Текст книги "В ожидании Романа"

Автор книги: Глафира Душа

Разве, зная такое, можно дружить с теми, кто озабочен мелкоэгоистическими устремлениями? Смешно даже! Степан поддерживал отношения с бывшими сослуживцами. Но и это было непросто. Многие жили вдали от Москвы. И кроме редких телефонных звонков, другого общения не получалось.

Многие ребята погибли. Степан не забывал звонить их матерям. Поздравлял с праздниками, изредка встречался... А к матери одного парня – Саньки Синельникова – ездил исправно. Два раза в год. В день рождения Саньки и в день смерти.

Буквально накануне родов, когда Даше казалось, что силы покидают ее, когда уже ни вдохнуть воздух как следует не получалось, ни нагнуться, ни повернуться, и когда пластом лежала и считала уже не дни, а часы, оставшиеся до предполагаемого срока родов, спросила она у мужа:

–?Степ! Степа! А вот скажи... Ты никогда не говорил мне, ничего не рассказывал о службе, о войне этой дурацкой...

–?И что?

–?Степ! Подскажи мне, посоветуй! Чем ты спасался?

–?От чего?

–?От страха. Степочка, я так боюсь. Мне страшно рожать. Мне кажется, я умру... Как представлю себе белый кафель, яркий свет ламп, боль эту неимоверную...

Степан не слушал. Он подошел к окну, смотрел вдаль, ничего не отвечал. Даша говорила сама с собой. Что он мог ответить ей? Что единственное средство от страха, которое он знает, это смерть? Что побороть страх невозможно? Что мысль о смерти может быть мечтой? Единственным выходом? Счастьем? Разве мыслимо такое сказать женщине накануне родов?

И он ответил:

–?Все будет хорошо, Даш! Просто повторяй про себя: «Я сильная. Я справлюсь. Все пройдет».

Он отвез ее в роддом ночью. У нее отошли воды и начались схватки. Сначала слабые. Она даже не поняла, думала, может, желудок заболел или расстройство какое... А когда поняла, началось, – такими глазами посмотрела на мужа, что тот, не говоря ни слова, подхватил ее на руки и чуть ли не бегом устремился к машине.

–?Что ты? Что ты? Я сама пойду, Степа!

Но он не слушал, не слышал ее. Нес, как пушинку, не ощущая ни тяжести, ни неудобства.

Степан, невзирая на худощавость, был на редкость сильным. Каждодневная гимнастика его состояла всего из нескольких упражнений. Зато каких! Отжимание на кулаках – тридцать раз. Отжимание на пальцах – тридцать раз. Отжимание на правой руке – двенадцать. На левой – пятнадцать, потому что она слабее. Пресс – пятьдесят подъемов. Гантели – по сорок раз каждой рукой. У него были не мышцы – камни. И не жилы, а самые настоящие канаты. Спина – железобетонная плита, а живот казался непробиваемым.

Даша была длинноногой, высокой, худенькой. Беременность сделала ее похожей на воздушный шарик. Огромный живот, отекшие ноги, расплывшееся лицо и печать неимоверной тяжести на всем облике. Поэтому, когда одного за другим с разницей в полчаса из нее вынули орущих пацанов, каждого по два восемьсот весом, она заплакала от счастья. И не оттого, что стала матерью, что дала жизнь двум новым гражданам Земли... Не оттого, что выполнила наиважнейшую миссию женщины, назначенную ей природой, а оттого, что отмучилась, избавилась...

Акушерка держала над ней второго пацана, улыбалась и спрашивала:

–?Кто?

Даша отвернула голову и затряслась в плаче.

–?Кто? – настойчиво повторила акушерка.

Им, оказывается, обязательно надо услышать от роженицы ответ на этот вопрос. Так проверяется и вменяемость ее, и адекватность реакции, психологическое состояние. Акушерка сама видит, кто. Ей нужно услышать ответ матери.

А Даша прижимала руки к лицу и только трясла головой.

Акушерка повысила голос. Даша всхлипнула и еле слышно шепнула:

–?Сын.

–?Ну, то-то же! – удовлетворенно улыбнулась акушерка. – Молодчина! Двух богатырей на свет произвела!

И ушла принимать очередные роды.

