Текст книги "Долгая смерть Лусианы Б."

Автор книги: Гильермо Мартинес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 5

– Клостер?

– Да?

Глуховатый голос прозвучал неприветливо и немного нетерпеливо, будто звонок пришелся совсем некстати.

– Ваш телефон мне дал Кампари, – сказал я, готовый лгать на каждом шагу, если это будет необходимо, после чего назвал себя и выжидающе замолчал. Я подумал, не слишком ли рискую с самого начала, но на другом конце провода на мое имя никак не отреагировали. – Свои первые два романа я тоже опубликовал у Кампари, – добавил я, не слишком уверенный, что это послужит объяснением.

– Ах да, вы написали «Разочарование».

– «Дезертирство»,[8]8
  По-испански эти слова сходны по звучанию: «разочарование» – decepción, «дезертирство» – deserción.


[Закрыть] – заметил я, несколько уязвленный, и, словно в оправдание, зачем-то произнес: – Это был мой первый роман.

– Ну конечно, «Дезертирство», теперь я вспоминаю. Любопытное название, слишком вызывающее для первого романа. Помню, я пытался угадать, как будет называться второй. «С поджатым хвостом»? Похоже, в то время вы читали одного Лиотара,[9]9
  Лиотар Жан Франсуа (1924–1998) – французский философ-постмодернист и теоретик литературы.


[Закрыть] поэтому вам хотелось всё бросить, ничего как следует не испробовав. Правда, в финале было что-то от «Утраченных иллюзий», или я не прав? Но в любом случае хорошо, что вы написали еще один. Как ни парадоксально, но почему-то все, кто в первом романе провозглашает это самое дезертирство, уход от мира, сетует на препятствия и тупики, потом непременно стремятся написать следующий. В вашем же случае я готов был об заклад побиться, что вы займетесь литературной критикой. И действительно, мне кажется, я видел ваше имя под какой-то рецензией, содержавшей целый набор колкостей. Я уверен, что не ошибся.

Выходит, он читал мою статью? Правда, по его тону с уверенностью ничего нельзя было сказать, но спасибо и на том, что сразу не повесил трубку.

– Да, пару лет я этим занимался, но писать никогда не переставал. Мой второй роман, «Азартные игроки», вышел в один год с вашим «Днем смерти», но, конечно, не пользовался таким успехом. После этого я написал еще два, – заметил я и опять против воли почувствовал себя уязвленным из-за того, что мои книги ему совсем неизвестны.

– Признаюсь, я не очень внимательно слежу за новинками, хотя и следовало бы. Но я рад за вас: из человека, проповедующего отказ от всего, вы превратились в плодовитого писателя. Однако вы наверняка звоните не потому, что хотите поболтать о своих или моих книгах.

– Как раз поэтому, – сказал я. – Дело в том, что я собираюсь писать роман на основе одной реальной истории…

– Реальной? – насмешливо перебил он. – Какие перемены! А я-то думал, вы презираете реальность и интересуетесь только рискованными лингвистическими экспериментами.

– Вы совершенно правы, – согласился я, решив смиренно переносить его выпады. – Новый роман будет сильно отличаться от написанных до сих пор, но мне хотелось бы изложить рассказанную мне историю очень точно, почти как хронику или репортаж. Правда, она настолько невероятна, что все равно никто не поверит в ее реальность, кроме, разумеется, действующих персонажей. Потому я вам и звоню, – заключил я и замолчал, ожидая его реакции.

– А я один из действующих персонажей? – Голос его звучал весело, но слегка недоверчиво.

– Я бы сказал, вы главный герой.

На другом конце провода повисло молчание, словно Клостер что-то почувствовал и готовился сменить игру.

– Понятно, – наконец произнес он. – Но чем же ваша история?

– О череде необъяснимых смертей, происходящих вокруг одного человека.

– Так это криминальная история? Пытаетесь вторгнуться на мою территорию? Но я не понимаю, – продолжил он после небольшой паузы, – как я могу быть ее героем. Или я следующая жертва? – Теперь его тон был наигранно встревоженным. – Я знаю, многие писатели вашего поколения мечтают увидеть меня в гробу, но я всегда полагал, что они желают этого исключительно в метафорическом смысле и не собираются переходить к прямым действиям.

– Нет-нет, вы не жертва, скорее вы тот, кто стоит за этими смертями. Во всяком случае, так считает человек, который мне эту историю рассказал. – И я назвал полное имя Лусианы.

