Текст книги "Полигон"

Автор книги: Григорий Быстрицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Григорий Быстрицкий
Полигон

© Г. Быстрицкий, 2020

© Интернациональный Союз писателей, 2020

Родился в 1946 в семье геологов. С 1968 по 2006 проводил сейсмические исследования в арктических районах Тюменской области в качестве от оператора до генерального директора геофизической компании. Заслуженный геолог РФ.

С 2014 публикуюсь в сетевых русскоязычных изданиях, где стал победителем конкурса 2018 «Автор года» журнала «Семь искусств».

Лауреат второй степени в номинации «Проза» на Международном конкурсе «Новый Сказ» памяти П.Бажова.

Первая книга «Полярные байки» издана в 2019.

Сладостное человеколюбие. Несколько мыслей о книге Григория Быстрицкого

Творчество Григория Быстрицкого, несомненно, станет откровением для тех, кто познакомится с ним впервые. Этот писатель, в отличие от многих нынешних псевдозвёзд, относится к литературе не как к попытке угодить читательской или же идеологической конъюнктуре, а как важнейшему, формирующему личность акту. И в этом отношении, вернее, даже, в искренности этого отношения, добивается и признания у читателей, и авторитета у профессионалов.

Видно, что Быстрицкий из тех людей, что не терпят дилетантизма во всём, за что берутся.

В этой книге нас ждёт встреча с прозой и драматургией Быстрицкого. В прозе этого автора приятно удивляет то, что она написана исключительно умелой рукой. Что я под этим подразумеваю? Очень простую и в то же время сложнейшую субстанцию: Быстрицкий пишет именно то, что хочет написать. Многие писатели начинают с одним замыслом, а потом идут на поводу у формы. Но потому и употребляет выражение «владеть формой», потому что владение не терпит никаких уступок. Быстрицкий формой владеет безупречно. Он чувствует соразмерность всех элементов художественного текста, причём чувствует их не в силу большого писательского опыта, а благодаря интуиции, индивидуального чутья, построенного как на вкусе, так и на гармоничном расчёте. Ведь хорошо известно, что для прозы мало иррационального: бессмертное солнце ума для прозаика – как батарея для любого электроприбора.

Писателю удаются и совсем небольшие по объёму рассказы, почти метафизические всхлипы, и вещи более крупные по форме. Это тоже не так уж часто встречается.

Есть мастера короткого жанра, проваливающиеся в повестях и романах, а есть, напротив, блистательные авторы эпопей, не способные создать лаконичную форму. У каждого свои отношения со временем. Быстрицкий встраивается в любое по протяжённости время, запечатлевая его в самых необходимых для понимания сути произведения отрезках.

Быстрицкого я бы отнёс к писателям-гуманистам. Пусть никого не отпугивает излишний пафос этого словосочетания. Понимание человека, авторское отношение к нему – важнейший вопрос сегодняшней словесности. Нередко встречается почти пренебрежение к личности, особенно в постмодернистских текстах, использование образа в качестве расходного материала для стилистических игр. Быстрицкий привит от этого вируса природным отталкиванием всего неестественного. Для него человек – это повод для восторженного исследования, он всё время находится в сладостном поиске мотивировок, следует за своими героями, тщательно предугадывая то, как они вели себя, существуй они наяву. Для этого предугадывания он самым основательным образом изучает весь событийный и предметный ландшафт тех реалий, на фоне которых происходит действие его рассказов и повестей. Отсюда объёмный детальный язык, отсюда достоверность: «Как это можно не заметить… Грандиозный собор в пятидесяти шагах от наших окон, в котором может разместиться тридцать тысяч человек, нависал над моей кроватью, подсвеченный ровно и сильно. Благодаря таким панорамным окнам, высота нашего второго этажа казалась карликовой по сравнению со стометровой мощью, устремлённой в чёрное небо. Укладываясь спать, я чувствовал, что лежу под стеной храма проповедей Савонаролы и так же не защищен от итальянских интриг, как и братья Медичи».

