Текст книги "Как бы волшебная сказка"

Автор книги: Грэм Джойс

18

 
Чрез сотни лет теперь совсем не то,
И эльфов не увидит уж никто.
Монахи-сборщики повсюду рыщут
(Их в день иной перевидаешь тыщу,
Их что пылинок в солнечных лучах).
Они кропят и крестят все сплеча:
Дома и замки, горницы и башни,
Амбары, стойла, луговины, пашни,
И лес кругом, и ручеечек малый, –
Вот оттого и фей у нас не стало,
И где они справляли хоровод,
Теперь там сборщик поутру идет
Иль, дань собрав с благочестивой черни,
Вспять возвращается порой вечерней,
Гнуся обедню под нос иль псалмы.
Теперь и женщины с приходом тьмы
Без страха ночью по дорогам ходят:
Не инкубы – монахи в рощах бродят…[24]24
  Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. Рассказ батской ткачихи. Пер. И. Кашкина.


[Закрыть]
 

Джеффри Чосер

Случай Т. М. – один из самых интересных примеров конфабуляции[25]25
  Конфабуляция (или галлюцинации воспоминания) – вид парамнезии, когда больной сообщает о вымышленных событиях, никогда не имевших места в его жизни.


[Закрыть], с которым я сталкивался за свою врачебную практику, так что я веду эти краткие записи с целью публикации после выхода в отставку. Редко бывает, чтобы конфабуляции, известные тем, что их трудно отличить от бреда и хронической лживости, не имели органической основы, хотя не исключаю, что здесь именно такой случай.

Т. М. привел ко мне ее брат, когда она возвратилась в лоно семьи после двадцатилетнего отсутствия. Я был удивлен, когда брат, этакий мачо средних лет, ввел свою сестру, хрупкую тридцатишестилетнюю женщину, которая выглядела патологически молодо для своего возраста. На первый взгляд ее можно было принять за юную девушку, максимум двадцати с небольшим лет. Я научен не делать поспешных заключений, но тут же заподозрил гормональное нарушение, или нервно-психическую анорексию, или то и другое вместе.

Т. М. появилась в темных очках, которые снимала всегда с неохотой, объясняя это чрезвычайной чувствительностью к свету. Я спросил, обращалась ли она к офтальмологу, и она ответила отрицательно. В ее истории болезни не было упоминания о проблемах со зрением, и офтальмолог, к которому я ее направил, не отметил никаких аномалий. Мнимая сверхчувствительность к свету была частью ее продуманной конфабуляции.

Показательно, что, когда я предложил ей выбрать кресло в моем кабинете, она предпочла сесть возле окна.

Внешне уверенная, она поддерживает устойчивый зрительный контакт и выглядит нормальной: ни суетливых движений, ни подергиваний, ни тика и очень мало физических признаков беспокойства, помимо того что она изредка наматывает волосы на палец. Рассказывает свою историю с тревожащей искренностью. Движение глаз вверх налево свидетельствует о том, что она вспоминает, а не придумывает по ходу рассказа, но она могла рассказывать свою историю много раз, а потому «вспоминать», что придумала прежде.

Т. М., похоже, страдает глубокой амнезией, охватывающей двадцать лет, притом ни ретроградной, ни антероградной в том смысле, что она прекрасно – можно сказать, невероятно четко – помнит все события, происходившие до ее исчезновения, и те, что произошли после возвращения. Однако относительно этих двадцати лет у нее полный провал памяти. Это заставляет меня подозревать, что причина ее амнезии – травма, перенесенная двадцать лет назад, и, возможно, но не непременно, вторая травма, перенесенная недавно.

У меня нет сомнения, что пациентка верит в правдивость своего рассказа, и ее случай соответствует формулировке Берлина[26]26
  Дэниел Ю. Берлин (1924–1976) – американский психолог и философ.


[Закрыть]: «ложное воспоминание при ясном сознании». Берлин определяет два типа вымысла: провоцируемый и спонтанный. Провоцируемый вымысел генерируется в ответ на наводящие вопросы, сочетая фрагментарные, мимолетные фантазии с реальными воспоминаниями. При спонтанном вымысле история излагается последовательно, хотя часто причудливо и с неистовой убежденностью в ее правдивости. Т. М. безусловно принадлежит ко второму типу.