В ответ Клостер сухо и неприятно хохотнул:

– Я ждал, когда же вы наконец его произнесете. Леди Шалот[10]10
  Леди Шалот – героиня одноименной поэмы английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).


[Закрыть] опять взялась за свое, но спасибо и на том, что теперь она выбирает более приличных посланников, а то в последний раз ко мне приходил полицейский. Удивляюсь, что кто-то вообще ее слушает. А вы с ней как-то связаны, да?

– Я не видел ее десять лет и пока не знаю, насколько верю в эту историю, но тем не менее готов написать о ней. Естественно, мне не хотелось бы приниматься за работу, не познакомившись с вашей версией.

– С моей версией… Странно, что вы так говорите. Я ведь уже несколько лет пишу историю с теми же персонажами, только она наверняка будет разительно отличаться от вашей.

Вот это удача, само Провидение посылает мне помощь. Ничто не может так встревожить писателя, как известие о том, что кто-то еще нацелился на его тему. Теперь нужно только осторожно разыграть эту карту.

– Если вы не против и у вас найдется свободная минутка, мы могли бы встретиться, посмотреть мои записи, сделанные на основе ее рассказа. Однако если вы объясните, почему не следует ей верить, я вообще откажусь от этой затеи – не хотелось бы своей необоснованной публикацией причинить вам вред.

Я, по обыкновению, был чересчур многословен.

– В вашем изложении все это похоже на шантаж, – резко сказал Клостер. – Однажды эта девушка уже меня шантажировала, или она вам не говорила? Я ни в чем не собираюсь вас убеждать и никому не обязан давать никаких объяснений. Если вы верите сумасшедшей, это ваша проблема, не моя.

Он все больше раздражался, и я боялся, как бы он не бросил трубку.

– Нет, нет, конечно, не верю, – попытался я его успокоить. – Поймите, я вовсе не ее посланник, я никак с ней не связан, мы не виделись десять лет, она пришла сама и тоже показалась мне немного не в себе.

– Немного не в себе… Вы слишком снисходительны. Ну что ж, если вы все правильно понимаете, я не вижу причин, почему бы нам не повидаться. Я тоже могу кое-что рассказать, а вы могли бы сообщить мне одну подробность, которую очень хотелось бы вставить в роман. Но об этом при встрече. У вас есть мой адрес?

Я сказал, что есть.

– Тогда жду вас завтра в шесть вечера.

Глава 6

– Хотите знать, что я об этом думаю? – спросил Клостер, прочитав последний листок и брезгливо отодвинув в сторону всю стопку, словно ему противно было даже смотреть на нее. После этого он откинулся в кресле и сцепил ладони на затылке. Несмотря на холодную погоду, он был в рубашке с короткими рукавами, и его длинные голые руки образовали в воздухе симметричные треугольники.

Я не спал всю ночь и сейчас не совсем был готов к предстоящей баталии, но зато сделал все возможное, чтобы фарс удался, пусть для этого и пришлось немного покривить душой. Я поставил перед собой задачу максимально точно передать рассказ Лусианы с момента ее появления у меня в квартире, попытался вспомнить все вопросы, которые задавал ей, все места, в которых она замолкала или колебалась, все ее неоконченные фразы. Но я намеренно опустил свои размышления и впечатления – особенно по поводу ее внешнего вида и психического состояния. На бумаге остались голый диалог и общая переменчивая тональность разговора, которую я попытался передать словами за неимением магнитофонной записи. Я работал с той гипнотической сосредоточенностью, какая наступает по ночам после нескольких часов умственного напряжения, преследуемый одним и тем же воспоминанием: лицо Лусианы в сгущающихся сумерках и ее крик, исполненный страха смерти и мольбы о помощи. По ходу дела я постоянно что-то исправлял и добавлял детали, к утру все медленнее всплывавшие в памяти. В результате на рассвете я имел около двадцати страниц печатного текста – ту самую приманку, с которой и явился ровно в шесть к Клостеру.