Или:

«Ещё только светало, когда раздался пронзительный крик муэдзина, призывающего правоверных к первой молитве. За ближним минаретом к призыву подключился второй, третий. Боб вышел на балкон, хмуро поглядел на просыпающийся город:

– Сомнительное удовольствие, – подумал Боб, – примерно как в казарме команда «Подъём!»

Быстрицкий – настоящий, я бы сказал, корневой реалист. Ему не нужно никаких дополнительных эффектов, чтобы добиться максимального художественного напряжения. Его герои, главные и второстепенные, даже если не сильно симпатичны, вызывают чувство острого сопереживания, в конце текстов с ними не хочется расставаться, они оставляют след и повод для многих размышлений. Быстрицкий умеет найти неожиданные ходы, он способен оплести фабулу такими ответвлениями, что облик цельного смыслового древа впечатляет разнообразием. Показательна в этом смысле повесть «Лёгкий поворот головы». Здесь вполне обычное семейное повествование переходит в историческую драму, где переосмысляются многие факты нашей истории, где показывается необходимость принимать правду такой, какая она есть, где воздаётся дань подвигу не шумному, но стоическому и беспримерному. Читая страницы о гонениях на евреев, о том, как безжалостно в двадцатом веке люди изничтожали людей, трудно удержаться и от горьких слёз, и от жгучей ненависти к палачам. Здесь Быстрицкому, безусловно, не чужд и моральный пафос: такое никогда не должно повториться, и те, кто ностальгирует по СССР, не могут не понимать, что они тем самым ностальгируют по временам массовых репрессий, когда жизнь человека не ставилась ни во что. А это по меньшей мере аморально, а по большому счёту является подлостью.

Драматургия Быстрицкого также отмечена явной авторской самобытностью, и я очень хочу, чтобы на неё поскорее обратили внимание театральные режиссёры. Слишком уж иногда тоскливыми выглядят спектакли, поставленные по современным пьесам…

Максим Замшев

Иная ментальность

Заранее установили дресс-код: визит главного начальника хоть и деловой, но «встреча без галстуков».

Нещадное солнце безжалостно торчало в зените, стоял полный штиль, дуновение прошло от подрулившего небольшого служебного самолёта корпорации, но оно только прибавило жару.

На лётном поле выстроились встречающие. Ближе всех в лёгких брюках, рубашке и белой, легкомысленной курточке стоял директор местного филиала. Далее по рангу нагловатый, молодой менеджмент в летних джинсах, но сразу за директором − человек-костюм.

Приглашённый чиновник администрации города, за всю свою долгую партийно-бюрократическую жизнь привыкший к церемониалам, просто не в силах был потакать моде. Дорогой чёрный костюм, застёгнутый на все пуговицы − так было положено.

Главный одет просто, от «HUGO BOSS». Выпрыгнув по откидному трапу, он помог спуститься тучному, краснолицему старику в белой ковбойской шляпе. Было известно, что старик входит в совет директоров огромной компании, которая ради общего нефтяного бизнеса пообещала построить в городе консерваторию.

Старик дело знал. Он небрежно приобнял местного директора, махнул менеджменту и сосредоточился на органе власти. Линия поведения в такие моменты была давно отработана и заключалась сначала в некотором напоре с целью сбить чиновника с толку, затем как бы понимании его проблем, переходящем в простецки-доверительную форму дальнейших отношений.

− Когда садились, я увидел сплошные свалки мусора вокруг города, − недовольно пробурчал он.

Главный перевёл. Человек-костюм засмущался и начал оправдываться перед именитым иностранцем:

− Мусор − это самая большая проблема города. Захлёбываемся, такие деньги тратим…

− Тратите? − удивился старик. − В Израиле, например, на нём зарабатывают.

«Понятное дело…», − ухмыльнулся про себя «костюм». Про свалки он знал всё. За долгие годы он научился по виду конвертов определять их ценность. Конверты приносят за разрешение сваливать, потом за порчу природы… Федералы обещают много денег на новую программу по очистке… Всё здесь понятно и давно уже поделено.

