Текст книги "Вернуться по следам"

Автор книги: Глория Му

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 6

Мы пришли домой почти затемно, и я, покормив собаку, бегом побежала на пустырь, к мальчишкам. Я чуть не забыла про червонец, который они мне проспорили, а это была непростительная оплошность. «Если уж врешь, то ври как следует», – говорил мой папа.

Было немного совестно из-за этих денег, но уж всяко лучше было их взять, чем объявить десятку человек, что их провели как младенцев.

«Ладно, – думала я на бегу, – куплю я эти паршивые джинсы, раз так».

Мальчишки сидели у костра, болтали и с хрустом грызли так называемую печеную картошку (картошка была скорее просто грязной, потому что испеченной она объявлялась, полежав в золе всего несколько минут).

– Привет, – сказала я.

Повисла внезапная тишина, ко мне обернулись все – большие, испуганные глаза, чумазые мордашки, озаряемые отблесками костра.

– А, здорóво, – первым опомнился конечно же Котя. – А где зверюга эта?

– Дома. Завтра на конюшню отведу, – уже привычно ответила я, хотя было понятно, что никто, ничто и никогда не заставит меня расстаться с этой собакой.

– Да ты что? Дома? А мать чего сказала? А где он сидит? А он никого не укусил? – Все разом загалдели, и стало ясно, что и раньше они говорили обо мне.

Я поняла, что так просто не отделаться, присела у костра рядом с совсем маленьким восьмилетним Славочкой и стала отвечать всем по порядку:

– Сидит у меня в комнате, нет, никого не укусил, мать – нормально, она у меня – головастая тетка, зря скандалить не будет…

– Ну ты даешь, – выдохнул наконец Котя, – ну ты ваще… Мы там, на дереве, чуть не обоссались, а ты… Бля, пацаны, кто не видел – тот лопух. – Он обернулся к остальным и стал азартно рассказывать: – Мы, такие, на дереве, фонарь, бля, скрипит, псина эта цепуру рвет, такая – гр-р-р-р-р-р-р… г-р-р-р-р-рр, – он растопырил руки и оскалился, – а эта кнопка к нему, такая, ломится спа-а-акойненько, как танцует… Я тут думаю: ну все, бля, трындец, а эта, такая, подходит к псюре этой – и ниче, пацаны, мамой клянусь. Села псина и заткнулась… Скажи, Веталь? Или вот Славка-малой с нами ходил, скажи, да?

Маленький Славочка даже не кивнул – смотрел на меня с ужасом, распахнув свои синие глаза.

– Это было колдунство, да? – спросил он у меня тихо-тихо. – Ты колдунка?

«Ну вот, – подумала я, – опять двадцать пять…»

– Нет, Славочка, это не колдовство, – ответила я ласково (любила маленьких) и протянула руку, чтобы погладить мальчишку по голове, но он отшатнулся. Тогда я смирно сложила руки на коленях. – Никакое это не колдовство. Я просто не боюсь собак.

– И все? – недоверчиво спросил Славочка. – Не может быть!

– Все, – кивнула я. – Если ты собаку не боишься, то она тебя не тронет. Ну если ей хозяин не велел – тогда укусит или на землю повалит и встать не даст. А так, если собаку не обижать и не бояться, ничего она тебе не сделает.

– А как же ты их не боишься? Они вон какие страшные, – все выспрашивал малыш и сам смотрел как ничья собака – внимательно, настороженно.

– Не знаю. Я их люблю, вот и не боюсь.

– А-а-а, тогда понятно, – удовлетворенно кивнул Славочка. – Вон мамка моя как напьется – буянить начинает, так ее даже те здоровые мужики, что к нам ходят, опасаются. А я подойду к ней, скажу: «Не надо, мама, не шуми», так она ничего мне не делает, а только плачет. «Прости, – говорит, – кровиночка моя…» Это потому, что я ее люблю и совсем не боюсь.

– Точно, – сказала я и все-таки погладила Славочку по голове. – Ты молодец, Славка, не бойся ничего и дурью всякой про колдовство голову себе не забивай.

Славочкина мама была запойной. Месяц не пьет вроде, а потом как начнет, так все, гасите свет. Работала она у нас дворником, здоровенная, хмурая, скандальная баба, а как напьется – так и подраться не дура. И как у нее такой мальчонка, умненький да хорошенький, уродился?