Современные исследования природы памяти изменили наше представление о предмете. Прежде человеческий мозг сравнивали с компьютером, хранящим в себе файлы, которые можно накапливать, а иногда терять. Теперь мы знаем, что память реконструктивна и что мы восстанавливаем воспоминания всякий раз, когда обращаемся к ним, – восстанавливаем более или менее в соответствии с нашими ценностями и опытом, которые, разумеется, могут измениться с той поры, когда мы запомнили события. Но этой перестройке сопутствует контроль реконструктивности, по-видимому удерживающий нас от чересчур причудливой реконструкции каждого воспоминания.

Больной же лишен подобного контроля.

Самой распространенной причиной отсутствия этого контроля является разрыв крохотного кровеносного сосуда в мозгу, что на время прерывает доступ насыщенной кислородом крови к участкам мозга, отвечающим за память.

Внимание! Хорошо бы иметь в виду, что здоровым людям тоже свойственно фантазировать.

Я договорился, чтобы пациентку позже обследовали на томографе на предмет признаков травмы или артериального нарушения в мозгу. Тем временем важно уверить семью Мартин – естественно, настроенную скептически – в том, что Т. М. не пытается преднамеренно ввести их в заблуждение. Убежден, она верит в каждое слово своего рассказа.

Невероятно интересно, что конфабуляция не предполагает явной угрозы целостности ее восприятия текущей реальности. Завершение ее истории было вписано в конфабуляцию. Ясно, что ее рассказ был сочинен, дабы придать смысл некоему поразительному пережитому опыту, но в данный момент у нас нет ключа к разгадке того, каков был этот опыт. До тех пор пока мы не сможем локализовать органическую основу амнезии и конфабуляции, будем продолжать психологическое исследование, поддерживая нашего конфабулятора в ее трудном положении.

Хирштейн[27]27
  Уильям Хирштейн – американский философ, профессор философии в Элмхерст-колледже; занимается, в частности, исследованиями неврологических синдромов, приводящих к конфабуляции у пациентов, перенесших операцию по разделению правого и левого полушария головного мозга, и у пациентов с аносогнозией и бредом Капгра.


[Закрыть] сказал, что «конфабуляция – это проблема знания». Иначе говоря, если знание о чем-то отсутствует, разум выдумывает историю, чтобы заполнить пробел. Наше сознание скорее интерпретирует реальность, чем следует за ней. Таким образом, рассмотрев историю, можно обнаружить причину пробела.

19

Английское слово «fairy» («фейри») пришло к нам через старофранцузское «faerie», происходящее от латинского «fata», что означает «фатум» или «судьба».

Этимологический словарь

Знаете, та первая ночь в его доме – доме, где я прожила следующие шесть месяцев, – была самой необычайной из всех остальных. Он сказал мне, что с картами не поспоришь, уж коль в них сказано: через шесть месяцев, значит не раньше чем через шесть месяцев я смогу возвратиться, увидеть мать и отца, брата и Ричи и всех остальных.

Естественно, я не поверила.

Поначалу я сильно расстроилась. Но мое горе стало и его горем. Он подошел ко мне, обнял и стал уверять, что тут ничего не поделаешь. Потом попытался объяснить карты, колонки цифр и положения луны и звезд, но я видела только красивые картинки и ни о чем не говорящие мне таблицы чисел.

Чувства склоняли меня к побегу: прочь из этого дома, от озера, светящегося голубым сверхъестественным светом. Но не было и речи о том, чтобы ночью отыскать путь домой. Инстинкт самосохранения уже подсказывал, чтобы я подыгрывала ему, притворялась согласной, без сил от усталости. Теперь я подумала, что он привез меня сюда, чтобы сделать своей пленницей. Но по горестному выражению его глаз я видела, что у него нет злого умысла по отношению ко мне. Нет, я знала, что могу переждать ночь, а затем ускользнуть. Я сказала себе, что с первым светом выберусь отсюда – может быть, украду его лошадь. Нужно лишь дождаться подходящего момента.