Несколько секунд я любовался внушительной железной дверью и лишь потом нажал на звонок. Когда дверь, тихо прогудев в ответ, впустила меня в вестибюль с большой мраморной лестницей, обилием бронзы и старинными зеркалами, я испытал восхищение, граничащее с завистью, какую всегда вызывает чужое богатство, и невольно задался вопросом, сколько же тысяч экземпляров книг нужно было продать, чтобы поселиться в таком доме и в таком районе. Клостер ждал меня наверху. Протягивая руку, он вгляделся в мое лицо, словно хотел удостовериться, что мы не встречались раньше. Он оказался выше, чем можно было предположить по фотографиям, и, хотя ему, скорее всего, перевалило за пятьдесят, в его по-юношески подтянутой, атлетически сложенной фигуре угадывалась сила, которой он наверняка был не прочь похвастаться. И вообще по внешнему виду он напоминал скорее профессионального пловца, чем писателя. Но если тело его еще сохраняло притягательность, то лицо было изможденным, будто кто-то безжалостно ободрал с него все мясо, оставив хищно выступающие кости, а глаза, наоборот, утопил, и взгляд их из холодных голубых впадин был неприятен своей пристальностью. Клостер коротко и сухо пожал мне руку и таким же скупым жестом указал путь в библиотеку. Он не снизошел даже до намека на улыбку или непременного обмена банальностями, словно сразу хотел дать понять, что я – нежеланный гость. Но как ни парадоксально, отсутствие привычного хозяйского радушия облегчало задачу, поскольку ни он, ни я не питали никаких иллюзий. Он указал мне на кресло и предложил кофе, от которого я не отказался, хотя с утра для бодрости выпил не одну чашку, а как только он исчез в одном из коридоров, тут же встал и начал осматриваться. Библиотека была солидная, шкафы с открытыми полками высились почти до потолка, однако благодаря двум окнам с витражами воздух здесь был легким и свежим, и ощущения замкнутого пространства не возникало. У одного из кресел стоял торшер, Клостер наверняка там читал. Я пошел вдоль шкафов, время от времени дотрагиваясь указательным пальцем до корешков. На одной из полок, между двумя энциклопедиями, не особенно на виду, но и не в самом дальнем углу, лежал французский орден Почетного легиона на трехцветной ленте. Между окнами стоял более узкий шкаф, из кедра, с застекленными дверцами. Здесь Клостер хранил разные издания своих книг – от дешевых карманных до роскошных томов в твердых переплетах, в том числе и переведенных на десятки других языков. И снова постыдное чувство, которое, независимо от Лусианы, подвигло меня на написание той позорной статьи и которое можно выразить фразой: «Почему он, а не я?» – кольнуло меня, на этот раз сильнее. В свое оправдание могу лишь сказать, что перед таким шкафом трудно не почувствовать себя лишенным всего и униженным Энохом Сомсом.[11]11
  Энох Сомс – герой одноименного рассказа английского писателя Макса Бирбома (1872–1956), включенный X. Л. Борхесом в «Антологию фантастической литературы».


[Закрыть] Напротив коридора, по которому ушел Клостер, был еще один, более тесный и низкий, ведущий, видимо, или в подсобные помещения, или в его рабочий кабинет. В это время дня в нем уже царил полумрак, однако мне показалось, что обе стены завешаны фотографиями в рамках. Не в силах сдержать любопытство, я подошел поближе. Удивительно красивая девочка лет трех или четырех, с растрепанными волосами, в платье в горошек, стоя на стуле, пытается дотянуться Клостеру до макушки, а он, совершенно на себя не похожий, с восторженной улыбкой на лице ждет, пока маленькая ручка дотронется до него. Снизу вверх под углом по фотографии шел разрез, словно с помощью ножниц кого-то аккуратно с нее удалили. В это время со стороны кухни раздались шаги, и я вернулся в кресло. Клостер поставил на стеклянный столик две большие кружки и пробормотал что-то насчет отсутствия сахара. Сев напротив, он тут же взял прозрачную папку, в которой я принес свои листки.

– Значит, это и есть та история, – сказал он.

Больше почти за сорок минут Клостер не произнес ни слова. Сначала он вынул все листки из папки и сложил их стопкой на столе, потом начал брать по одному, читать и складывать в другую стопку, текстом вниз. Я был готов к тому, что он станет возражать, возмущаться, в какой-то момент отшвырнет мою писанину в сторону или даже порвет, а он не издавал ни звука, только все больше мрачнел, словно написанное опять погружало его в мучительное прошлое и надоедливые призраки являлись вновь. Лишь пару раз он недоверчиво покачал головой, а когда наконец закончил, уперся невидящим взглядом в пустоту, будто вообще забыл о моем существовании. Он не посмотрел на меня даже тогда, когда я спросил, что он об этом думает, только повторил мои слова, словно вопрос задал не сидящий напротив человек, а его собственный внутренний голос.