Степан, едва узнав о сыновьях-близнецах, первым делом обзвонил родителей и отправился в «Детский мир». Сколько всего нужно купить: коляску, причем на двоих. Кроватку. Нет, пожалуй, две. Или все же одну? Один малыш может спать в коляске. «Ладно, – решил он, – куплю пока все в одном экземпляре. Там видно будет».

В какой-то момент его сознание пронзило воспоминание о Саньке. Вот кто никогда не станет отцом. Вот кто никогда никем не станет! И что это за судьба такая – умереть в двадцать лет? Зачем? Кому это нужно? Какому богу? Какой высший смысл заключен в этой нелепой, ужасной, бессмысленной смерти?

Он стоял в отделе детской мебели, смотрел на всю эту прелесть, а видел перед собой белое небо Афгана, выжженную землю и убогий сарай, в который их с Санькой бросили, словно дрова.

Степан так до сих пор и не понял, как они попали в плен. То ли оглушило его, то ли слегка контузило, но очнулся он в этом сарае. Голова гудела. Губы пересохли, хотелось пить. Еще сильнее хотелось по малой нужде. Но встать он не мог. Рядом стонал Санек. Руки у обоих были связаны, и, главное, Степан не помнил, что произошло.

Когда он как-то умудрился сесть, – а это со связанными руками оказалось крайне сложно, – то разглядел наконец Саню. Тот перекатывался с боку на бок, скрипел зубами и закатывал от боли глаза.

–?Санек! Ты чего?

–?Голова! Сейчас лопнет. Не могу больше терпеть!

–?Слышь, Сань... давай, это... помоги мне руки... А то как мы со связанными?..

Саня кое-как на спине дотянулся до друга и стал зубами трепать веревку. Она не поддавалась. Узел был крепкий, веревка грязная, волосатая и вонючая. Он быстро выдохся.

–?Давай я попробую, – предложил Степан.

Он нагнулся к связанным Санькиным рукам. Узел поддался. Потом уже Саня развязал руки Степана. Они ощупали себя. Понятное дело, ни оружия, ни фляг с водой, ни сигарет при них не осталось. Не было также ремней и головных уборов.

–?Степ! Ты помнишь, как мы сюда попали? Что случилось?

–?Чего-то не очень... Танк наш подожгли, помню. Мы с тобой успели вылезти. Там еще Олег с Толяном... Не видел я их. Потом что-то громыхнуло совсем рядом и я как в воронку провалился... Знаешь, будто летел, но не вверх, а вниз... Плавно так, долго летел, аж дух захватило... А потом жуткая головная боль и... ты рядом.

Что было с ними после, мозг Степана вспоминать отказывался. Есть такое понятие в психологии – вытеснение. Это защитный механизм психики, когда память «не помнит» то, что помнить невыносимо больно.

Почему-то здесь, среди детских распашонок и погремушек, вспомнилось то, о чем Степан запретил себе вспоминать. Ни подробностей, слава Богу, ни деталей память не воспроизводила. Помнил одно: Саньку пытали. Причем на глазах у Степана. Самого Степана не трогали, оставили на потом. А бедного Саньку превратили в кровавый мешок. Похоже, они – душманы – получали наслаждение от процесса. Ни о чем не спрашивали, никаких данных не выведывали. Просто развлекались, резвились...

Потом устали, видно. Ушли отдыхать. Перед тем как уйти, сказали:

–?Крюк принести. Повесить, как свинья. Горлом. – Один из них выразительно показал на кадык. – Чтоб висеть, пока сдохнет. – И заржал. То ли обкуренный был, то ли обезумевший от собственной жестокости.

Они ушли. Санька уже и не стонал даже. Сил смотреть на него у Степана не хватало. Что было делать? Что вообще можно сделать в такой ситуации? Единственное, снять свою гимнастерку и положить дружбану под голову.

–?Слышь, Степ! – Санька еле шевелил губами. – Я прошу... Убей меня ты.

Степан молчал.

Санька собрался с силами, чтобы произнести следующую фразу:

–?Сейчас... А то вдруг они передумают... Степа, будь другом... Я прошу...

–?Здесь нет ничего... – Степан беспомощно оглядел сарай. – Нечем...