Маму свою Славка любил и опекал, как будто из них двоих взрослым был он. Если кто говорил о ней плохо, Славка гневался, его синие глаза делались грозовыми, серыми, и он упрямо говорил: «Не надо, вы ничего не знаете… Она не плохая, просто слабая и несчастливая…»

Соседи да и участковый несколько раз пытались пристроить Славку в интернат, но он всегда убегал домой. «Ты чего бегаешь, Славка? Плохо тебе там, обижают?» – спрашивали его, а он отвечал: «Мне-то не плохо, а мамка без меня пропадет».

Ну, может, так оно и было.

Котя к Славке относился очень уважительно. Наверное, потому, что и сам так вырос – Котина мама была тихой пьяницей, в отличие от громогласной Славкиной, работала на двух работах, но если Славка был образцовым сыном плохой матери – учился на одни четверки и вообще, то Котя был двоечник и шантрапа и мать свою в грош не ставил.

Было смешно слушать, как крошечный Славочка строго отчитывает громилу Котю: «Ну че, трудно тебе было эту дурацкую алгебру выучить? Обратно фофана словил… Вон мамка твоя целыми днями на работе убивается… А что пьет – так не от хорошей жизни… А ты еще ей добавляешь…» А Котя, грозный Котя, вместо того чтобы навешать мелюзге по ушам, оправдывается: «Ладно, Славентий, проехали… Фигли толку мне учиться? Все равно сяду, как батя…» – «А ты не садись… Не садись! – горячился Славочка. – Ты выучись вон на автомеханика, у тебя ж талант… Автомеханики знаешь сколько загребают?» – «Хорош уже агитировать – не участковый… Ел?» – слезал с темы Котя. «Сам-то ел? – сердито спрашивал Славочка. – Айда ко мне, я вчера супу наварил…»

Такая вот была приблизительно компания.

– Глория! Глория, башли-то возьми…

– А? – очнулась я и увидела, что Котя протягивает мне три мятых трешки и рубль. Я неохотно взяла деньги и все же не выдержала: – Коть, мне, в общем, пятера нужна была, если честно… Ну, пусть мне будет шесть, а четыре вот, возьми…

– Ты че? – набычился Котя. – Я свое слово держу… Спорили на чирик – вот тебе чирик… И не чирикай. – Котя захохотал, довольный собственной шуткой.

– Ну и черт с тобой. – Я встала и хлопнула Славку по плечу: – Пойдем завтра в лягушатник мороженое есть? Я угощаю!

– Ты че? – с Котиной интонацией сказал Славка. – Выиграла, так и радуйся, мне твои деньги ни к чему…

– Ты че? – передразнила я его. – Выигрыш непременно отпраздновать надо, а то удачи не будет. Разве не знаешь?

Славка посмотрел на Котю, тот улыбнулся, кивнул. Славка тоже тогда разулыбался.

– Крем-брюле? С сиропом? – мечтательно спросил он.

– Ага. После уроков завтра зайди за мной, и пойдем. Ну, бывайте, пацаны, я за джинсами. – И я снова побежала, на этот раз к своей однокласснице Леночке.

Взлетев на четвертый этаж, я остановилась на минуту перевести дух и ткнула пальцем в звонок.

Дверь открыла Леночкина мама – темная башня крашеных, неживых, налакированных волос, застывшее кукольное личико, круглые, большие, чуть навыкате глаза, губы бантиком.

– Здравствуй, Глория. Ты к Елене? – сказала она, выражая недовольство только голосом. Она никогда не хмурилась и не улыбалась – берегла лицо, чтобы морщин не было.

– Да, Елена Антоновна. Здравствуйте. А еще Лена говорила, что джинсы продает, так я бы посмотрела, если можно.

– Конечно, можно. Проходи. – Голос Елены Антоновны смягчился. – Еленушка!

Из своей комнаты выплыла Лена – несбывшаяся мечта моей мамы. Всегда нарядная, аккуратная, в бантиках. Они с Еленой Антоновной были похожи, как две фарфоровые куклы одного завода, только Леночка – поменьше и светловолосая.