– Хотите знать, что я об этом думаю? Думаю, это изумительная клиническая история из тех, что приводит Оливер Сакс.[12]12
  Сакс Оливер (р. 1933) – английский невролог и нейропсихолог, автор ряда популярных книг, описывающих клинические истории его пациентов.


[Закрыть] Извлечение камня безумия. Видимо, я должен поблагодарить вас, что не фигурирую здесь под своим настоящим именем. Кстати, почему вы выбрали для меня именно это? – И он с видимым неудовольствием произнес его.

– Я искал имя, которое по звучанию напоминало бы о чем-то замкнутом, например о монастыре, – попытался объяснить я, удивляясь, что его задело имя, а не выдвинутые обвинения.

– Ах, о чем-то замкнутом. А вы тогда кто? Открытый Оверт?[13]13
  Оверт Пол – персонаж романа Г. Джеймса «Урок мастера».


[Закрыть]

Я удивился еще больше. Вот уж не предполагал, что Клостер читал Генри Джеймса, тем более – что он с ходу, провоцируя меня, назовет имя одного из его персонажей. Это могло означать только одно: он читал также мою серию статей о Джеймсе, а следовательно, и критическую статью о себе, опубликованную в том же журнале, и теперь играл со мной в кошки-мышки. Естественно, вслух я высказал только мысль о том, что не подозревал о его интересе к Джеймсу, и это, похоже, его раздосадовало.

– Почему? Потому что в моих романах не бывает меньше десяти смертей, а худшее, что может произойти у Джеймса, – это несостоявшийся брак? Вас как писателя не должны вводить в заблуждение такие мелочи, как свадьбы и преступления. Ведь что главное в детективном романе? Не сами события, не нагромождение трупов, а возможные объяснения, догадки, то, что читается между строк. А разве не это, не догадки и предположения, которые строят персонажи, лежит в основе романов Джеймса? Возможные последствия любого действия, несоответствие результата и его составляющих… «Человек – это его поступки», – писал Гегель. Тем не менее Джеймс строит свои произведения не на самих поступках, а на том, что им предшествует или их сопровождает: паузы между ними, недомолвки в разговоре, задние мысли, тайные намерения, мучительные колебания, расчеты и прожекты.

– А я бы еще добавил, – сказал я примирительным тоном, – что в романах Джеймса брак есть форма убийства.

– Именно так: похищение, за которым следует смерть, – согласился он, удивленный тем, что никогда раньше не задумывался об этом, но особенно тем, что я произнес фразу, не вызвавшую у него возражений. – Странно, что мы заговорили о Джеймсе, – впервые с начала разговора в его голосе не было неприязни, – ведь все началось именно с его «Записных книжек». – И он указал на одну из верхних полок. – Если вы их читали, то наверняка запомнили предисловие Леона Эделя. Я никогда не читал биографии Джеймса и вообще не очень доверяю тем, кто берется излагать биографии писателей, но в этом предисловии приведен один интересный факт: оказывается, в какой-то момент Джеймс перестал писать сам и начал диктовать свои романы машинисткам и стенографисткам. Конечно, в моем случае речь не шла о тендините,[14]14
  Тендинит – воспаление внутри или около сухожилия.


[Закрыть] это исключено, но я всегда отличался моторным мышлением и не мог долго усидеть за письменным столом. Обычно я кружил по комнате, потом записывал пару строчек и опять вскакивал, отчего дело продвигалось страшно медленно. Прочитав это предисловие, я тут же понял, что надо делать, и взял на работу Лусиану.

– Как вы ее нашли? – прервал я его, не в силах сдержать любопытство – этот вопрос давно меня занимал.

– Как нашел? Очень просто, по объявлению в газете. Она единственная из всех претенденток писала без ошибок. Конечно, я сразу отметил, что она очень красива, но не думал, что это помешает делу. Она не из тех девушек, которые вызывают у меня желание. Простите за грубость, но у нее не было сисек. Уж вы-то наверняка знаете это лучше меня, – неожиданно бросил он. – Я подумал, так даже лучше, поскольку собирался работать, и ничего больше.

– Выходит, того, о чем она рассказывает, не было? – спросил я, вызвав своим недоверием очередной приступ раздражения.