− А как там зарабатывают? − осторожно спросил «костюм».

− Строят заводы, которые сами разделяют мусор, перерабатывают и выпускают нужные вещи, − интриговал старик.

«Зачем так сложно и долго?», − подумал «костюм», но сделал вид, что ему интересно.

Старик доверительно взял его за локоть:

− Доложите наверх?

− Да я им всё время толкую, только кто заслуженного ветерана слушает? «Какой мусор?» − кричат, − «ты про музыку думай!»

Ещё наверху было зловеще добавлено: «Не дай Бог тебе на консерваторию проворонить строительный тендер…». Но об этом наказе начальства «костюм» промолчал.

Апрель 2017

Фантазия на тему матча

Потерпев фиаско на литературно-футбольном поле нашего немецкого портала, мы с Тимкой поехали в дикую страну, где демократией и не пахнет. Зато там по-русски говорят и нас поймут.

А то больно привередливые на Портале собрались, мою маленькую, прелестную штучку оценить не захотели. Пара-тройка хамов помародёрствовала, остальные комменты нам с Тимкой самим писать пришлось. А там ведь старики такие вредные и дотошные, обязательно посчитают процент автокомментов и язвить начнут, что Лёвочку нам всё равно не переплюнуть. У него, мол, только пятьдесят своих, а вы − бездари, в девяносто процентов уложиться не можете. Это как борьба Эллы с дочерью Вандербильда.

«Текст совершенно чудесный… − я забыл, сколько раз надо повторить «халва», чтобы сладко стало?», − ну что ещё могут придумать люди, лишённые тонкого поэтического чутья? Только такие вот грубости и чёрствое непонимание постующих.

Так вот, подались мы в страну поэта Пушкина. Повезли музыкально-поэтическую балладу по мотивам «Шит и шик» Герцмана (сравнение экономик Эстонии и Ванауту), музыка моя, слова Тимкины.

Площадку нам предоставили в музбаре с огромным экраном и небольшой сценой наискосок. Я сразу поинтересовалась: «Где у вас тут «Фациоли» стоит?» «Из итальянского только Кьянти, − отвечают, − а если вы о музыке, то вон там, в углу сцены, пианино «Красный Октябрь», тоже хорошее».

Ну что тут с них взять, темнота, да орут как оглашенные на телевизор. Но мы и не такое видали за свою трудную концертную деятельность.

Тут моё чуткое музыкальное ухо улавливает в орущей толпе: «Красная фурия!». Стараются стервецы вида не подать, но уважение скрыть не могут. Оно и понятно, пара мы колоритная, Тимка в белых штанах, а я в концертном красном. «Фурия» − это беззлобно и от недостатка культуры, так им мой сценический образ представляется. Вообще-то я не фурия никакая, а очень даже импозантна.

Начало баллады у меня анданте, до Тимкиного речитатива ещё далеко, а эти дикари татуированные уже орут: «Фурия красная, ты, что, топтаться на месте сюда приехала? Пасами всех убаюкать хочешь?». Это про мои-то пассажи, над которыми я юность загубила… Ладно, думаю, классическая музыка вам не даётся, сложно очень. Посмотрим, как вы к высокой поэзии отнесётесь.

Тимка только вышел, по залу дружный вздох пронёсся. Оно и понятно, Тимка такой классный, а его появление ещё оттенило кадр на экране, где двое перед воротами свалились, и мяч откуда-то выпрыгнул.

Тут у меня идёт длинная каденция, Тимка ждёт, готовится, в образ входит, отрешился от этих диких криков диких россиян, привычно попирающих демократию и толерантность. Потом вступает, высоким таким, чистым голосом ведёт свою партию. У меня прямо защемило, прямо как в старом фильме «…но трогать её не моги…». Тишина установилась полная, на экране даже футболисты носиться перестали, один только перед воротами молча, что-то колдует.