–?Найди... Может, они нож бросили... или гвоздь какой... Если сильно в сердце... то получится.

Санька еле говорил. С трудом дышал. Видно было, что каждое слово дается ему с трудом и болью.

Степан еще раз обвел глазами сарай. Палки, куски навоза, солома, мусор, консервная банка...

–?Вот... банка только... – «Тушенка свиная», – прочел про себя Степан. Большей издевки судьбы ожидать было трудно.

–?Давай...

–?Что? Как? Саня-я-я!

–?Тихо, тихо, тихо... – Саня еле шептал. – Вены... на обеих руках... и на ногах... Давай! И горло... горло тоже...

Духи не вернулись. Что-то произошло там, за стенами сарая... Что-то изменилось. В деревню вошли наши. Освободили Степана. Радоваться он не мог. Молча вышел, пошел с ребятами. Потом остановился, резко повернулся и побежал за Санькой. Взял на руки и понес.

–?Да брось, Степан! Не донести! Брось!

Ребята уговаривали его, а сами помогали, подставляя кто плечо, кто локоть...

Вокруг стреляли, бомбили, а они кое-как, спотыкаясь, то припадая на колено, а то и падая, донесли-таки его до своего лагеря.

Цинковый гроб, сопроводительные документы, «черный тюльпан». Хоть это. Хоть что-то.

Степан не разговаривал после случившегося месяц. Команды отдавать – отдавал. Но и все. Команды и приказы – ведь не разговор. Раньше по вечерам, когда ребятам удавалось кое-как примириться с жарой, духотой и знойным воздухом, когда перед сном наступали короткие мгновенья обманчивого покоя, кто-то просил:

–?Степ! Почитай что-нибудь! Рвани душу!

И он не ломался, читал своего любимого Бальмонта:

 
Я был в России, грачи кричали,
Весна дышала в мое лицо.
Зачем так много в тебе печали?
Нас обвенчали. Храни кольцо.
Я был повсюду. Опять в России.
Опять тоскую. И снова нем.
Поля седые, поля родные.
Я к вам вернулся. Зачем? Зачем?
 
 
Кто хочет жертвы? Ее несу я.
Кто хочет крови? Мою пролей!
Но дай мне счастья и поцелуя.
Хоть на мгновенье. Лишь с ней. С моей.
 

Бывало, кто-то всхлипывал в середине стиха, кто-то шумно вздыхал...

Теперь же, когда Степан не разговаривал, вечерами травили анекдоты, вспоминали байки из прошлой жизни. В основном, конечно, про любовные похождения, про доступных девчат, про силу свою мужскую и неотразимое обаяние. Особенно преуспевал в этом Гиви. Каждый раз им предлагалась вниманию слушателей новая история с головокружительными подробностями и пикантными деталями.

Ребята посмеивались, шутили, беззлобно переругивались, подначивая друг друга и провоцируя Гиви на очередной рассказ о любовном приключении.

–?Молодой человек, вам подсказать? Помочь выбрать? – Продавщица смотрела на Степана с некоторым раздражением и с интересом одновременно. Как замер над кроваткой, так и стоит столбом вот уже минут двадцать.

–?А? Что? Помочь? Зачем? – Он очнулся от своих воспоминаний и не сразу сообразил, где находится...

И тут же:

–?А, да! Подскажите. У меня двойня!

–?Поздравляю!

–?Мне бы кроватку... И коляску... И ванночку. И... что там еще нужно?

Девушка кинулась предлагать ему на выбор детские принадлежности. И хотя выбор в ту пору был невелик, все же пришлось решаться – синюю, зеленую или белую коляску. Одеяло шерстяное или фланелевое? Нужны ли подушки новорожденным или их приобретают позже?

Он что-то перебирал в руках, что-то доверял выбрать девушке, долго копался в пеленках-распашонках, пока его не пронзила страшная мысль, от которой он с остервенением сжал погремушку и, не заметив, раздавил своими натренированными пальцами. Девушка с недоумением смотрела на странного покупателя. Что это с ним? Но вместо глаз увидела два бездонных колодца, в которых плескалась такая боль, какой ни в одних других она до сих пор не встречала.