Он спросил, не голодна ли я, но я даже не могла думать о еде. Он спросил – я говорю «он», потому что до сих пор он не сказал мне своего имени, – не хочу ли я пить, и я ответила утвердительно. Он вышел и вернулся с двумя крохотными стаканчиками. Крохотными до смешного, из пузырчатого зеленого стекла и меньше пашотницы, в каждом по капельке жидкости желтого цвета. Я взглянула на эти стаканчики размером с наперсток и чуть не рассмеялась. Но он поднял стаканчик и сказал:

– Сим обещаю вернуть тебя домой, если пожелаешь, как можно раньше; обещаю также оберегать тебя от всяческих опасностей, а если не сдержу этих двух обещаний, пусть поразит меня смерть. – Затем выпил и, щурясь, посмотрел на меня. Рыгнул. – Теперь твоя очередь.

Я приготовилась пить, но он остановил меня.

– Погоди! А клятва? – почти закричал он.

– Клятва?..

– Конечно. Нельзя пить без клятвы.

Я не понимала, о какой клятве он говорит, хотя предполагала, что он имеет в виду какое-то обещание.

– Обещаю, – сказала я, – быть более осмотрительной…

Он удивленно глянул на меня, но я залпом выпила жидкость. На взгляд ничего особенного, но сладкая, как мед, и с мятным ароматом; едва я ее проглотила, как непроизвольно рыгнула, и громко. Я почувствовала себя глупо, но он даже не обратил на это внимания. Выпитое мгновенно успокоило меня и освежило, и даже если бы он предложил мне еще, я бы сказала, что хватит.

Во мне разлился покой и тишина, тишина озера и лунного света, колеблющегося на воде. Свет был зловещ и вместе с тем прекрасен. Такой я представляла себе арктическую полночь. Но эта ночь окутывала уютным бархатом, расшитым звездами. Я перестала беспокоиться и подумала: ладно, если придется провести здесь ночь, это совсем не страшно, потому что вокруг такая красота.

– Можем мы пойти посидеть у воды? – спросила я его.

– Ничего не может быть прекрасней.

Мы вышли наружу и зашагали по песку. Он разулся и сказал, что я могу сделать то же самое. Сказал, что обувь мешает слышать песню земли; и я подумала: как это поэтично, сбросила обувь, и мы пошли дальше по чистому серому и искрящемуся в ночи песку озерного берега. Песок был теплый, зернистый и одновременно мягкий, и, хотя я не слышала сквозь ноги песню земли, было приятно чувствовать, как песок просачивается между пальцами, нежно их поглаживая.

Он посмотрел на мои ступни и сказал, какие, мол, прелестные пальчики, и если я пожелаю, то он сделает мне колечко на мизинец. Я взглянула на него – луна дрожала на воде, как призрак, но добрый призрак, шуршал песок под нашими ногами, и вечерний свет отражался в его глазах – и поняла с абсолютной уверенностью, что этот человек влюбился в меня.

– Конечно, – услышала я.

– Что?..

– Я ничего не говорил. Это шелест озера.

Мы сели на песок. Он был очень внимателен и сел не слишком близко. Больше того, я даже сказала, что он может сесть поближе. Тогда он объяснил, что, поскольку мне всего пятнадцать и я еще несовершеннолетняя, он не вправе прикасаться ко мне. Сказал, что, когда подметил меня в колокольчиковом лесу, я показалась ему старше. Но это не важно, потому что он с радостью меня подождет.

– Подождешь для чего?

– Подожду, пока ты не скажешь, что готова, если будешь готова. Это ты должна сказать, врата открыты или закрыты…

«Что за врата?» – подумала я. Иногда он говорил такими вот загадками, а иногда я не знала, то ли он что-то сказал, то ли просто мне послышалось, – или же что-то и вправду было в том напитке, который он мне дал, – а может, действительно это всего лишь шелестело озеро, накатываясь на берег.