В балладе, в самом начале, у Тимки такие строчки гениальные есть: «Поклонись ты мрачно дубу…» − про эстонского бухгалтера. Как только он пропел это, зал обвалился. Что тут началось! «Красный Октябрь» мой как онемел от такого восторженного шума, я даже струны проверила, не порвались ли. И на все лады повторяют за Тимкой: «Дубу, дубу, дзюба, дзюба!». С дикцией у россиян, конечно, плохо, но ведь главное − эмоции неподдельные.

Воодушевились мы с Тимкой от такого приёма. Вроде, варвары, а как страстно принимают. Баллада у нас серьёзная, на два сорок в пяти частях, мы с Тимкой капитально к делу подходим. А слушатели благодарные очень, никуда не уходят, наоборот, к концу совсем неистовствовать стали, орать, топать и пивные кружки об столы разбивать. Что тут скажешь, не Мюнхенская, конечно, опера вся во фраках, но зато и эмоции помощнее будут.

А в конце довёл их Тимка до апофеоза. Ещё последний куплет не закончил, а они все на улицу кинулись. Уцепил Тимка одного громилу полуголого, «подожди, мол, я не кончил», но где там, громила весь в слезах с дикими воплями наружу вывалился. Невмоготу стало, видимо. Вот она, сила искусства, а мы с Тимкой, значит, талантливые проводники его в широкие, хоть и неразвитые массы.

Закончили мы, можно сказать, для себя, поскольку даже официанты убежали. Следом выходим, а там уже вся улица в слезах и ликовании. Передалось, видать, от наших слушателей. И орут: «Давайте, красная фурия, пожалуйте назад в свою Испанию!».

И почему в Испанию, мы же из Германии? Дикие люди…

Июль 2018

Будни Firenze

Внук переживал, что не успел в первый день увидеть скульптурный портрет Донателло. Целый следующий день был посвящен галерее Уффици, где среди изображений великих мастеров была и скульптура его любимого героя в полный рост.

Я не люблю калейдоскопа экскурсий и потому откосил от совместного похода, удачно оправдав свою невежественную лень целевым изучением Музея Ебраико.

Синагога оказалась сильно охраняемой: в соседнем доме в специальном стеклянном эркере дежурил еврейский солдат с автоматом, на пустынной улице стоял армейский джип с израильскими номерами, проход в узком металлическом коридоре заканчивался стеной с ячейками для сотовых телефонов и прочих гаджетов, которые надлежало сдать. После покупки билета необходимо было зайти в рентгеновскую кабину наподобие установок в аэропортах. Меня это несколько удивило, поскольку в московской главной синагоге подобных мер не существовало.

Управившись за полдня, я вернулся и стал поджидать внука в уличном кафе на соборной площади, под окнами нашего отеля. Большие зонты над столами уже опустили, огромная гора Санта Марии дель Фьоре заслонила солнце. Нескончаемой вереницей двигались туристы. Заметно выделялись из этого разнообразия японцы. В одной руке каждый из них держал палку для селфи, в другой зонтик. Прикрываясь от зноя, они даже не подозревали, сколько мучений доставляют более рослым соседям по толпе своими зонтичными спицами.

Выпив пару кружек пива, я стал разглядывать отель и вдруг обнаружил между вторым и третьим этажами мемориальную доску с барельефом какого-то старикана. Проявив чудеса находчивости в переводе с итальянского, я понял, что доска установлена в честь Донателло в 1884 году.

Подошедшая позже вместе с внуком девушка-гид подтвердила мои неясные подозрения: в доме действительно жил и творил великий флорентийский скульптор. На мой не совсем удачный вопрос «Когда?», она небрежно ответила: «Ну, лет шестьсот назад».

Содрогаясь от предчувствия крупного исторического открытия, я затребовал объяснений у персонала отеля.

Симпатичнейшая пожилая женщина с некоторой будничностью сообщила, что да, в этом доме жил и работал Донателло, кое-что, конечно, поменяли, но многое осталось. Например, межэтажные лестницы с высокими ступенями. Необычный шаг я и сам до этого заметил. Как и непривычную прохладу коридоров при этой дикой жаре и отсутствии кондиционеров.