– Ну, чего тебе? – спросила она и поджала губы.

– Елена, не гримасничай! – одернула ее Елена Антоновна. – Глория хочет посмотреть вещи.

– И уроки еще, если ты в школе была, – добавила я.

– Ве-е-е-ещи? Ты? – вытаращила Леночка бледно-голубые глаза.

Леночка входила в тройку самых красивых девочек в классе и относилась ко мне со снисходительным презрением – за то, что я не интересовалась мальчиками и мне было безразлично, как я выгляжу. Нет, в школу я всегда приходила в выглаженном платьице с чистыми манжетами, с аккуратно заплетенными косичками. Но это была такая солдатская аккуратность – для чистоты, а не для форсу.

– Елена! Прекрати и покажи Глории вещи, если она хочет, – с нажимом произнесла Елена Антоновна, – а я подам чай.

– Хорошо, мама. Иди за мной. – Лена повернулась, как заводная кукла, и пошла к себе.

Я шла за ней и в который раз дивилась тому, что вот сейчас поздний вечер, они одни и не ждут гостей, а обе разодеты в неудобные нарядные платья, у Лены – пышные банты, а у ее мамы волосы уложены в прическу. И мне представилось, что и спят они при полном параде, в таких огромных кукольных коробках.

– Пожалуйста, садись. – Леночка плавным жестом указала на стул и вынула из портфеля дневник. – Вот домашнее задание, ты пока перепиши, а я все подготовлю.

Леночка стала раскладывать на своем диванчике новенькие темно-синие джинсы, спортивные костюмы, какие-то платьица-юбочки. Потом пришла ее мама и принесла чай в отвратительных золоченых чашках с аляповатыми пастушками.

– Ну вот. Выбирай, – сказала Леночка, они с мамой чинно уселись на стулья, как две разрумянившиеся гиены, и стали за мной наблюдать.

Затея с джинсами провалилась сразу – все они были мне велики на два размера. Я потрогала чудную, мягкую мастерку с замечательным капюшоном, но она была такого невозможно розового цвета…

– Еще есть красивые спортивные костюмы, – с надеждой предложила Елена Антоновна, но я посмотрела на нее дико – представила, как я в «красивом спортивном костюме» тащу тачку с навозом.

– Есть еще джинсовый комбинезон. Вранглеровский, – выдохнула Леночка, доставая комбинезон из шкафа.

Я послушно нарядилась, подвернула штанины и уставилась в зеркало. Конечно, и комбинезон был мне велик, я выглядывала из него, как котенок из мешка, но мне было просторно и удобно. Я присела, потом взмахнула ногой.

– Осторожно! – пискнула Леночка.

– Извините, – сказала я. – А сколько он стоит?

– Сто пятьдесят, и это совсем недорого.

– Столько у меня нету. – Я полезла из комбинезона на волю. – Но я спрошу у мамы…

– Мы не будем ждать, – строго предупредила меня Елена Антоновна. – Комбинезон хороший, фирменный, его быстро купят.

– Конечно. Я завтра Лене в школе скажу, хорошо? Эх, жаль, джинсов нет моего размера…

На этом мы распрощались, и я помчалась домой.

Ричард спал, обняв передними лапами мой старый свитер, и мое сердце от нежности снова приоткрыло на минуту свои устричные створки. Пес поднял голову, стукнул хвостом, но я сказала: «Спи, спи», закрыла дверь и пошла к маме.

– Ну как, узнала уроки? – Мама с отчимом, как обычно по вечерам, сидели на кухне и болтали.

– Да, мам. Там не сложно, я сейчас все быстро сделаю.

– Так поздно уже. Опять не выспишься, – сказала мама и сделала брови домиком.

На нее так приятно было смотреть после Елены Антоновны, на мою такую красивую, живую маму, нисколько не заботящуюся о морщинах, что я невольно улыбнулась.

– Не беспокойся, мам. – Я подсела за стол. – Мам, тут такое дело… Ленке папа снова кучу шмоток с Кубы привез… Ну и она их продает…

– Ты хочешь что-нибудь? – встрепенулась мама. – Блузочку красивую или платьице? Ой, давай купим, конечно же…

– Нет, мам, – с сожалением сказала я, – джинсы я хотела, только они все большие… Там еще комбинезон есть джинсовый, но он ужасно дорогой, у меня на него денег не хватает.