– Было, но совсем не так, как она говорит. Я тоже вам кое-что расскажу. Сначала все шло хорошо, прямо на удивление. Лусиана благополучно прошла проверку, устроенную моей бывшей женой, хотя та в любой женщине, которая ко мне приближалась, видела потенциальную опасность. Однако Лусиану она недооценила – то ли сочла чересчур молоденькой, то ли ее ввели в заблуждение худенькое тело подростка и восторженный вид прилежной ученицы. Во время первой встречи даже мне показалось, что она начисто лишена сексуальности. К тому же она сразу сообщила, что у нее есть жених, и все было четко и ясно, как у Декарта. Да еще моя дочь ее обожала, каждый день дарила по рисунку и каждое утро бежала обниматься. Паули почему-то вообразила, что они сестры, тут Лусиана права. Да и Лусиана была с ней очень ласкова, приносила ей то заколку, то наклейку, терпеливо выслушивала все ее истории, разрешала отвести себя за руку в игровую и ненадолго задерживалась там. Но больше всех повезло, конечно, мне, поскольку с ее приходом я, как никогда, продвинулся в работе, и новая система казалась мне идеальной. Девушка была толковой, расторопной, ей ничего не нужно было повторять дважды, и, с какой бы скоростью я ни диктовал, она всегда печатала без ошибок. Конечно, я никогда не диктовал большие отрывки одним махом, я вообще не отличаюсь красноречием, зато теперь я мог ходить из конца в конец кабинета, бормотать что-то чуть ли не про себя и ни о чем не беспокоиться. К тому же она предупреждала, если где-то не хватало запятой или одно и то же слово повторялось на странице несколько раз, так что за этим я тоже перестал следить. В общем, я был в восторге и по-настоящему к ней привязался. В то время я приступил к роману о секте убийц-каинитов, и впервые в жизни мне удавалось писать по странице в день. А в качестве награды я просто смотрел на нее, и это оказалось приятной неожиданностью. Многие годы я в одиночестве бродил по кабинету, уткнувшись взглядом в узоры на паркете, теперь же, поднимая голову, я видел ее перед собой на стуле, внимательную, готовую к работе, и эта картина неизменно ободряла меня. Да, смотреть на нее было чрезвычайно приятно, но я был очень доволен нашим соглашением и не собирался нарушать его. Меня интересовала только работа, поэтому я старался не приближаться к ней и тем более не прикасаться, даже случайно, не считая поцелуя в щечку, когда она приходила и уходила.

– Как же тогда получилось, что…

– Я и сам потом много раз спрашивал себя, как мы ступили на этот путь. Это ведь случилось не вдруг, поверьте. Сначала я стал замечать, что она стремится мне угодить, хотя я не выказывал к этому ни малейшего желания. Я счел ее усилия вполне естественными: девочка хочет, чтобы ее первый в жизни работодатель был доволен. Несколько раз я даже порывался сказать, что не стоит лезть из кожи вон, она меня более чем устраивает, по-разному пытался дать ей это понять, но она, видимо, считала меня слишком серьезным и недоступным, а может, и побаивалась немного. Как бы то ни было, она старалась быть полезной во всем, даже в мелочах, и часто предвосхищала мои просьбы, словно обладала телепатическими способностями. Я удивлялся, как за столь короткий срок ей удалось так хорошо узнать меня, и даже спросил у нее об этом, а она ответила, что я чем-то похож на ее отца. Однажды я пожаловался, что в Библии, которой я пользовался при написании романа, нет комментариев, и на следующий день она явилась с этой дурацкой Библией Скофилда,[15]15
  Известное издание Библии с комментариями С. Скофилда.


[Закрыть] которую вы тоже видели. Тогда я узнал, что у ее отца, помимо работы, были и другие обязанности – он являлся пастором в так называемом диспенсационалистском движении,[16]16
  Общепротестантское движение, основанное на диспенсационализме – теологической концепции, согласно которой история человечества делится на отдельные периоды, и в каждом из них действует особый закон Бога.


[Закрыть] я никогда и не слыхал о таком. Его участники – фундаменталисты, отличающиеся прежде всего буквалистским толкованием Библии. По словам Лусианы, отец был одним из иерархов этого движения в нашей стране, во всяком случае, мог совершать обряд крещения. Думаю, она получила очень строгое религиозное воспитание, хотя никогда не говорила об этом, и вы, судя по вашему лицу, тоже ничего не знали.

– Нет, и даже не представлял, что она из религиозной семьи.