− Кстати, в вашем номере была его мастерская. Разве вы не заметили четыре огромных окна? Рамы, правда, поменяли, но проёмы остались прежними…

Как это можно не заметить… Грандиозный собор в пятидесяти шагах от наших окон, в котором может разместиться тридцать тысяч человек, нависал над моей кроватью, подсвеченный ровно и сильно. Благодаря таким панорамным окнам, высота нашего второго этажа казалась карликовой по сравнению со стометровой мощью, устремлённой в чёрное небо. Укладываясь спать, я чувствовал, что лежу под стеной храма проповедей Савонаролы и так же не защищён от итальянских интриг, как и братья Медичи.

Заметил, конечно, но чтобы вот так скучно валяться на кровати, где раньше стоял мольберт самого… и этот сам творил бессмертное… а я тут со своими жалкими потребностями…

− А здесь он рисовал эскизы, − невинно добавила дама, указав на открытую дверь помещения для приёма breakfast.

Вот что значит не заточенный на культуру взгляд! Несколько дней я тут завтракал и ничего кроме тяжёлых серебряных столовых приборов не заметил. А стоило поднять голову и увидеть тончайшей работы лепной потолок, рисованные картины на стенах и в углу небольшой портрет знаменитого постояльца. Всего-то шесть веков назад вот здесь, где я сейчас поглощаю йогурт, он продумывал свои сюжеты.

Шестьсот лет… основоположник итальянского Ренессанса… и вот такой дуболом, как я, запросто к этому прикасается…

Август 2015

Саканкур

Да-а, это не просто рынок. Чего только здесь нет! Парча, чеканные кубки, старинные ятаганы, кипы тканей, горы свитеров… Туфли висят в связках, как лук. Шашлычники виртуозно нанизывают куски баранины на шампура, через секунду мясо уже источает неимоверный аромат, жир капает в угли, вызывая множество микровзрывов.

Ювелир колдует над пластиной металла, которая на глазах превращается в изящный серебряный браслет. Рядом немыслимые ряды пряностей, куда и привела его Сабина. Базары далёкого польского детства тоже притягивали Боба как магнитом, но такого аромата и разнообразия цветов там, конечно, не было.

Продавец что-то горячо тараторит Сабине, томно наклоняясь к её уху, словно выдаёт все любовные секреты Востока. В его тарабарской скороговорке округлых и протяжных звуков явственно различается единственное твёрдое слово «саканкур». Сабина смеётся, оглянувшись на Боба, и всё-таки покупает у любезного, понимающего толк в женщинах продавца маленький медальон.

– Сказал, обязательно принесёт удачу, – перевела девушка, – только я ещё не решила, кто из нас его будет носить.

Роберту уже надоело следовать за ней, хотя разглядывать сзади её стройную, высокую, сильную фигуру с литыми ягодицами было очень даже приятно. В этой толчее всякое может случиться, поэтому он предусмотрительно и крепко взял её под руку.

– Может, по очереди поносим, – продолжала она свою женскую партию, – а может, и вместе. Шнурок большой купим и соединимся.

* * *

Всю неделю с их знакомства ещё в Вашингтоне она подначивала Бориса Гринблата, которого в Штатах звали Робертом Грином, непростого мужика, бывшего копа из отдела по борьбе с мафией, рослого и крепкого армейского разведчика, награждённого за ранение медалью «Пурпурное сердце».

Их отправили на БВ в марте 1947.

Президента порядком бесили пустые обещания англичан по еврейскому вопросу, постоянный бубнёж Форрестола об арабской нефти. Трумен был уверен в недопустимости дальнейшего содержания евреев в концлагерях. Этому нет оправдания. Вернуть назад в их страны невозможно, никто не хочет их принять, да и некуда. Скорее всего, Палестине нет альтернативы.

Но и поддержка Штатами еврейского государства в Палестине, как и утверждал Маршалл, скорее всего, приведёт к необходимости ввязаться там в новую войну. Надо было срочно принимать решение. Нужна была достоверная, неотфильтрованная информация: действительно ли есть «арабское единство», на что способны их вооружённые силы, на что готовы евреи в Палестине.