– Комбинезон? – Мама была явно огорчена. Ей так хотелось, чтобы я наряжалась, а я… Я носила ужасные серые штаны из магазина «Пионер», кеды и олимпийки.

– Ань, а давай купим ей комбинезон? – Отчим приобнял маму за плечи и прижал к себе. – Глядишь, может, втянется и потом еще чего захочет, а? Сперва – джинсы, потом – юбку, так и пойдет. Сколько денег надо, Гло?

– У меня есть рублей сто, надо еще пятьдесят…

– Сто рублей? Ну ты буржуй! – расхохотался отчим.

– Я копила… На одну вещь, – хмуро ответила я. Книги, книги и еще раз книги – вот что было этой «одной вещью». Я тратила на книги почти все, что зарабатывала.

– Так вот что, оставь свои сто рублей себе, а мы с мамой дадим тебе еще сто пятьдесят, на одежду. Родители мы или нет, в конце концов. Как, Аня? Ты не против?

– Спасибо тебе, Степочка, ты такой молодец! – Мама уронила голову отчиму на плечо. – И в самом деле, ходит как оборванка, и деньги эти еще… по колено в говне зарабатывает… Переутомляется… А у тебя, между прочим, родители есть… Ты приди, попроси… Нет… Гордыня сатанинская, вся в отца…

– Мама, не надо. Поссоримся. – Я устало взглянула на маму.

– Ну все, все, – сказал отчим, – мир, девочки. Я сейчас деньги принесу, а вы пока бутербродов сделайте. Эх, нажремся на ночь, – лихо добавил он и вышел.

Был он легкий, веселый человек, иногда ехидный, маму умел успокоить и развеселить, я его не больно-то любила, но очень уважала.

Мама помолчала, вздохнула и стала резать хлеб. Отчим, вернувшись, протянул мне три зелененьких бумажки.

– Вот, держи! И чтобы завтра же нам показалась в обнове!

Живого полтинника я и в руках-то не держала до сих пор. Жили мы совсем неплохо, мама зарабатывала немного, но отчим был хирургом, как и мой отец, а еще преподавал. Да дед – ветеран двух войн, коммунист и все такое, ему платили не только пенсию, а выдавали еще так называемый паек. Паек – это была всякая еда, которую в магазинах не купишь, зеленый горошек там, сгущенка или копченая колбаса.

Но мама, после «нормальной», как она говорила, жизни с моим папой, теперь часто повторяла, что мы нищие, поэтому я никогда ничего у нее не просила – ни денег на мороженое, ни игрушек, ни книг.

– Мама, это ужасно много, я не могу взять, – сказала я и положила деньги на стол.

– Хватит капризничать и марш делать уроки! – нахмурилась мама. – Дядя Степа сделал тебе подарок, а ты его обижаешь. Как только не стыдно, трудно «спасибо» из себя выдавить?

– Спасибо. – Я, опустив глаза, сгребла деньги со стола и, ни на кого не глядя, ушла к себе. Мне было ужасно стыдно.

Все вранье проклятое, вот так всегда, думала я, свернувшись у Ричарда под брюхом, один раз сбрехнешь ерунду какую-нибудь, а оно потом все тянется и тянется. Ну на фига мне эти джинсы? Родителей ограбила, а у них и так денег не завались…

Но слово – не воробей, топором не вырубишь.

«Раз уж так, я куплю еще и эту розовую мерзость, вот что. Пусть мать порадуется», – .уныло подумала я и пошла делать уроки.

Глава 7

Утром я зацепила Ричарда на ремень, и мы помчались в конюшню.

Идти было не так далеко, минут десять по набережной скорым шагом и с полчаса через парк – хорошая такая прогулка.

И конюшня, и крытый манеж были перестроены из старых складов и выглядели, признаться, не лучшим образом – две огромные нелепые каменные жабы, распластавшиеся посреди парка. Зато места хватало, и денники у нас были просторные, не в пример тесным стойлам, как в других школах, и двор широкий, прибранный, и сейчас по этому самому двору к нам с Ричардом неслись с лаем разномастные дворняжки.