«Я – убийца! – кричал сам себе Степан. – За что мне такое счастье – быть живым? Стать отцом? Жить? Любить? За что это мне, убийце? Ведь он мог жить. Он – Санька – мог отлежаться, оклематься. А я его убил!» Другой голос не соглашался, твердил: «Да он же страдал! Он же сам просил тебя! Он все равно бы умер. Только в муках! А ты помог. Ты, можно сказать, спас его от лишних мучений!» Степан горько усмехался, не соглашаясь с этими сомнительными доводами, и все твердил: «Он же мог жить! Его могли спасти! А я убил! Я – трус! Я – мразь! Я – подонок! Я испугался, что меня будут мучить на глазах у Саньки. И я не выдержу... Я буду просить их остановиться... Буду умолять о пощаде или о смерти! Не важно, о чем! Важно, что я унижусь, я не вынесу такого!»

Он не замечал, как из порезанной ладони кровь капала на белые пеленки... Не замечала этого и продавщица. Она смотрела в глаза мужчины, не в силах оторваться, и беззвучно плакала...

Первые годы брака Даша вспоминала с ужасом. Если бы ей кто-то раньше сказал, что семейная жизнь выглядит вот так, она бы не вышла замуж никогда. Орущие пацаны, бесконечные пеленки, бессонные ночи, сумасшедшие дни, сцеживание, кормление, боль в груди, болезни детей, крики, набухшие десны, температура, молочная кухня, районная поликлиника, запоры, поносы, недостаток витамина Д, безденежье, снижение либидо, отсутствие оргазма, тоска, вынужденное сидение дома, очереди везде и всюду, ветрянка, кашель, прививки, купание, первые шаги, сплошные синяки, слезы, ссадины, бутылочки, соски, пустышки, смеси, энурез, насморк, заикание, логопед, детский сад, ранний подъем, черные круги под глазами и полное отсутствие желаний, кроме одного: спать! Спать всегда! Спать везде! В любое время суток! При любой погоде! В любой ситуации! В любом месте!

Боже мой! Почему ей не попалась в молодости книга: «Замуж? Никогда!» Почему она так жестоко ошиблась в жизни? Вот Зойка, соседка!

Двадцать пять лет, живет припеваючи. Сама себе хозяйка! Театры, кино, вернисажи, поездки! Не живет – порхает! А посмотреть на Дашу? Изможденная, измученная, страшная! Вместо стрижки – жуткий хвост! Вместо нормальной одежды – старый спортивный костюм. На руки смотреть невыносимо. А ведь ей всего-то двадцать четыре! Господи! Да она уже старуха! Мама и то лучше выглядит, чем она. Ну, если не моложе, то уж счастливее – точно! А Даша превратилась в комок нервов.

–?Пашка, стой! Яшка, туда нельзя! Остановитесь! Замолчите! Гады! Сволочи-и-и!

Учебу пришлось оставить. Три года уже как. Теперь хоть детей в сад определила, и то хорошо. Можно было бы в Университете восстановиться. Можно-то можно, только ни сил, ни желания, ни внутренних ресурсов – ничего не осталось у Даши.

Когда она вспоминала эти годы, ей казалось, что с мужем они даже и не разговаривали. Он работал то в двух, то в трех местах. Машина, что было вполне логично, стала ломаться и требовала к себе все большего внимания. Как материального, так и физического. Приходил Степан домой злой, усталый, неудовлетворенный. Дома его встречала жена – злая, усталая, неудовлетворенная.

Только дети были веселы, беспечны, беззаботны, гармоничны в общении друг с другом и совершенно не замечали, насколько они напрягают родителей.

