ну и политики, им нужно обратить на себя внимание.

– Я потому заинтересовался, что наши грузовики хорошо себя показали. Война или мир, это дело правительств, моё – продавать машины.

Генерал рассмеялся:

– Должен вас разочаровать, мой друг. Войны, как вы, американцы, её понимаете, не будет. Мы просто защитим братьев в Палестине. А евреи… Разве имеет значение, сколько их мы сбросим в море? Я лично не хотел бы этой войны! Это будет не война, просто бойня, примерно, как монгольские погромы или крестовые походы.

Потом, помолчав, добавил:

– Мистер Грин, пусть другие страны занимаются проблемами евреев и берут их к себе. Арабы никогда не согласятся принять в Палестине даже одного еврея. Даже один – это слишком много. Вспомните слова Бевина.

– Это какие?

– Он сказал, что американцы потому требуют пустить их в Палестину, что не хотят много евреев в Нью-Йорке. Но Вы-то, мистер Грин, понимаете, что они не оставили нам выбора?

– Господин генерал, моё дело – грузовики. Я надеюсь быть вам полезным.

* * *

Вечером после приёма они отпустили машину и подошли к знакомому кафе.

– Назовём его «Под платаном», – предложила Сабина.

– Ну это уж совсем как-то по-парижски. Мало тебе богемного фурора, который ты учинила в этом целомудренном обществе?

− Не принимайте это близко к сердцу, шеф! Всё нормально.

Они заказали кофе, и Сабина стала рассказывать:

– Всё было очень красиво. Расставлены подносы с восхитительными сладостями и пирожными, перед которыми невозможно устоять. Искусно украшенные флаконы с ароматными жидкостями… Это настоящая «1001 ночь». Но и в таком месте женщины любят посплетничать.

– Что интересного рассказали?

– Они так разговорились, что про меня почти забыли. Одна дама была крайне недовольна, что президент держит своих военных маленькими гарнизонами, разбросанными по стране, но не в Дамаске. Как она жаловалась на ужас жизни на периферии… Ну и завидовала высшим офицерам. Они-то как раз в столице.

– Это, в общем-то, понятно. Командование под контролем, а войска убраны подальше. Видимо, боятся переворотов.

– Как я поняла, они больше всего боятся короля Трансиордании. Он, они так считают все, хочет захватить их страну, включить в состав Великой Сирии и быть её королём. Собственно дело не в евреях, а в том, чтобы сорвать план Абдаллы.

– Да у вас там просто заседание генштаба.

– Нет, это просто сплетни. Как мне кажется, они так хотели показать значимость своих мужчин, а значит, и свою.

– Возможно. Только мне показалось, что со мной были как-то слишком откровенны. Впрочем, это, возможно, мнительность…

− Что ты зарядил «возможно, возможно…»? Такой здоровенный красавец во фраке, ты же не должен сомневаться.

И опять она застала врасплох Роберта. Не зная как реагировать, он смущённо предложил:

− Может, прогуляемся? Можно не напрямую в отель, – он кивнул в сторону переулка.

− Ты уверен? – она проследила взглядом направление.

− А чего? – не понял он.

− Да ладно, давай прогуляемся.

Официант глядел им вслед, пока не уронил чашку с подноса.

Они миновали пару пересечений с совсем тёмными, узкими, безлюдными переулками. В следующем как из-под земли выросли трое. Их морды − а у одного в опущенной руке блеснул нож − даже не предполагали предварительные переговоры. Боб мгновенно вспомнил: «Ты уверен?», безошибочно определил лидера, нанёс ему короткий удар в переносицу и по инерции вместе с рухнувшим оказался в неосвещённой зоне. При этом он контролировал того с ножом, и уже нога Боба пошла в направлении ножа и уже достала цель, но в этот момент третий из темноты успел нанести удар чем-то тяжёлым.

На секунду Боб вырубился, вернувшись, он сразу оценил изменения, на которые ушло явно больше секунды. Сабина успела скинуть туфли и привести незамеченным способом ударившего Боба третьего в состояние лежащего на спине, хрипящего и испускающего ритмические порции крови с пузырями из глотки. Теперь она заканчивала того, кто был с ножом.