Ричард не дрогнул, шерсть на загривке лежала гладко, только подобрался весь и слегка подергивал верхней губой.

Собаки окружили нас, но близко не подходили. Еще бы. Ричард был втрое больше любого из нападавших и выглядел сейчас сапсаном, случайно проснувшимся в курятнике.

Всех собак звали Звонками, их собирал по городу Геша – только кобельков, чтобы стая не разрасталась бесконтрольно. Все их ласкали и кормили, никто ни к чему не принуждал, но псы всегда предупреждали о появлении чужих.

Меня они знали, а вот Ричард вызвал переполох.

Из конюшни выбежал Геша – глянуть, что за шум, и псы немедленно потянулись к нему с ябедой. Я предвкушала, как сейчас буду хвастаться Ричардом, но Геша выглядел каким-то особенно встрепанным сегодня и только спросил, невнимательно огладив Ричарда по ушам:

– А это что за херня?

– Это не херня, – оскорбилась я, – это моя собака. – Но потом, присмотревшись к Геше, спросила: – Геш, что стряслось?

– А, былять… – Геша схватил себя за волосы и потянул, словно хотел вырвать клок. – Рукопись ногу сломала… Все на ушах, малáя…

– Как? – тихо спросила я. – Как так вышло, Гешечка?

– Хрен знает как, – Геша в отчаянии махнул рукой, – или качалась по соломе ночью и по стенке ногой шарахнула, или еще чего… Не знаю я, не было меня… Утром приехал, глядь – стоит вся потная, ногу заднюю бережет. Не, ну не выйти мне, сука, из этой конюшни… В прошлый раз два выходные взял – чисто по бабам отдохнуть, – так у Адика пузо разнесло, еле откачали, теперь эта, маму ее через налево, звезда в тумане… Ну что ты будешь делать, а?

– А что бы ты сделал, если бы тут был? – Я говорила все тише, мне хотелось успокоить Гешу, но я и сама чуть не плакала.

Двадцать лет назад перелом ноги у лошади был ей смертным приговором. Нет, ценных лошадей бывало, что и лечили, но уж никак не наших кривых, старых уродцев, выбраковку, спортивных ветеранов. Расход.

Кто их не знает, учебных лошадей, прокат? Разве что девочки, мечтающие заниматься верховой ездой. Девочек всегда больше, девочкам с детства вбивают в голову принцев на белых конях, но так как принцев обычно не до фига, девочки решают, что они сами станут принцессами, скачущими на фоне заката в поисках любимого. Лошади – это очень романтично. Тонконогие, трепетные, с развевающимися гривами.

Но не учебные лошади.

Говорят, что сейчас все еще хуже и с прокатными конями обращаются ужасно – не кормят, держат в сырых, холодных конюшнях, морят непосильной работой и продают на мясо, как только лошадь перестает приносить доход.

Но и наши ухоженные, вылизанные, кормленые, стоящие в чистой соломе, и только соломе – чтобы, не дай бог, не сохли и не трескались копыта, – были всего лишь старыми клячами, в большинстве своем.

Лечить перелом – дорого и долго, а лошадь становится практически бесполезной. И кто станет возиться со старой клячей, которой цена – копейка?

Я знала все это, ведь мне было уже одиннадцать, и еще я знала, что в жизни случается говно, которое нельзя разгрести, а можно только съесть – так говорил Геша, – но все равно не удержалась и спросила:

– А может, оставим ее, Геш? Вы́ходим, че, бабло есть прокатное, потом пристроим куда-нибудь.

– Да я сам думал, малáя. – Геша присел и стал чесать Ричарда за ушами. Ричард только похрюкивал – не встречала я еще зверя, который тяпнул бы Гешу. – Токо уж больно перелом паршивый… И как она на растяжках висеть будет? Она ж запаленная, кашлять начнет, и кирдык… Шестнадцать ей, фигли, не девочка… Ну не знаю я! – Геша вскочил и опять замахал руками. – Доктор приедет – решим… Ты токо не надейся особо, дела наши хреновые…

Я кивнула, мы помолчали – а что тут скажешь?