В обход разведслужб была сформирована группа из двух человек под приемлемым прикрытием.

Роберту представили второго разведчика, который его чрезвычайно удивил. Куратор группы ожидал такой реакции и обстоятельно объяснил выбор. Сабина Адамс − не просто красивая женщина. Она доктор философии, знает шесть языков, обучена, контактна, имеет большой опыт работы в регионе и будет хороша применительно к особой арабской ментальности. Её задачей будет общение с жёнами высокопоставленных деятелей. Они своих женщин не замечают, те – просто деталь интерьера, потому при них говорят очень много лишнего, даже не понимая, что в комнате ещё кто-то есть. Если их женщин разговорить, многое можно узнать.

* * *

По дороге из Нью-Йорка до южного итальянского города Бари Сабина отсыпалась, будто только что вернулась с утомительного симпозиума, и в контакты со старшим особо не вступала. Роберт не беспокоил её, успокаивая себя в правильности выбора начальства. В Бари они вынужденно бездельничали пару дней, ожидая чартера на Кипр.

Сабина уже успела рассмотреть своего напарника. Этот здоровый парень, спокойный, уравновешенный, безусловно, опытный и много повидавший, по-видимому, впервые был на задании с партнёром-женщиной. Тем более, с особами вроде такой учёной дамы он вообще, скорее всего, дела никогда не имел и не ждал ничего хорошего от помощницы.

− Этот солдафон точно будет ещё и подозревать меня в несерьёзности, – решила девушка, – ладно, посмотрим…

Было жарко, но весенние листья платана надёжно прятали в тень столики маленького кафе в центре городка, наполненного замечательными памятниками архитектуры XII и XIII веков. Подошла официантка, по независимой манере более похожая на хозяйку заведения.

Боб обратился к ней, собрав все осколки итальянского:

– Добрый день, синьора. Принесите нам, пожалуйста, кофе. Только настоящий. Это возможно?

– Я думаю, гадать не стоит, просто нужно проверить. Если не понравится, я не включу его в счёт.

Сабина в отличие от спутника, которому долгое путешествие порядком поднадоело, хорошо отдохнула и теперь с явным удовольствием пила кофе, с интересом оглядываясь по сторонам. Ей явно не хотелось уходить:

– Когда мы нормально ели в последний раз?

– В Нью-Йорке. Я думаю, что ты права, пообедаем здесь.

– Ну и ты ещё раз полюбуешься на эту королеву кафе.

– Она тебе не понравилась? Что, ты думаешь, она сейчас делает?

– Любуется на тебя из-за занавески?

– Нет, она варит пасту.

– Ты так уверен?

– Если у итальянца радость или беда, или просто непонятный период в жизни, то он сразу принимается варить пасту. Когда прекратились бои, мы стояли в Тарвизио. Там у меня был приятель Доменик. Он по утрам рассуждал о возможности Третьей Мировой и от этих рассуждений немедленно расстраивался и убегал варить пасту. Это повторялось часто, но отказаться от блюда было невозможно.

Сабина прервала его:

– Всё, ты как хочешь, а я заказываю.

Подошла итальянка:

– Я могу предложить вам великолепную пасту. С пастой жизнь станет приятнее, жара мягче.

– Давай я закажу, – посмотрел на Сабину Боб, затем обратился к хозяйке. – Паста, это хорошо, только с трюфелями. И бутылочку «Barolo». А ещё оссобуко возможно?

– Для такой красивой синьоры – всё возможно!

Заказ тут же начал исполняться. На столе мгновенно появились сыр в оливковом масле, какие-то лепёшки, маслины…

– Роберт, а что такое оссобуко?

– Это тушёная телячья голень с мозговой косточкой, овощами и специями. Можно заказать ещё и ризотто с шафраном.

– Мне говорили, что ризотто − это просто рисовая каша.