Университет Даша с горем пополам все же окончила. Но к тому времени все изменилось в жизни. Отец ее давно не работал в министерстве. Хорошо, хоть старый приятель взял его к себе в фирму в отдел рекламы. Для папы это были и «плюс» и «минус» одновременно. Плюс – потому что наличие работы. Да еще хорошо оплачиваемой! Да еще в его предпенсионном возрасте! А минус – потому что как же это так: он – в недавнем прошлом солидный чиновник, руководивший серьезным отделом, принимавший решения государственной важности – подчиняется какой-то девчонке-пигалице, выпускнице журфака?! Скорее уж он должен возглавлять этот рекламный отдел фирмы! Он – с его опытом, связями, авторитетом! А не быть пешкой или мальчиком на побегушках у сопливой девчонки! Однако его друг – руководитель фирмы – считал иначе. Девочка – умница, знает законы бизнеса, и, хотя они еще только формировались в нашей стране в то время, она была вполне обучаема, восприимчива к новому, управляема, инициативна и оригинальна в своих творческих решениях. Сергей же Павлович – Дашин папа – пока только бравировал связями, возможностями и перспективами. На деле же получалось не очень. Все его «связи» и «возможности» поменяли место работы, ушли в коммерческие структуры, бросились, как и он, на зарабатывание денег. Поэтому эффекта от его работы особенно не наблюдалось. Приятель зарплату платил исправно, но все участники этой затеи начинали понимать: вряд ли что хорошее получится. Хозяину нужен результат, а не амбиции. Сергею Павловичу нужны и деньги, и признание, и высокая должность... Короче, речь о том, чтобы помочь дочери устроиться на работу, уже не шла. Самому бы удержаться, дотянуть до пенсии.

А Даша? Что Даша? Молодая, энергичная! Сама пробьет себе дорогу! Вон им с супругой никто не помогал. Сами всего достигли! Сами всего добились! Вот и вы, молодые, давайте сами!

Даше ничего не оставалось, как устроиться корректором в издательство «Художественной литературы». И хотя это было чудовищно несправедливо – с университетским образованием в корректоры – ничего другого она пока найти не могла. По крайней мере там была возможность карьерного роста, там ей грезилось место редактора. Пусть пока не главного, а одного из редакторов. Но хоть что-то. Кроме этого, оказалось, что домой можно уходить пораньше, не высиживая до конца рабочего дня, как в большинстве учреждений, и это вполне ее устроило. Забирать пацанов из сада, кроме нее, было некому.

Короче, кое-как дотянули до школы. А с началом учебы начались новые проблемы. К тому времени, правда, родители с двух сторон совместными усилиями, сочетая родственные обмены с доплатами, сумели обеспечить молодой семье двухкомнатную квартиру на окраине Москвы, в спальном районе. Но это было не важно – где! Главное – свое! Большая кухня, удобная лоджия, раздельный санузел, приличная прихожая и две изолированные комнаты. Вот оно – счастье! И за съемное жилье платить не нужно, и школа рядом – в соседнем дворе! Метро пока нет. Ну и ладно! Не все сразу! Даша даже похорошела, переехав в новое жилье. Заботы об устройстве собственного жилища поглотили ее целиком, отодвинув на задний план неудовлетворенность работой, дискомфорт во взаимоотношениях с мужем и напряжение, связанное с воспитанием сыновей.

Когда она первый раз поймала себя на мысли, что ей не очень приятно находиться рядом с мужем, то даже расплакалась. Почему ей плохо-то? Чего ей не хватает? Ну, денег – это понятно. Их вообще мало кому хватает. Речь же идет не о материальной стороне вопроса, а о душевной, эмоциональной, интимной! А здесь нет ей комфорта. Как вернулся с этой проклятой войны чужой, так чужим и остался. Чужим, надломленным, истерзанным, закрытым, погасшим, напряженным, раздраженным, беспокойным, недовольным! Как пришел таким восемь лет назад, так и не смог преодолеть в себе ни один из этих изъянов. А ведь нуждался он в нежности, в ласке. Ведь жаждал любви, спокойствия, гармонии! Она понимала это, чувствовала... Но... не доверялся он никому, даже ей. Не открывался... Никогда не обнимет с нежностью, не приласкает. В постели – только напор, жесткость, чуть ли не агрессия. Совсем как в известной песне: «Я на тебе как на войне». Сколько раз говорила ему:

–?Ну, можно понежней, поаккуратней?

–?Даш, не морочь мне голову!

Вот и весь разговор.

Бывали, конечно, моменты некоего расслабления. Но так редки и недолги бывали они, что почти и не считается. Это случалось, как правило, когда Степан смотрел фильмы своего детства или мультфильмы. Сядет с пацанами у телевизора, если старое кино или сказку показывают, и замрет. И какой-то румянец на щеках появляется, тело чуть утрачивает вечно наряженный тонус, глаза увлажняются...