Мы долго разговаривали; он попросил позволить ему взять меня за руку, и я, веря, что он не потребует большего, позволила. Он хотел знать обо мне все. Какая музыка мне нравится, какие книги я прочитала. Я рассказывала, а он слушал. Сказал, что знает книги, которые я назвала, но что касается последних песен, тут он немного отстал и постарается послушать те, что я перечислила.

Я уже больше не боялась. Чувствовала себя свободно с ним. Больше того, захотелось придвинуться к нему поближе, хотелось, чтобы он обнял меня, но я не осмеливалась признаться – что, если он неправильно истолкует мое желание? – мне ведь хотелось, чтобы он только обнял. Тогда вместо этого я снова спросила, как его зовут. И на сей раз он сказал свое имя.

Я вам его не повторю. Оно останется между ним и мной, и для этого есть достаточное основание. Но поскольку вы любопытны, а я не могу постоянно называть его «он», скажу одно из его тамошних имен, которых у него больше ста. Мы звали его Хайэроу[28]28
  От греч. hieros – «святой».


[Закрыть], у него это звучало как Йероу.

Он спросил, можно ли ему нашептать мне сон. Я не представляла, что это значит. Но смежила веки, и следующее, что я почувствовала, – это что он меня обнимает. Вот только что он держал меня за руку, а в следующее мгновение я уже лежала у него в объятиях и он что-то нашептывал мне на странном и чарующем языке. Я сознавала, что тону, то есть погружаюсь в сон, но не было ни малейшего желания прерывать погружение. Больше не нужно было притворяться усталой, хотелось, чтобы сон объял меня. Помню его шепот мне в ухо, и постепенно шепот слился с шелестом озера.

Меня разбудил стук, будто большая птица стучала клювом в окно. Оглядевшись, я увидела, что лежу на одном из грязных матрасов, брошенных на пол в общей комнате. Занавески на окне не было, и солнце струило яркие лучи сквозь пыльное стекло, высвечивая всю гигантскую паутину по стенам. Йероу спал почти рядом со мной. Я догадалась, что он принес меня на руках с озера. Бросил другой матрас рядом с моим и сейчас крепко спал.

Но стук продолжался. Громкий, ритмичный, и доносился он из кухни. Спала я полностью одетой. Я провела рукой по слипшимся и спутавшимся волосам и села. Потом поднялась и переступила через крепко спавшего Йероу. Дверь в кухню была приоткрыта, и я пошла посмотреть, что это стучит.

Подойдя к двери, я обомлела.

На деревянном кухонном столе, освещенный ярким солнцем, бившим в окно, лежал нагой мужчина. Он лежал на спине. Верхом на нем спиной ко мне сидела нагая женщина. Ее золотистая кожа мерцала, усеянная перламутровыми капельками пота. У нее были блестящие длинные волосы, белокурые, с ореховыми и платиновыми прядями, частью заплетенные и стянутые сзади, и они прилипли к сверкающей пóтом спине. Она скакала на мужчине, и от ритмичных толчков ее таза неровные ножки стола стучали о пол кухни.

Она почувствовала мое присутствие. Не останавливаясь, она обернулась и посмотрела на меня через плечо. Она не казалась рассерженной, оттого что ее застигли за этим занятием, но и довольной тоже не выглядела. Пристально глядя на меня, она спросила:

– Ты кто?..

Я ничего не ответила. Запах их соития наполнял помещение, как дымная гарь. Мужчина оторвал голову от стола и посмотрел на меня поверх ее бедра, потом поманил к себе.

– Жди своей очереди! – резко сказала мне женщина и, отвернувшись, задвигалась на мужчине еще яростней.

Я грохнула дверью и бросилась назад, к спящему Йероу. Хлопнувшая дверь разбудила его. Он поднял голову и посмотрел на меня счастливыми глазами.

– Ты знаешь, что там двое трахаются, – сказала я, – трахаются на твоем кухонном столе?..

– О!..

– В соседней комнате! Мужчина и женщина!..

– Гм. Кто это?..

– Кто-кто? Понятия не имею кто!..

– Это, верно, Лейла. Или кто-то из других женщин. Не обращай на них внимания, и они скоро уйдут…

Я воззрилась на него:

– Скоро уйдут? Что это за место такое?..