– Рисовая каша в голове у того, кто это сказал. Ты сейчас оскорбила не только итальянскую кухню, но и всю Италию, да и меня заодно.

– Расслабься, не так энергично! Нужно входить в образ. Мы в Италии, встраивайся в среду. Итальянцы в ожидании пасты погружаются в «Dolce far niente». Важнейший специфический средиземноморский термин. «Сладкое ничегонеделание»! Это возможно только в Средиземноморье, просто место такое. Об этом ещё Плиний писал. Только он, если быть точным, писал о «радостном ничегонеделании», но традиция выбрала более правильный вариант. А ты и в Италии ведёшь себя как американец.

– В смысле? – опешил Боб.

– Американец скажет: «Don't worry! Be happy!». Разве не так? Но он не скажет: плюнь на дела, в праздности – прелесть, удели время «Dolce far niente». Дело, как часы, тикает у него в голове, в англо-саксонской культуре безделье – тяжкий грех.

На стол поставили большое блюдо с пастой.

– Вау! Это великолепно, – Боб пытался обратить на себя внимание итальянки. – От запаха трюфелей у всех в городе слюнки текут.

Та не обратила на него внимания, демонстративно обращаясь только к Сабине.

– Вот смотрите, синьора, Parmigiano-Reggiano, – официантка поставила на стол чашку с ароматным сыром. – Это не просто пармезан, это особый сыр. Приятного аппетита!

После обеда Роберт решил показать, что на работе расслабляться не стоит:

– Сабина, сейчас обсудим ещё раз дела по нашей миссии.

– Шеф, я вся внимание.

Она уселась как дисциплинированный школьник, преувеличенно внимательно уставившись на Роберта.

– Когда прилетим в Дамаск, там будет не до разговоров, кто знает, чьи уши нас будут слушать. Здесь вроде некому.

– У той итальянки очень симпатичные уши!

– Слушай, ты серьёзной бываешь?

– Уже слушаю.

– Позиция Госдепа, а точнее Джорджа Маршалла по Палестине… – далее Боб весомо и не очень кратко изложил все проблемы.

– А миссия наша в чём?

– Сейчас. Дело в том, что от президента требуют евреев поддержать. Так просто от этой проблемы не отмахнуться.

– И вот мы-то и разрешим эту проблему?

− Разрешим, не разрешим… Во всяком случае, попытаемся! – непонятно, на кого из них двоих больше разозлился Боб.

Но Сабина продолжала воспитательный процесс. Достала маленькое зеркальце, стала подкрашивать губы, непринуждённо закинула ногу на ногу, взяла сигарету из его пачки, выдержала паузу, пока он сидел как истукан и молодой итальянец не подбежал со спичками. Не забывая о взглядах окружающих, кокетливо поглядывала по сторонам и строила глазки местным донжуанам.

Наконец она почувствовала, что он начал закипать. Внешне это почти не было заметно, но она аккуратно притормозила у черты. Уложила дамские причиндалы в сумочку, захлопнула замочек и тут же сразу захлопнулась легкомысленная манера:

– Дело в том, что я абсолютно в теме по Палестине и по палестинским проблемам президента, – моментально сменился тон, появились твёрдые, даже жёсткие нотки. – Я помню, пока ты разговариваешь с важными арабами, я должна сплетничать с их жёнами и добывать информацию.

* * *

Ещё только светало, когда раздался пронзительный крик муэдзина, призывающего правоверных к первой молитве. За ближним минаретом к призыву подключился второй, третий. Боб вышел на балкон, хмуро поглядел на просыпающийся город:

− Сомнительное удовольствие, – подумал Боб, – примерно как в казарме команда «Подъём!»

На соседнем балконе она появилась в белой рубашке, едва прикрывающей трусики. Без особого любопытства оглядела просыпающийся Дамаск, своему полуобнаженному виду значения, похоже, не придавая. Жары ещё не было, солнце только чуть выглянуло из-за горизонта. Приятный ветерок нёс утреннюю прохладу.