– Скорее всего, ей хотелось об этом забыть, возможно, потому она и решила устроиться на работу. Больше она об отце ни разу не говорила, да и тогда рассказывала о его благочестивой деятельности с иронией, как человек разуверившийся и даже испытывающий стыд. Доказывала, что мама не разделяет отцовские идеи, и вообще старалась откреститься от семейного религиозного духа, но кое-что от такого воспитания в ней все-таки осталось: серьезный добродетельный вид, желание исполнять всё безукоризненно. Да, религиозность родителей наложила на нее отпечаток, хотя в то время, когда она начала у меня работать, она, несомненно, уже знала, что на колени можно вставать не только для молитвы.

Видимо, он не ждал от меня ни подтверждения, ни опровержения этой фразы, поскольку даже не взглянул в мою сторону. Я подумал, что мое первое впечатление от Лусианы было примерно таким же: решительная девушка, уже осознавшая свою сексуальную привлекательность и намеренная вовсю ею пользоваться.

– Так вот, как я уже говорил, сначала не было ничего, кроме мелких услуг и готовности угодить, но однажды я понял, что Лусиана хочет привлечь внимание не только к своей работе, но и к себе. При прощании она начала чуть дольше задерживать руку у меня на плече, стала иначе одеваться и настойчивее искать мой взгляд. Меня это забавляло, но не беспокоило – в ее возрасте многие считают себя неотразимыми, а уж красавицы вообще уверены, что ни один мужчина не может пройти мимо, не взглянув на них. В то время я диктовал ей одну главу с безумно сексуальными сценами и, уже зная о ее религиозном воспитании, в глубине души опасался, как бы она вдруг не сбежала. У двух женщин, соблазнявших моего героя, были большие груди, и я подробно их описывал. Наверное, это ее уязвило, и она решила доказать, в первую очередь себе, что может быть для меня привлекательной. В следующей главе говорилось, что на руке одной из женщин после укуса змеи и долгого нагноения остался заметный шрам в форме монеты. Было начало весны, и Лусиана пришла в легкой рубашке с длинными рукавами. Оказывается, у нее после прививки тоже остался шрам, и она спустила рубашку с плеча, чтобы показать мне. Стоя рядом, я увидел это голое плечо, спущенную вместе с рубашкой бретельку, еле заметную ложбинку между грудей и, наконец, руку, которую она с невинным видом мне продемонстрировала. На несколько мгновений я застыл, глядя на шрам, глубокий и круглый, словно от ожога сигаретой, а потом сообразил, что она ждет, пока я до него дотронусь. Тогда я большим пальцем осторожно, круговыми движениями погладил кожу. Думаю, она заметила мое замешательство, а когда я встретился с ней глазами, в них мелькнула радость триумфатора, после чего она небрежно поправила бретельку и натянула на плечо рубашку. Некоторое время ничего не происходило, словно она удовлетворилась победой – хотела привлечь мое внимание и добилась этого. Я же, к сожалению, стал замечать, что жду какого-то нового знака в повторяющемся изо дня в день неизменном ритуале. И вот однажды она начала производить какие-то манипуляции со своей шеей – то вертела головой из стороны в сторону, пока не хрустнут позвонки, то откидывала голову назад, словно пыталась смягчить возникшую боль.

– Да, да! – воскликнул я, не веря своим ушам. – У меня она тоже такой трюк проделывала.

Но Клостер, поглощенный рассказом, даже не остановился.