Даша старалась больше таких фильмов покупать на кассетах, чаще их ставила – якобы самой посмотреть захотелось. В эти моменты мечтала, чтобы и муж приобщался к просмотру. Иногда это удавалось, но не всегда. Все-таки он предпочитал смотреть в одиночестве, то ли понимая, что может не сдержаться и каким-то образом выказать свои эмоции, то ли не желая растравлять себя...

Словом, душевного общения не получалось. А ведь каким он был раньше: улыбчивым, нежным, внимательным. Она ловила себя на мысли, что не хочет его сегодняшнего. Если бы вернуть те несколько медовых месяцев, которые они прожили до армии! Если бы вновь окунуться в тот упоительный роман! Ей казалось, молодость проходит мимо нее. Да что там молодость? Жизнь проносится мимо! Что она видела в свои годы? Быт, который ее уже скоро с ума сведет! Работа за гроши! Без просвета, без интереса. Без конца и края! Бесконечный, выматывающий контроль за пацанами! И холодные глаза мужа. Вот это жизнь? Вот это счастье? И ведь не денешься никуда. Все! Повязаны они навечно – и детьми своими суматошными, и квартирой этой, и полунищенским существованием... Ну, может, не совсем так. Не такие уж и бедные они. Просто постоянная гонка на выживание, экономия, выкраивание, выгадывание, стягивание концов с концами – все это так опустошало Дашино сердце, что она подчас в растерянности думала: куда же девался поэтический экстаз? Где тот возвышенный полет, когда они могли поочередно читать стихи, признаваясь таким образом в любви друг к другу. Он, помнится, начинал с Северянина:

 
Ты совсем не похожа на женщин других:
У тебя в меру длинные платья,
У тебя выразительный, сдержанный смех
И выскальзыванье из объятья.
А в глазах оздоравливающих твоих —
Ветер с моря и поле ржаное,
Ты совсем не похожа на женщин других,
Почему мне и стала женою.
 

Она вторила ему Блоком:

 
Мой любимый, мой князь, мой жених,
Ты печален в цветистом лугу.
Повиликой средь нив золотых
Завилась я на том берегу.
 
 
Над тобой – как свеча – я тиха,
Пред тобой – как цветок – я нежна.
Жду тебя, моего жениха,
Все невеста – и вечно жена.
 

Он отвечал Брюсовым:

 
Я люблю тебя и небо, только небо и тебя,
Я живу двойной любовью, жизнью я дышу, любя.
 
 
В светлом небе – бесконечность: бесконечность
милых глаз.
В светлом взоре – беспредельность: небо, явленное в нас.
 

Она переходила на женскую поэзию и цитировала Цветаеву:

 
Имя твое – птица в руке,
Имя твое – льдинка на языке,
Одно-единственное движенье губ,
Имя твое – шесть букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту,
Камень, брошенный в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
 

Он вновь возвращался к своему любимому Северянину:

 
Моя жена всех женщин мне дороже
Величественною своей душой.
Всю мощь, всю власть изведать ей дай, Боже,
Моей любви воистину большой!
 

Ну, и где она теперь, эта любовь? Или, может, так глубоко в нем, что уже и утонула?

Даша почему-то надеялась, что постепенно Степан должен оттаять, забыть страшные события, возвратиться к мирной жизни, к ней – своей жене, к детям. Но надежды не оправдывались. Он как будто застрял там, заблудился в том времени, остался там надолго, и она опасалась – не навсегда ли. По-прежнему дважды в год Степан неукоснительно ездил к Санькиной матери. Была ли для этого финансовая возможность в семье, нет ли – не имело значения. Занимал, зарабатывал на дополнительных работах, откладывал заранее... Но ездил. И если билет до Саратова был вполне доступен и никогда не вызывал материального напряжения, то денежная помощь матери, подарки, средства на поддержание в порядке могилы и памятника в приличном состоянии требовались значительные.

Даша всегда недоумевала по поводу этих поездок, но никогда не возражала. Однажды, правда, в сердцах спросила:

–?Ну, сколько можно туда ездить? Девятый год пошел, а ты все катаешься!