– Ну, – хмыкнул он, почесывая голову, – я предупреждал тебя. Я делю этот дом с другими людьми. – Он явно не воспринимал эту историю всерьез. – Хочешь позавтракать?

– Только не после того, что я сейчас видела на кухонном столе. Мне нужно принять душ…

– Тут нет душа. Мы моемся в озере. Я пойду с тобой…

– Нет, спасибо…

Мне нужно было побыть одной. Я уже замышляла уйти, но не собиралась объявлять об этом. Дело даже не в боязни, что Йероу мне помешает; просто я хотела ускользнуть потихоньку. Думала взять лошадь и вернуться домой по нашим следам.

Но чтобы выйти из дома, нужно было пройти через кухню. Пара, что трахалась на столе, угомонилась и теперь, блаженствуя, лежала в объятиях друг друга, и пот сверкал на их бедрах. Я прошмыгнула мимо них, выскочила наружу и пошла к озеру.

Стояло дивное утро, но солнце отражалось от воды и резало глаза, то есть настолько ярким был его свет, что глазам больно. Пришлось приставить руку козырьком. Колкие, как песчинки, частицы света ранили глаза. И однако, на что я ни смотрела, все казалось дочиста отмытым или новым, как видится новым ребенку.

Я остановилась у кромки воды и плеснула пригоршню себе в лицо. Вода была прозрачной и такой холодной, что даже дыхание перехватило. Капли воды на руке, сияющие всеми цветами спектра, выглядели одновременно и скромней, и необычней, чем такие же капли дома. Я долго сидела на корточках на берегу, разглядывая воду на руках, – то ли как простушка, то ли как философ, не знаю.

Конюшня, в которой держали белую лошадь, находилась в двадцати или тридцати ярдах от дома. Думая, что Йероу может наблюдать за мной из окна, я так и продолжала сидеть на корточках и решала, то ли идти прямо к конюшне и вывести лошадь, то ли дождаться более удобного момента, когда поблизости никого не будет.

Затем я услышала позади себя шелест песка и приближающиеся легкие шаги. Я подумала, что это Йероу, но, обернувшись, увидела женщину с кухни.

Она была по-прежнему нага и – в этом феерическом свете, ранящем радужку, – ошеломительна. Ее темные глаза не отрываясь смотрели на меня. Она была высокой и гибкой, как скаковая лошадь, смуглокожей, с едва заметными веснушками. Скулы такие острые, что можно порезаться. Длинные, с разным оттенком волосы ниспадали ниже янтарных сосков. Я с трудом могла отвести глаза от ее «киски» и длинных стройных ног. Несомненно, она была самой красивой женщиной, какую мне доводилось видеть, и хотя я, как всегда считала, была хорошенькой, по сравнению с ней чувствовала себя чахлой замухрышкой.

Она молча прошла мимо меня и ступила в воду, но повела рукой, то ли признавая, то ли отвергая, не могу сказать. Остановилась, повернулась ко мне и плеснула водой себе на плечи, продолжая глядеть на меня, и вода шипела и пенилась, искрясь на ее коже молочным светом.

– Чудесное утро, – сказала она. Говорила она с легким акцентом, которого я не могла определить. – Раздевайся и иди сюда.

– Благодарю. Там, откуда я пришла, мы предпочитаем ходить одетыми.

– Не будь такой мрачной. Иди сюда. Знаю, тебе хочется полизать мою киску.

– О господи! Куда я попала? В лагерь к извращенцам?

Я была возмущена. Повернулась и пошла обратно к дому.

– Ей-богу, прости!

Я проигнорировала ее крик. В ее голосе звучала насмешка, а не извинение.

Подходя к дому, я услышала голоса и смех. В дверь я увидела Йероу, который рассказывал какой-то анекдот корчащемуся от смеха извращенцу с кухонного стола. Они дымили самокрутками и громко разговаривали.

Я развернулась и направилась прямо в конюшню. Белая кобыла всхрапнула, увидев меня, когда я открыла денник. Я сняла со столба древнюю попону и накинула ее на спину лошади. Единственная упряжь, которая нашлась, – потрепанная кожаная уздечка. Перекинув уздечку через голову лошади, я вывела ее из конюшни.