Перехватив его руку своей левой, она каким-то круговым движением развернула корпус бандита и почти неуловимо нанесла ему удар по горлу тыльной стороной правой руки. При этом она быстро отпрянула в сторону, чтобы кровь не запачкала ей платье.

Изготовившийся было, Боб понял, что всё кончено. Лидер, принявший удар первым, лежал неподвижно, два других потихоньку затихали.

− Ты специалист по снесению кадыков?

− О, Бобби, что кадыки, главное, платье красивое не запачкать, – она надела туфли и пошла вперёд, даже не запыхавшись и покачивая шляпой, которая, как оказалось, крепко сидела на этой буйно-непредсказуемой голове.

В номере Боба она осматривала его рану. Боб сидел на стуле с обнажённым торсом:

− Дурацкая история. Их же послали, чтобы нас проверить, насколько мы похожи на коммивояжеров. А мы так легко раскрылись…

− Да, шеф, тут ты не доработал. Надо было дать себя избить и подождать пока все трое меня изнасилуют – тогда было бы всё в порядке.

− Ты их хоть не убила? Кровищи там больно много…

− Ты о своём думай. От такого удара и слон не выживает. А я всё аккуратно делаю, через неделю очухаются. В оперном театре петь не будут, но так вполне поживут. Чего ты в сомнениях опять? Нормальная реакция нормальных американцев…

− Нормальная… Нормальный бизнесмен денег бы дал, а не боевые приёмчики демонстрировал, – Боб надел майку.

− Ну чего же ты не дал? Национальный бюджет экономил? Да пусть их наниматели думают что хотят! Скорее всего, они сделают вид, что ничего и не знают.

Помолчали. Вышли на балкон, закуривая Роберт спросил:

− Скажи, Сабина, что такое саканкур?

− Запомнил. Внимательный какой. Это растёртая в порошок сухая ящерица. Здесь считают, что сильно помогает мужчинам, сомневающимся вроде тебя, поддерживать тонус.

* * *

Они выполнили задание, возможно, поспособствовали решению Трумэна поддержать создание Израиля. Потом они выполняли ещё много разных поручений вместе, и Роберт всегда был старшим в группе.

За двадцать пять лет его так и не оставило ощущение, что им, здоровенным, лохматым, боевым псом легко виляет длинный, красивый хвост.

Когда их двадцатилетняя дочь забралась в постель к матери, пожаловалась на рискованные увлечения своего жениха и спросила:

− А вы как познакомились? Расскажи, как это было?

− Да ничего особенного, – небрежно ответила Сабина, – познакомились в университетской библиотеке. Твой отец шёл между рядами и все не мог оторваться от новой книги. По пути он своротил стол, с которого слетели мои книги и конспект, стал извиняться, нагнулся собирать, сломал мой стул, но меня подхватил довольно ловко… – вспоминая, она задумчиво добавила, – потом полгода таскался за мной с цветами… В общем, всё как у всех.

Октябрь 2017

Лёгкий поворот головы

Аэростат жизни Фёдора Ивановича постепенно начал терять высоту. Чтобы замедлить падение, Фёдор, как опытный аэронавт, стал скидывать балласт.

Первой жертвой явилась простата.

Проблемы с ней начались после шестидесяти. О методике её контроля он узнал случайно от старшего товарища, своего бывшего руководителя Якова Лазаревича.

Они гуляли зимним вечером на Вернадского в парке, когда Фёдор очередной раз проведывал старика.

− Федя, а ты ПСА проверяешь? – Яков поддел пушистый снег на дорожке.

− Что такое ПСА, Яков Лазаревич?

− Это онкомаркер, контролирует состояние предстательной железы. Неужели Маша тебя ещё не заставила сдать анализы?

− Чего мне анализы сдавать, у меня проблем нет, – беспечно заявил Фёдор.

− Проблемы есть у всех, в твоём возрасте исключения бывают только по счастливой случайности. На дворе давно новое тысячелетие, – Яков ткнул тростью в направление яркой вывески «2005» на бывшем Дворце пионеров, – а ты такой тёмный. Маша − отличный врач, простой анализ крови она тебе давно обязана сделать.