Но осеклась, увидев его взгляд. Он даже ничего не ответил, только посмотрел, и она замолчала.

Толком он ей так ничего и не рассказывал. Единственное, о чем она знала, это что Саня погиб на руках Степана и что Степа вынес уже погибшего товарища под обстрелом и смог отправить тело на родину. Но... ведь не один товарищ погиб у него там. А ездит почему-то он только к Саниной матери...

Но за долгие годы жизни со Степаном Даша поняла: вопросов лучше не задавать. Ответа все равно не услышишь. Секретов своих Степан не раскроет, и пропасть между ними никак не уменьшается.

Из Саратова Степан всегда возвращался почерневшим. Щеки западали еще больше, губы сжимались в тонкую полоску. Глаза страдали. Первые недели после поездок лучше было вообще с ним не разговаривать. Он срывался по поводу и без. Ладно бы только на нее, но и на сыновей тоже.

На любой детский вопрос звучал один и тот же жесткий ответ:

–?Отжиматься!

Сыновья обижались сначала. Ну, при чем тут отжимание, если они спрашивают о прогулке или про поход в кино? Но со временем привыкли. И подходили к нему, заранее отжавшись. У них даже свой язык выработался по этому поводу. Например, нужно было им по 100 или по 200 рублей на что-то... Да не важно на что: на подарок школьному товарищу, или на новый мяч, или на фломастеры... Подходят к отцу:

–?Пап, двадцать раз. Левая – восемь. Дай, пожалуйста, сто рублей.

–?Почему так мало?

Это отец не про деньги. Это про «левую». Это значило, что всего сын отжался двадцать раз, из них одной правой – двенадцать, а на левой – восемь. Уже к десяти годам они владели разными спортивными приемами, в том числе и отжиманием на одной руке.

–?Не получается больше пока.

–?Дойдешь до десяти, тогда подойдешь!

–?Ну, пап... – начинал клянчить кто-то из сыновей.

–?Хватит ныть! Не хочешь десять? Тогда двенадцать! Не меньше!

Они к своим десяти годам уже поняли, что спорить бесполезно, обманывать бессмысленно, обращаться к матери запрещено внутренними правилами семьи. Нет, с разговорами, за советами, за помощью с уроками – это пожалуйста. А вот просьбы – те только к отцу! Это уже не обсуждалось, не подвергалось ни сомнению, ни изменению, а выполнялось со всей строгостью.

Пацаны, как и их родители, тяготели к гуманитарным предметам. Невзирая на хулиганские наклонности, дерзость и уверенность в своих физических возможностях, а заодно и в чувстве превосходства над ровесниками, и Пашка и Яшка отлично писали сочинения, блистали по литературе и вполне сносно запоминали правила орфографии. География и история вопросов не вызывали, а вот начавшиеся в шестом-седьмом классе физика, химия, тригонометрия и прочая «фигня», как они называли эти предметы, были им не очень-то доступны.

Отец, кроме привычного «отжиматься», ничего придумать не мог. Даша была более конструктивна и предложила взять репетитора. Аттестат ребятам нужен приличный, даже если технические знания не очень-то и пригодятся для дальнейшей учебы.

Пацаны в тот момент уже мучились в восьмом классе. Вопрос о поступлении в вуз периодически возникал, но каждый раз возникал и диспут между родителями.

–?Какой толк, что мы с тобой закончили МГУ? – начинал кипятиться в таких случаях Степан.

–?Как это «какой толк»? – не понимала Даша.

–?Ну, и ты и я имеем диплом университета, что из того? Я – охранник плюс разнорабочий. Ты – корректор. Ни денег нам это не принесло, ни карьеры, ни удовлетворения.

–?Стоп! Стоп! – Тут уже Даша начинала повышать голос. – Если бы не твой отец, который загнал тебя в армию, ты мог бы стать крупным филологом.

–?Ерунда!

–?А ты забыл, да? Забыл, что тебя в аспирантуру приглашали? Что тебя распределяли в очень даже приличные места? Может, ты забыл свою блестящую дипломную работу? Свои наброски статей? А стихи? Новеллы? Эссе? Где это? Ты сам, своими руками похоронил в себе все возможности. Ну, да... извини... не совсем сам, а с помощью своего папы...