– Естественно, я спросил, в чем дело, и она ответила, что дело в чрезмерном напряжении спины и рук и окостенении позвоночных дисков, и это объяснение отчасти меня удовлетворило. Наверное, ни ибупрофен, ни другие противовоспалительные средства ей не помогали, поскольку, по ее словам, ей прописали йогу и массаж. Я спросил, где именно у нее болит, и тогда она склонилась над клавиатурой и как-то очень естественно и доверительно перекинула волосы вперед. Увидев ее длинную обнаженную шею с выпуклой цепочкой позвонков, я уперся пальцем в выемку между ними, локтями – в плечи, а большими пальцами начал поглаживать усталые мышцы. Она застыла, но внутри у нее все трепетало – видимо, она была потрясена не меньше меня, однако не произнесла ни слова, и постепенно я почувствовал, как сначала ее шея, а потом она вся начала расслабляться, поддаваясь скользящим массирующим движениям. Вдруг жар ее плеч залил мне руки, и она, очевидно тоже ощутив опасность и неуместность своей мимолетной забывчивости, выпрямилась, откинула назад волосы, поблагодарила меня, будто я действительно помог, и сказала, что теперь ей гораздо лучше. Она разрумянилась, но мы оба делали вид, будто случившееся не имеет никакого значения и не требует обсуждения. Я попросил ее сварить кофе, она, не глядя на меня, встала, а когда вернулась с чашкой, я продолжил диктовку как ни в чем не бывало. Думаю, это был второй шаг на том пути, о котором я говорил. Я считал, на этом все и закончится, она не захочет идти дальше, и в то же время каждый день ждал чего-то нового. Я заметил, что не могу в полной мере сосредоточиться на романе, следя за любыми сигналами, посылаемыми ее телом. В то время я на целый месяц собирался в Италию, в один писательский пансион, и теперь раскаивался, что принял предложение. С тех пор как я начал диктовать Лусиане, я уже не представлял себя сидящим в одиночестве перед экраном компьютера. Естественно, взять ее с собой, я тоже не мог. Больше всего я боялся, что исчезнет возникшая между нами молчаливая близость. Накануне моего отъезда она опять принялась похрустывать позвонками, словно все это время боль никуда не уходила, хотя она и не жаловалась. Я подсунул руку ей под волосы, положил на шею, спросил, по-прежнему ли у нее болит, и она, не поднимая глаз, кивнула. Когда я одной рукой начал массаж, она чуть наклонила голову вперед, чтобы я мог помассировать повыше, и я другой рукой стал придерживать ее за шею, отчего на свободной блузке с расстегнутой верхней пуговицей расстегнулась и вторая. Она даже не попыталась застегнуть ее. Мы были неподвижны, словно нас загипнотизировали, и только мои руки продолжали размеренные движения. В какой-то момент я положил их ей на плечи и понял, что она без лифчика. Это меня слегка удивило, зато позволило увидеть маленькие детские соски, чуть выступающие на ткани. Почему-то ее неожиданная нагота меня остановила, и теперь уже я убрал руки и отступил, словно отшатнулся от края пропасти. Она поправила волосы, потом порывисто скрутила их и, все еще не глядя на меня, спросила, приготовить ли кофе. Наверное, это была решающая веха на нашем пути, но я сделал вид, что ничего не заметил. Когда она вернулась из кухни, пуговица была застегнута, и снова будто бы ничего не произошло. Мы договорились, что по возвращении я ей позвоню, и я заплатил за месяц своего отсутствия в надежде, что она не станет искать другую работу. Мы простились, как обычно. В Италии я купил ей подарок, который так никогда и не подарил, несколько раз порывался послать открытку, а вернувшись, сразу позвонил. Я надеялся, все останется по-прежнему и почти неощутимый таинственный поток, всегда несущийся в одном направлении, подхватит нас в том же месте, где мы из него вышли. Но что-то изменилось – что-то и всё. Когда я спросил, чем она занималась этот месяц, она рассказала про вас, и по ее интонации, блеску глаз я все понял.

– Все? – не выдержал я. – Но ничего не было, она лишь однажды позволила себя поцеловать.

На сей раз Клостер задержал на мне взгляд. Сделав пару глотков, он внимательно изучал меня поверх чашки, словно сомневался, можно ли мне доверять, и хотел убедиться, что я не лгу.