Дома Фёдор не сразу вспомнил. А когда вспомнил и спросил у жены, та мгновенно завелась:

− Конечно! Как же я, дура, сама не сообразила? Спасибо Якову! А ты ещё сомневаешься? Завтра же приедешь ко мне! Думать он будет… Небось, Васька бы заикнулся, сразу бы прибежал. А Якову Лазаревичу мы не доверяем.

− Причём тут это? – опешил Фёдор.

− Притом! – Мария уже села на привычного конька.

* * *

Мария Петровна, в девичестве Петрова, была женщиной крупной, красивой и энергичной. Они познакомились, когда Фёдор уже работал в Институте мировой экономики и международных отношений АН. Фёдору было за тридцать пять, а Маша только окончила Первый медицинский и начала работать.

Фёдор всё свободное от работы время посвящал больному отцу, с которым с шести лет остался после смерти матери. Они встретились на приёме у высокой рыжеволосой, строгой докторицы, которая усадила больного и тут же выгнала Фёдора в коридор:

− А вы чего тут топчитесь? Весь кабинет заняли. − Она посмотрела сначала на его огромные кисти в веснушках, потом на почти двухметровую, мощную фигуру, потом на смуглое лицо с чёрной волнистой причёской и синими глазами.

Голова Фёдора была мамина, всё остальное досталось от отца. Вместе с Машей они сразу и безоговорочно составили пару на загляденье и жили счастливо.

Она выросла среди потомственных московских врачей, была всесторонне развита и за словом в карман не лезла. Явного лидера в их семье не было, хотя Фёдор в большинстве случаев предпочитал с женой не спорить и при разногласиях соглашаться.

Мать свою, болезненную, тихую женщину он помнил плохо. Перед смертью она произнесла загадочные слова:

− Когда исполнится тебе пятнадцать, попроси отца рассказать историю нашего знакомства.

Он стал приставать к отцу с вопросами задолго до пятнадцати. Они жили вдвоём, были очень близки, и постепенно в детской голове Фёдора отпечаталось кое-что из удивительной истории, которую надлежало хранить в тайне.

Отец перед войной работал вольнонаёмным водителем в северном лагере. В зоне он встретил заключённую с крайней степенью истощения и тайно, с большим риском вывез её в апреле 1941. Им удалось удачно скрыться, он женился, и мать в суматохе начала войны получила не только новую фамилию, но и поддельное имя. Федя родился в 1942 в Москве, где с матерью они проживали в отцовой коммуналке, пока тот был на фронте.

Федя, как и просил отец, держал язык на замке и впервые доверился только Маше, когда отца уже не стало.

− А как её раньше звали? Откуда она? – спросила поражённая Маша.

− Не знаю, – виноватым шёпотом ответил Фёдор, – вроде бы, из Ленинграда…

− Балда ты, Федя! Про родную мать ничего не знаешь. Чего же ты не спросил, когда взрослым стал?

− Я спрашивал! Отец боялся за меня очень. Время, знаешь, какое было? Опасался, что проболтаюсь. Потом, при Хрущеве, он меня в спецшколу устроил с языками, потом в МГУ поступил, потом на работу в Институт наш приняли. Знаешь, какие анкеты везде? Отец однажды так и сказал мне, если, мол, будешь всё знать, в анкетах обязательно напортачишь, позже расскажу. Он ведь сам у меня не очень грамотный, моими успехами дорожил, гордился. Всю жизнь на меня положил, горбатился на нескольких работах. Так и не женился второй раз… Сам-то он совершенно бесстрашным был, а за меня все время переживал.

− Ну а после? Когда ты уже старшим научным сотрудником стал?

− Что после, Маша? Потом пошли командировки, опять эти анкеты. Тебе легко рассуждать, всё у тебя с происхождением ясно… С нашей свадьбы я настаивать серьёзно стал, и он пообещал. Но не успел.

− Ты бы мне раньше всё рассказал, уж мне-то он полностью доверял.

− Да надо было… – совсем расстроился Фёдор.

− Совсем ничего не помнишь?

− Очень мало. Мама вообще замкнутой была. Один раз я забежал в комнату, а она вполголоса поёт по нотам. Я ещё удивился. Ладно бы слова были напечатаны, а там только непонятные мне тогда значки были.