– Ты одевайся давай… Мелюзга скоро придет, отзанимаешься с ними, а то Бабай по конюшне мечется, аж перила грызет со злости… Он же Рукопись хотел к Вакансии под парный трюк поставить, а теперь… Эх… – Геша вздохнул. – Давай я тебе кобылу твою пока заседлаю…

– Ладно, мне только собаку пристроить куда-нибудь…

– А чего пристраивать? – удивился Геша. – Кинь тут, пусть по двору с пацанами побегает.

– Как бы он пацанов твоих не поел, – ехидно ответила я, – с цепуры вчера сняла пса. Геш, он очень злой.

– Да ты что? Ты – злой? – Геша сделал Ричарду «чебурашку» – растянул уши в разные стороны и легонько потряс. Ричард, похоже, ничего не имел против. – Ну раз злой, так пусть в кабинете у меня посидит. Нá вот. – Геша кинул мне ключи. – А в конюшню не ходи пока.

Я молчала, и он повторил, нахмурившись:

– Слыхала, че я сказал? Не ходи, я сам твою заседлаю. Ну не фига тебе там делать, все равно ничем не поможешь.

Я молча повернулась и пошла в Гешин «кабинет» – маленькую узкую каптерку с очень высоким потолком, под завязку забитую амуницией, железом, Гешиными шмотками, каким-то жизненно необходимым мусором.

В каптерке стояли маленькая электроплитка и обычная садовая скамейка с матрасом и одеялами – Геша практически жил здесь.

Расстелив для Ричарда старую попону, на которую тот с удовольствием улегся, я стала переодеваться. Мысли о Рукописи не покидали меня. Рукопись убьют, думала я, влезая в штаны и застегивая мастерку. Рукопись убьют.

Натягивая сапог, я тоскливо посмотрела на собственное колено: вот если бы я сломала ногу… меня бы не убили… Это же всего лишь перелом! Всего лишь перелом, ничего страшного, ее ведь можно вылечить, ну будет хромать…

Но хромые лошади никому не нужны.

Лошади – очень странные создания.

Большие, сильные, выносливые животные. Но в то же время – уязвимые и хрупкие.

Нет, убить лошадь не так уж просто, даже пристрелить проблема, надо знать – как. Но искалечить, сделать инвалидом – легче легкого.

Тот же запал – надо всего-то напоить разгоряченную лошадь, и готово дело, эмфизема легких (ну, не только от этого бывает, ту же Рукопись просто работали без отдыха и срока). Лошади не переносят сырости и сквозняков, они в пять раз чувствительнее к ядам, чем люди, и если для неумелого всадника лошадь – это травмы, то и для лошади неумелый всадник – это травмы: плечевая хромота, сорванная спина, рваные губы.

При всей своей мощи лошади пугливы, как птицы, они легко впадают в панику. Бегство – естественный способ самообороны для них, да и вообще, движение – это жизнь лошади, они плохо переносят вынужденную неподвижность, болеют. В этом-то и была беда Рукописи – даже если Бабай согласится тратить время и силы на никчемную уже лошадь, выдержит ли она? Лечить перелом долго, лошадь висит на специальных растяжках и почти не двигается, а с ее больными легкими…

Да, временами быть взрослой не так уж и весело. Если бы я была маленькой, я побежала бы к папе, стала просить за Рукопись или просто плакать, и он бы обязательно что-нибудь придумал. А если бы и не придумал – это была бы их забота, взрослых, все это несовершенство, несправедливость и жестокость жизни. Но теперь я сама стала взрослой, и это была моя забота. Я понимала, что лошадь – не собака, ее нельзя забрать домой и вылечить, даже выкупить ее нельзя, а если и можно – у меня нет на это денег.

Я ничего не могла сделать, и осознавать свое бессилие было ужасно.

Я тяжело вздохнула и встала – надо было идти работать.

– Ты посидишь тут, ничего? – спросила я у Ричарда, и пес шевельнул хвостом.

Он наелся, набегался и теперь был не прочь вздремнуть. Нормальная такая собачья жизнь. Не то что на цепи.

– Ну и ладно, хорошо хоть тебя не убили. – Я почесала псу переносицу, вышла и закрыла дверь.

Во дворе уже стоял Геша, держа в поводу мою кобылку, вокруг него столпились дети – группа малолеток, которых набрал Бабай, первый год.