– Привет, – помахал Боб, стараясь не глядеть на своего помощника. – Как нам вчера гордо заявили, этот город − чудесный изумруд, окаймлённый жёлтым песком.

− Чудесный, – согласилась Сабина и сладко, грациозно потянулась, – даже грешно в таком месте одной спать.

Неожиданно для самого себя Пурпурное сердце на мгновение потеряло контроль. Боб потянулся к невысокому барьеру между балконами с явными намерениями миновать его.

− Полегче, ковбой, с тонким юмором неважно? – зрачки её в момент этого ледяного душа на мгновение сузились.

* * *

Красивая пара американцев в высшем обществе Дамаска была немедленно замечена.

В змеином клубке многих разведок англичанам по мере сил мешали французы, еврейская «Шай», русские, арабские разведки и контрразведка… У всех убедительные прикрытия, надёжные легенды, к которым добавилась и американская. Легенда о сотрудниках Studebaker Corporation, которая после прекращения поставок по Ленд-Лизу вполне естественно ищет новые рынки, убедительно выглядела только в Ленгли.

Журналист газеты «The Times of London» и одновременно подполковник SIS, старый опытный лис Уолтер Стирлинг, даже побежал к премьер-министру Джамиль Мардам-Бею.

– Если они не из OSS или FBI, то откуда? Кто их послал? – премьер перестал протирать свои очки.

– Возможно, администрация Трумэна решила действовать в обход, через голову своих разведчиков…

– Мало мне французов, полковник, евреев, так ещё и американцы появились… Может, предоставить их воле Аллаха? Аллах не любит шпионов и объяснит им при личной встрече? – премьер пристально глянул на Стирлинга.

Но тот с чисто английской невозмутимостью возразил:

– Не стоит. Зачем такие крайности? Если мои опасения верны, и мы знаем, кто они, то лучше их использовать, они – удобный канал к Трумэну. Можно через них дать понять, что поддержка Трумэном сионистов – ошибочная политика.

– Он решил поддержать?

– Нет. Пока нет, но думаю, что разведка здесь именно для подготовки решения.

– Спасибо, мой друг. Мы примем их ласково. Зная Вашу небывалую симпатию к американцам, я должен сам во всем разобраться. Очень возможно, вы дуете на ваш традиционно ледяной чай.

* * *

Приставленный к ним немолодой сириец с приличным английским, приглашённый корпорацией сопровождающим гидом, выдал себя за радушного представителя чудной страны. Основным своим призванием он назвал искреннее желание сделать всё возможное, чтобы пребывание в Сирии деловых американцев из такой уважаемой корпорации было успешным и приятным.

Как принято на Востоке, старательную работу на спецслужбу он успешно сочетал с личным бизнесом. Используя свои многочисленные родственные связи, он всего за пятьсот долларов очень быстро организовал приглашение на приём, который давал премьер в честь национального праздника – Дня эвакуации.

− Там будет много важных людей, но главное, придёт сам господин генерал Хусни аль-Заима, начальник Генерального штаба, – увлечённо хвастал гид. – Очень возможно, что он скоро станет вашим заказчиком. Будет Камиль Хамун, это сильный человек в Ливане. Вам будет с кем поговорить о грузовиках и обо всём, о чём пожелаете.

* * *

Во фраке Боб выглядел элегантно и для таких мероприятий традиционно. Но к наряду Сабины он не знал, как отнестись, не понимал местных тонкостей. На ней было белое, атласное, облегающее платье с маленьким красным бантом сзади на талии, не скрывавшим прекрасные формы. Платье закрывало колени, но имелся довольно длинный разрез. Дополняли всё это сомнительное на Востоке великолепие белая шляпа с огромными полями, вызывающей красной розой на боку тульи и белые туфли на высоких каблуках.

Впрочем, у подъезда к особняку премьер-министра встречающий их офицер ничего кроме восхищения на своём смуглом лице не изобразил:

– Мархаба! Массаак алля билькейр! – почтительно пропел он.

– Добро пожаловать! Да благословит Господь ваш вечер! – перевела Сабина.

– Спасибо, рад знакомству!