* * *

Фёдор Иванович с детства знал, что в СССР дружба народов. Он не относился с подозрением, неприязнью или неприятием к людям других национальностей, но как-то естественно считал само собой разумеющимся главенство титульной нации. Так он был воспитан отцом. На простом примере какой-нибудь нелогичной будущей женитьбы сына тот бы сказал:

− Сынок, это твой выбор, спорить не стану. Но неужели ты не мог найти себе русскую девушку?

Здесь не было никакого квасного патриотизма, родители, его новая семья − все были русскими, друзья и товарищи подобрались такими же. Если и заходили иногда разговоры об инородцах, оскорбительные анекдоты про евреев или узбеков, он их не поддерживал и юмора такого не понимал. Конечно, он не мог не видеть актёров, юмористов, музыкантов, учёных с нерусскими именами, но относился к ним только как к талантам, независимо от имён или внешности.

С женой впрямую это не обсуждалось, но чуткая Маша уловила тенденцию во взглядах мужа и не упускала случая подтрунить над Федей за его «чрезмерно патриотические» настроения.

Как-то при случае она вдруг спросила:

− Интересно, почему полукровки становятся либо ярыми сионистами, либо слишком уж русскими?

− Кого ты имеешь в виду? – не понял Фёдор.

− Тебя, кого же ещё?

− А я тут причём?

− А ты в зеркало посмотри! Ты ведь маму свою совсем не знаешь…

− Я русский!

Позже, когда они смотрели фильм Балабанова «Жмурки», и там чернокожий бандит девяностых всякий раз, когда подельники называли его эфиопом, кричал: «Я русский!», Маша припомнила Фёдору. Эти два отчаянно убедительных слова стали для неё паролем, когда она хотела доказать мужу несостоятельность его «шовинизма».

В ординаторской подруга спросила Машу:

− Чего ты всё время цепляешься к своему Фёдору Ивановичу?

Маша стояла у зеркала и чистила свои белые, ровные зубы ниткой.

− К Феде? Как я к нему цепляюсь?

− У меня язык не поворачивается такого представительного мужчину Федей называть. Последний раз за столом, например, ты не дала ему рта раскрыть, упрекала, что он русских ставит выше других народов…

− Федя тут, в общем-то, не определяет. А тебе самой разве не обидно за Цинкера, который только и может быть нашим главным, а поставили тупицу Селиверстова? Разговор ведь про это был? Федя просто влез невпопад. Тоже мне знаток истории: «В российской медицине столько знаменитых русских имен…»

− Ну, дорогая, ты забыла, чей зять Селиверстов?

− Зять, сват, брат… Это весомо, но тут главное − пятый пункт.

– Господи, Маша! Ну что тебе этот пятый пункт? Ты русская, как и все твои предки, чего ты беспокоишься за людей с пятым пунктом? Твоя здесь какая беда?

Маша посмотрела на отражение подруги, потом на себя, машинально отметила «очень даже ничего», потом лицо её стало серьёзным и даже жёстким:

− Все мои медицинские предки были русскими врачами. Прадед служил полковым врачом, со стороны матери дед был академиком, родители − профессора. И никогда, ни один из них, слышишь, никогда не смотрели сначала на национальность коллеги, а потом уже на талант медика. И уж точно для убедительности не орали «я русский!».

* * *

С первых дней работы в Институте мировой экономики завлаб Яков Лазаревич обратил на Фёдора внимание. Сочетание колоритной внешности мощного спортсмена с неожиданно серьёзным подходом к порученной работе вызывало любопытство. Фёдору внимание начальника казалось неудобным, он не хотел выделяться. Тем не менее, через несколько лет шеф стал научным руководителем диссертационной работы здоровенного, спокойного, работоспособного и скромного парня.

Когда появилась Маша, она довольно быстро познакомилась с Яковом и стала для него главным консультантом по медицинским проблемам, таким домашним врачом. В отличие от мужа, который стеснялся обсуждать с шефом личное, Маша нашла в общении с Яковом доверительный тон.

− Если бы не я, Феденька, ты бы никогда не узнал, какой на самом деле человек Яков Лазаревич.

− Какой он человек? И без тебя знаю: один из крупнейших в СССР учёных-африканистов, опубликовал более десятка книг и почти пятьсот статей…

− Чего ты бубнишь так официально и скучно? Я говорю про его судьбу, а ты книги, статьи…

− Маш, ну кто он и кто я? Что я буду в его личную жизнь лезть?