Кобыла злобно фыркала и прижимала уши – ей не нравилось, что ее заседлали и взнуздали (лошадь была очень чуткой, и ездила я в основном без железа, да и это седло было для нее тяжеловато – вот точно Геша страшно волновался и все делал наперекосяк), ей не нравилось, что это сделала не я, без обычного длительного ритуала чистки, дачи взяток и ласковых песен, кроме того, в это время дня она должна была носиться в леваде, а не стоять под седлом – лошади страшные консерваторы и не любят, когда нарушается привычный распорядок.

– Ну-ну-ну, девочка, надо поработать, – запела я, огладила Зоськину шею, прикоснулась к бархатным ноздрям. – Работать, ничего не поделаешь.

Кобыла знала слово «работать», недовольно гукнула напоследок и стала прихватывать зубами мое плечо. Я поняла, что прощена, и повернулась к Геше.

Тот отправил детей переодеваться, а мне сказал:

– Может, счас заседлать коней да поедете в лес, прокатитесь? Ветеринар будет с минуты на минуту, неизвестно, как дело обернется и на фиг надо, чтобы мелкие тут под ногами путались…

– Нет уж, в лес я их верхами не повезу, они ж первогодки, в седле держатся кое-как.

– Ну сама тогда решай. Задачу уяснила? Пошел я, некогда мне тут.

Геша закинул меня в седло (без необходимости – это было проявлением любви) и убежал.

Я направила кобылу к манежу, мы пошагали и размялись в ожидании мелюзги.

Дети обернулись быстро, выстроились у ограды малого манежа, Бабай здорово их натаскал, у него не забалуешь. Мальцы, все как на подбор, были хмурые и неулыбчивые, а один паренек и вовсе недобро щурил желтый глаз, совсем как волчонок.

Глядя на него, я подумала, что каждый мастер набирает группу «под себя». Вот и мы, кто остался после ухода Лили, сильно изменились по милости Бабая – стали жестче, даже жесточе. Такую же волчью улыбку я часто теперь видела на губах Пашки и Дениса, да и себя ловила временами на эдаком злобном кураже – раньше, когда мне светила драка, я просто делала свое дело, отбивалась без эмоций, а теперь могла и рассмеяться от мысли, как я кому-то сейчас задам.

Мне не нравилось это, я стряхивала улыбку, как собака осу, но делать было нечего, отвертеться совсем от влияния мастера, который тебя тренирует почти год, очень трудно. Эх… Настроение и так было паршивым, а тут я еще заскучала вдруг по Лиле…

– А где Омар Оскарович? Мы не хотим с тобой, мы хотим, чтобы он занятие проводил… – Сказал это даже не волчонок, а уж вовсе неприметный бледный глист, и я, не задумываясь, рявкнула в ответ:

– Кто вдруг чем недоволен – вон на фиг из манежа!

Никто не двинулся с места, а глист постарался забиться подальше, за спины товарищей. Ну еще бы, прогуливать вожделенное занятие дурных не было. Это тебе не обычная школа, из которой все время хотелось срыть…

Все-таки я не была сторонницей казарменных методов, поэтому, выдержав паузу, мирно объяснила:

– Беда у нас, ребятки, лошадь сломала ногу. Омар Оскарович там, в конюшне, ветеринара ждет, так что сегодня с вами я отзанимаюсь, меня зовут Глория. Сначала кроссик пробежим до волейбольной площадки, а потом…

Лошадь моя вздернулась на рев мотора, и я увидела фургон, въезжающий в ворота.

«Все. Конец. Труповозка».

Тряхнув головой, чтоб отогнать невеселые мысли, я свернула речь:

– …а потом видно будет. Все, выходим.

Я тронула кобылу пятками и направила ее из манежа на дорожку, ведущую в глубь лесопарка. Дети послушно потянулись следом. Они бежали гуськом и сопели и выглядели уже не сердитыми, а грустными – всем было жалко лошадь, – а я думала о том, какие же они маленькие, совсем шмакодявки, и как только на лошадь умудряются забраться?

Но потом вспомнила, что сама пришла сюда такой же, даже еще меньше, и ничего. Мое первое занятие обошлось без страха перед лошадью, без отбитой задницы, без ноющих мышц (я вполне уверенно держалась в седле, в деревне все ездили с малолетства), но не без приключений.