– Судя по тому, как она рассказывала, вернее, на что намекала, картина складывалась иная – очень ясная и немного унизительная, хотя, конечно, я не спрашивал прямо, а она, естественно, всего не говорила. Просто дала понять, что с вашей хваткой и напористостью хватило и месяца. Мысль о том, что я потерял ее, разозлила меня и не давала покоя, поэтому в тот день я не продиктовал ни строчки. Она все так же сидела на том же стуле, но теперь казалась мне чужим человеком, о котором я на самом деле ничего не знаю, и это мешало мне сконцентрироваться на романе. Я с горечью отметил, что в случае с Генри Джеймсом механизм секретарш и стенографисток функционировал безупречно только потому, что женщины его не волновали. Рассудка нас лишает не Зло – и не бесконечность, как считал наш поэт, – а секс. Я недооценил Лусиану и попал в унизительную зависимость от нее – ни дать ни взять подросток с помутившимся от гормонов разумом. Я презирал себя, не мог поверить, что в этом возрасте со мной такое приключилось. В течение нескольких дней напряжение все нарастало, я был не в состоянии продиктовать ни слова, словно мои молчаливые терзания стали преградой и для продвижения романа. Я топтался на месте, когда она была рядом, и боялся, что так же буду топтаться и без нее. То, что в свое время показалось мне совершенным механизмом, превратилось в совершенный кошмар. Мой самый амбициозный замысел, который я вынашивал в течение многих лет и ради которого были написаны все предыдущие книги, забуксовал в ожидании хоть какого-то посыла или сигнала от этого неподвижного, недоступного тела. Но однажды утром я взял себя в руки, и моя собственная любовь подала мне долгожданный знак. Я начал диктовать одну из жесточайших сцен романа – о первой методичной расправе убийц-каинитов – и вдруг ощутил, что слова сами ведут меня, а их, в свою очередь, произносит некий мощный, свободный и грубый внутренний голос. Сколько раз я смеялся над писателями, похваляющимися тем, что просто следуют за своими героями, над их романтическими бреднями и сказками о вдохновении, поскольку сам был способен лишь медленно выстраивать фразу за фразой, мучаясь, сомневаясь, прикидывая так и эдак. И вот теперь меня подхватила волна примитивной и бесстыдной жестокости, не оставляющей ни времени, ни места для сомнений, рождающей свирепый, но столь желанный экстаз. Так быстро я никогда еще не диктовал, фразы громоздились одна на другую, однако Лусиана как-то ухитрялась не отставать и ни разу не прервала меня. Казалось, скорость захватила и ее, она напоминала пианиста-виртуоза, которому наконец-то выпала возможность показать себя во всем блеске. Так продолжалось примерно часа два, хотя для меня время исчезло, словно я находился вне любых человеческих измерений. Когда я взглянул через плечо Лусианы, то обнаружил, что мы продвинулись почти на десять страниц – больше, чем за целую неделю. Это привело меня в хорошее настроение, и я впервые за последние дни взглянул на ситуацию по-иному. Возможно, я все преувеличил и сделал поспешные выводы, а она просто хотела уколоть меня и упомянула вас, чтобы разбудить ревность, – обычная девчачья уловка. Я пару раз пошутил, и она рассмеялась беззаботно, как раньше. Однако неожиданная эйфория ввела меня в заблуждение, и я не сумел правильно распознать сигналы. Я попросил приготовить кофе, и она, вставая со стула, выгнула спину, поднесла руку к шее, и наконец раздался тот хруст, которого я так долго ждал. Она была совсем близко, и я решил, что она воспользовалась старым условным знаком, напоминая о прошлом и предоставляя мне вторую попытку. Я положил руки ей на плечи, повернул к себе и притянул, намереваясь поцеловать, что оказалось роковой ошибкой. Она оттолкнула меня и, хотя я сразу отпустил ее, пронзительно вскрикнула, словно боялась, что я опять на нее наброшусь. Несколько мгновений мы молчали. Лицо у нее исказилось, она дрожала, а я не понимал, в чем дело, я ведь даже не коснулся ее губ. В дверях появилась дочка, и я подумал, что жена тоже могла слышать крик. Я поспешил успокоить Паули, она ушла, и мы опять остались одни. Лусиана взяла свою сумку и взглянула на меня так, будто видела в первый раз, а еще в ее глазах я прочел страх и отвращение, будто я совершил страшное преступление. Еле сдерживая ярость, она сказала, что ноги ее больше не будет в моем доме. Этот тон невинно оскорбленной возмутил меня, но я сдержался, напомнив только, что она сама подавала мне знаки. Мои слова окончательно вывели ее из себя, и она опять чуть не перешла на крик, без конца повторяя «Какие знаки, какие знаки…», глотая при этом слоги и еле сдерживая слезы. Такая бурная реакция мне по-прежнему казалась непонятной, но вдруг среди сбивчивых обвинений я разобрал слово «суд», и постепенно до меня дошел истинный смысл произошедшего – мелкий, гнусный и непристойный. Я вспомнил, что несколько дней назад подписывал при ней договоры на перевод своих произведений, а потом отправил ее с этими документами на почту, и по пути она вполне могла ознакомиться с цифрами. Я вспомнил также, что несколько раз в письмах по электронной почте обсуждал состояние своих счетов. Я всегда был очень щедр с ней, показывая тем самым, что удовлетворен ее работой. Лусиана знала, что меня приглашают в разные страны и я много путешествую. Исходя из всего этого она, видимо, решила, что я чуть ли не миллионер.