Среди деревьев за домом вилась тропа. Я решила провести лошадь там, поскольку, если идти берегом, меня заметят – и в первую очередь сексуально озабоченная богиня, смывавшая с себя пот соития, – и рассчитывала, что смогу под деревьями пройти до дальнего конца озера. Это было нетрудно, хотя лесная тропа все время поднималась, пока я не нашла, где она снова стала спускаться, и вскоре мы оказались на той тропе, по которой прискакали сюда. Когда я убедилась, что никто меня не преследует, я вскочила на лошадь и пустила ее рысью.

Кобыла была превосходна. Великолепно слушалась меня. Будто читала мои мысли. Стоило только подумать, чтобы перейти на рысь, и она тут же исполняла мое желание, на галоп – пускалась галопом. Я скакала два часа без остановки: легким галопом, рысью или ехала шагом. Я была уверена в правильности выбранной дороги, потому что всегда отлично ориентировалась, да к тому же узнавала детали местности – форму холмов, поляны, низину, ручей, перекрученное и склоненное ветром дерево, – запомнившиеся по ночной скачке. К тому же я знала, что мы двигались приблизительно на запад, и могла ориентироваться по солнцу, продолжавшему подниматься впереди меня на небе.

Спустя два часа я остановилась и дала лошади напиться из другого ручья. Спешилась и пустила ее пастись, пока солнце стояло, кипя в зените.

Когда лошадь отдохнула, я вновь вскочила на нее и продолжила путь, как мне казалось, по дорожке для верховой езды. Я все время высматривала заросший травой склон – мы поднимались по нему после того, как проскакали галопом по свежему зеленому лугу, и сейчас я искала склон, спускавшийся к тому лугу.

Но не могла найти его.

Я не боялась, потому что знала: все, что надо делать, – это двигаться, держа солнце за спиной, и в конце концов мне попадется ферма, деревня или городок, откуда смогу позвонить маме с папой. Они будут беситься от злости, но приедут и заберут меня. Однако я еще час или два тряслась на лошади или шла пешком, ведя ее в поводу, и не видела ни единого признака жилья.

Я свернула с дорожки, направила лошадь вверх по склону и с гребня холма смогла оглядеть окрестности. Всматриваясь в даль, я надеялась увидеть блеск вод Трента или Соара или что-нибудь, что могло указать на Дербишир, или Ноттингемшир, или Лестершир, или дорогу назад, в Чарнвудский лес. Местность была красивой, но незнакомой; красивой, но внушавшей дурное предчувствие. Я потерялась.

– Нет, не потерялась, потому что я нашел тебя.

Это был Йероу. В белой рубахе, он стоял у меня за спиной на утесе.

– Ты следил за мной…

– Я ведь не мог теперь оставить тебя одну, правда?

– Я хочу вернуться домой…

– И ты вернешься. Но не сейчас…

– Перестань мне лгать! Просто покажи дорогу, и я поеду! Просто выведи на дорогу, это все, что от тебя требуется, выведи…

– Твоя жизнь теперь вышла на другую дорогу, Тара…

Я спрыгнула с лошади, подбежала к нему и ударила хворостиной, которой подгоняла лошадь. Удар пришелся на подбородок, затронув и шею; он дернулся, но не сделал попытки защититься или ответить. Мгновенно на месте удара появилась кровавая полоса.

– Я заслужил это тем, что привез тебя сюда, – сказал он. – Понимаю.

Я заплакала, оттого что не знала, что делать, и была напугана.

Он привлек меня к себе и обнял:

– Не плачь, Тара, не плачь, потому что твои слезы – слезы неба…

– Просто выведи меня на дорогу! Пожалуйста! Выведи на нужную дорогу! Я хочу вернуться домой…

Он продолжал прижимать меня к себе:

– Я мог бы вывести тебя на дорогу, но все равно тебе понадобится шесть месяцев, чтобы вернуться домой. Я отвезу тебя обратно и расскажу, как мы здесь живем.