− Вот не хватает тебе душевности. Узнать, понять человека, принять участие. Неинтересно? Хотя да, чего нам всякие лазаревичи? «Я русский».

− Манюня, я тебя не луплю, поскольку уверен, ты шутишь.

− Ты меня не лупишь, потому что из врачей иногда получаются писатели. А здесь такое написать можно… Рядом интереснейшие жизни: и матери с отцом и Якова, а ты умудряешься от всего отгородиться…

Весь вечер Маша рассказывала мужу об удивительной судьбе его начальника.

* * *

В конце июня 1941 Минск, где двенадцатилетний Яша жил с родителями, был захвачен немцами. Еврейскому населению было приказано зарегистрироваться и надеть жёлтые нашивки на грудь и спину. Они были обязаны переехать в гетто и не появляться на центральных улицах. Им запретили даже здороваться с не евреями.

Осенью в гетто стали распространяться инфекции, а вслед за ними – чесотка и педикулёз. Люди умирали от голода и болезней ежедневно. Всё это время бывшая няня Яши, Мария, ежедневно тайком пробиралась в гетто и приносила еду. Однажды увидевший Марию немецкий офицер спросил:

– Ты еврейка?

– Да, – ответила Мария.

Тут Маша остановила свой рассказ и посмотрела на мужа:

− Представляешь?! Простая русская женщина, – она глянула на листок, – Мария Петровна Харецкая, заявляет фашисту, что она еврейка. Это тебе не талдычить «Я русский!». Притом совершенно безопасно…

− Матильда, – поморщился Фёдор, – можно без этой твоей лапши хоть сейчас обойтись?

− Можно, – согласилась Маша, внимательно глядя на мужа, и продолжила.

Офицер проверил документы няни и выгнал её из гетто.

Через знакомых удалось изготовить фальшивое свидетельство о рождении и вписать Яшу в паспорт няни. Так он стал Яковом Харецким, родившимся в городе Чаусы Могилёвской области.

Мать провожала Яшу, осознавая, что вряд ли когда-нибудь увидит его:

– Если выживешь, поезжай в Москву и найди там друга отца, профессора Этингера, – сказала она ему. – Прощай и не поминай лихом.

Мальчику удалось пробраться в Москву и найти знаменитого профессора медицины. Этингеры очень тепло встретили юного Яшу, поселили у себя вместе с Марией Петровной, которая всё это время оставалась с Яковом. А в 1947 году, когда стало ясно, что родители погибли, Яков Этингер усыновил его. В семье стало два Якова Этингера.

Этингер-старший был беспартийным, свободомыслящим и довольно несдержанным на язык, особенно по меркам того времени. Он не боялся высказывать своё мнение, слушал «вражеские голоса» и пересказывал знакомым содержание радиопередач. Дома горячо обсуждались международное положение, внутренняя жизнь страны и особенно еврейский вопрос – рост антисемитизма в СССР.

В 1950 молодого студента МГУ Якова арестовали прямо на улице и по стандартному обвинению в антисоветской пропаганде заключили в Лефортово. Через полгода жестоких допросов вынесли приговор: 10 лет лагерей особого режима.

Якова повезли по этапу в «столыпинском» вагоне на Колыму. Но не успел он в августе 1951-го прибыть в Береговой исправительно-трудовой лагерь, как было получено указание этапировать его обратно – на доследование.

На первом же допросе в Москве ему сообщили, что его отец вместе с профессорами Виноградовым, Вовси, Гель-штейном и другими «занимался вредительским лечением многих выдающихся советских деятелей».

– Многие из профессоров бывали у вас дома, а отец с вами был в доверительных отношениях, – сказал следователь. – Поэтому вы не могли не знать о фактах вредительского лечения. Рассказывайте!

Рассказывать Якову было нечего. Шесть месяцев продолжались изнурительные допросы, которые вели посменно несколько следователей. Расспрашивали о конкретных врачах. Было похоже, что готовится какое-то большое дело, а врачи, возможно, уже арестованы. Несмотря на все избиения, Яков обвинения категорически отвергал и так ничего и не подписал. В марте 1952 года его отправили обратно в лагерь, на этот раз в Кировскую область – «Вятлаг», лагерный пункт «Березовка».