–?Ладно, успокойся! – Степан не хотел соглашаться с высказываниями жены и в то же время сознавал правоту ее доводов.

–?Да что «успокойся»? – Даша заводилась не на шутку. – Если бы не эта война, ты был бы уже кандидатом наук. Писал бы докторскую, стал бы профессором. Вся жизнь по-другому пошла бы. А я? Чем я виновата, что у нас двойня родилась? Может, с одним ребенком мы бы справились и не пришлось бы учебу бросать. Да ладно! Что тут говорить!

Она замолкала ненадолго. Потом опять:

–?Ты и детям хочешь жизнь поломать? Себе поломал, и им тоже надо?

–?Почему ломать-то?

–?А потому, что пусть поступают, пусть учатся, получают высшее образование. Я настаиваю!

На этом месте разговор, как правило, затухал, чтобы после следующей фразы Степана вспыхнуть с новой силой:

–?А в армию?

–?Что-о-о?

–?Ничего! Пойдут служить как миленькие!

Даша начинала всхлипывать, Степан замолкал.

–?Пусть сначала отучатся. Потом пойдут, – искала компромисс Даша.

–?Посмотрим... – уклончиво отвечал Степан. – Но служить будут. Это не обсуждается! Настоящими мужиками только армия их сделает.

–?Значит, ты себя настоящим мужиком считаешь? Значит, вот то, как мы живем, – это лучшее, что может предложить мужчина?! – Даша уже кричала, не контролируя себя и не пытаясь сдержаться. – А разве настоящий мужчина не должен любить жену? Разве он только свою физическую силу должен развивать? А выразить ласку? А приятные слова сказать? А удовольствие доставить женщине? Это кто должен?! Я по наивности своей думала, что именно настоящий мужчина способен на это. Может, мы отдыхали когда-то? Может, мой настоящий мужчина мне хоть один приличный подарок сделал за пятнадцать лет брака?

Степан отворачивался и норовил выйти из кухни, где происходил разговор. Но не тут-то было. Жена не отпускала его, кричала прямо в лицо:

–?Машина – родители! Квартира – родители! А что ж настоящий мужик-то мой сделал?

Она буквально билась в истерике. Гремела сковородками, с остервенением отбивала мясо и усугубляла свои слезы едким луком, которого резала уже третью головку.

Степану нечего было ответить на эту тираду. Его стальная жизненная философия разбивалась о хрупкие женские доводы.

Он не считал себя неудачником. Он сильный, здоровый. Он работает без устали, у него в квартире все доведено до нужного состояния – лоджии, подсобки, антресоли. Везде сделан ремонт, везде порядок. Машину смог поменять. Правда, не бог весть на какую хорошую. Но бегает. Гараж есть.

Оправдываясь так, он понимал все же, что нет, не преуспел он в жизни, что мог, вполне мог жить иначе, интереснее, насыщеннее. И можно говорить о войне, о том, как непросто ее пережить... Но не всех же она сломала. Прошли через нее многие, а сломались так, как он, далеко не все. Некоторые ребята ведь поднялись. Кто клуб спортивный организовал, кто бизнес какой-то открыл. Кто-то, правда, в бандиты подался. Есть и такие. Валерка Рыжий хоть и инвалидом вернулся, а фонд ветеранов возглавляет. Захар из Питера смог производство небольшое организовать. Серега автосервис открыл. А Леха вообще в политику подался. Так что есть и другие пути, другие дороги, а не только как у него: то вахта, то извоз. Да уж! Преуспеть что-то не удается!

«Бои без правил» проходили в полуподвальном помещении спортивного клуба. Степан попал на это зрелище лишь однажды, но был по-настоящему шокирован, даже потрясен.

Во-первых, выяснилось, что деньги там крутятся немереные. Что ребята-бойцы за драку зарабатывают от тысячи до пяти тысяч зеленых. Во-вторых, попасть в число бойцов совсем не сложно. Никаких справок никто не требует, никаких паспортов. Заранее заяви о себе, тебя поставят в график, и – вперед!

В-третьих, то, что он увидел, являлось далеко не самым страшным вариантом такого рода мероприятий. Как он понял, это было нечто среднее между «черным тотализатором» и шоу-программами.