Текст книги "Женщина в черном и другие мистические истории (Самиздатовская сборка)"

Автор книги: Ги де Мопассан

Соавторы: Брэм Стокер,Мэри Шелли,Монтегю Родс Джеймс,Эдвард Фредерик Бенсон,Натаниель Готорн,Амброз Бирс,Уильям Ходжсон,Роберт Уильям Чамберс,Пол Комптон,Артур Уолтермайр
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Когда ограждение рухнуло, мистер Верралл, падая в распахнутую пустоту, увидел в темном проеме входа лицо той, которую своими руками сбросил через разрушенный барьер.

Винсент О'Салливан
РУБЕЖ

Миссис Уилтон миновала короткую аллею, ведущую от одного из входов в Риджентс-Парк, и оказалась на широкой и тихой улице. Двигаясь медленно, она тревожно смотрела по сторонам, чтобы не пропустить нужный номер. Женщина поплотнее укуталась в меховое пальто – после нескольких лет жизни в Индии лондонская сырость казалась ей непереносимой. День, однако, выдался не слишком туманным. Густая рыжеватая дымка скапливалась между домов, время от времени с ветерком посылая путнице едва заметный влажный поцелуй. На волосах, ресницах и пальто миссис Уилтон блестели крохотные капельки. Но все же ничто в воздухе не скрывало от глаз окружающий мир – она видела лица бредущих поодаль пешеходов и могла прочесть вывески на зданиях магазинов.

Возле лавки антиквариата и подержанной мебели она замерла и сквозь убогое немытое окно оглядела разношерстное скопление товаров, подчас представляющих изрядную ценность. Приклеенные к стеклу белые буквы складывались в польское название.

– Да, вот это место.

Входная дверь встретила ее брюзгливым звяканьем. Откуда-то из темных недр магазина возник торговец. Жидкая черная борода придавала его и без того белому влажному лицу еще больше бледности. На голове его была тесная шапочка, на носу – очки. Миссис Уилтон тихо обратилась к нему.

В грустном, циничном взгляде продавца засквозило выражение заговорщичества и лукавство, возможно, ирония. Поклонился он, тем не менее, серьезно и уважительно.

– Да, она здесь, мадам. Примет она Вас или нет – не знаю. Иногда ей нездоровится, иногда она не в настроении. И потом, нам нужна осторожность. Такую леди, как Вы, полиция не тронет. А вот бедного приезжего по нынешним временам – наверняка.

Миссис Уилтон проследовала за ним вглубь магазина, где обнаружилась винтовая лестница. По пути она опрокинула несколько предметов и остановилась, чтобы поднять их, но торговец все бормотал:

– Не обращайте внимания, не обращайте.

Зажглась свеча.

– Идите наверх. Будьте аккуратны – там тьма кромешная. Дойдете до двери – открывайте ее и сразу входите.

Пока она поднималась, он стоял у нижней ступеньки и держал свечу высоко над головой.

Не слишком просторная комната показалась ей довольно заурядной. Здесь было несколько шатких неудобных красных с позолотой стульев. В углах темнели две большие пальмы. На столе под стеклом помещалось изображение Рима. Миссис Уилтон подумалось, что комната выглядит не по-деловому – не нашлось ни кабинета, ни передней, по которым целый день сновали бы посетители, не походила она и на жилое помещение. В ней не было книг и газет, стулья стояли так, как их расставили при последней уборке, а холод из-за отсутствия огня пробирал до костей.

Справа от окна под плисовой занавеской скрывалась дверь. Присев у стола, миссис Уилтон обратила к ней взгляд. Оттуда, по мнению женщины, и должна была появиться прорицательница. Гостья апатично сложила руки одну поверх другой на столе. С тех пор, как убили Хью, она обращалась уже к десятой ясновидящей. А если вспомнить… Нет, это, похоже, уже одиннадцатая. Она забыла о том страшном человеке в Париже, который назвался священником. При этом он единственный сумел сообщить ей хоть что-то определенное. Но и он не смог пересечь границы прошлого. Он рассказал ей о замужестве и даже не ошибся с длительностью – двадцать один месяц. Еще он говорил об их жизни в Индии, по крайней мере, знал, что ее супруг был солдатом и служил «в колониях». В целом, однако, он проявил себя не полезнее остальных. Никто из них не принес ей искомого утешения. Ей хотелось не рассказа о минувшем. Если Хью потерян навсегда, с ним потеряно все ее стремление жить, вся ее отвага, все светлое, что было в ней. Она жаждала вырваться из оков отчаяния, прервать череду бесцельных мглистых дней, не ждать всю ночь рассвета, а с рассветом мечтать о тьме, как происходило с самой его смерти. Если бы только нашелся кто-то, способный убедить ее, что не все еще кончено, что он где-то рядом, такой, какой и был, с узким загорелым лицом, вьющимися волосами и слегка печальной улыбкой, что иногда он наблюдает за ней, что он не позабыл ее…

– Хью, милый…

Подняв глаза, она увидела сидящую перед ней незнакомку. Миссис Уилтон не слышала, как она вошла. Имея теперь уже изрядный опыт встреч со всевозможными ясновидящими и гадалками, она сразу заметила, что эта женщина отличается от прочих. Миссис Уилтон привыкла к быстрым оценивающим взглядам, попыткам, временами неловким, но чаще хитро завуалированным, выудить крупицы информации, чтобы соорудить правдоподобное предсказание. Но эта женщина, видимо, не нуждалась в подсказках.

Не то, чтобы ее внешность указывала на более тесное, чем у других, соприкосновение с миром духов – как раз наоборот. Некоторые из прежних экстрасенсов выглядели хрупкими, тоскливыми, изнуренными существами, а от парижского экс-священника веяло ужасом и обреченностью. Такому пристало ужинать с дьяволом, а может, так или иначе, действительно ужинал.

На сей раз перед миссис Уилтон предстала полноватая женщина примерно пятидесяти лет с изможденным лицом, не похожая на повариху лишь оттого, что больше напоминала швею. Ее черное платье сплошь покрывали белые нитки. Миссис Уилтон порядком смутилась. Просьба перешить халат при виде этой женщины казалась куда как уместнее просьбы об общении с умершим. Сверх того, сочетание указанных способностей с подобной внешностью выглядело абсурдным. Женщина вела себя тихо и подавленно – непрестанно потирала белесые и как будто мокрые ладони, то о дело облизывала губы и сухо покашливала. Но эти признаки нервного истощения указывали в ее случае скорее на долгий утомительный труд в душном помещении, низко склонившись над швейной машинкой. Ее блеклые мышиные волосы немного оживляла бросавшаяся в глаза краска. Несколько ниток с платья попало и в прическу.

Ее опустошенный, беспокойный вид вызвал у миссис Уилтон сострадание.

– Вас, верно, часто тревожит полиция?

– Эта полиция! Почему они не оставят нас в покое? Никогда не угадаешь, кто к тебе явился. Почему они не отстанут от меня? Я добрая женщина. Просто думаю. Я никому зла не делаю…

Она говорила сбивчиво и ворчливо, не переставая нервно потирать ладони. Посетительнице казалось, что она говорит наобум, бормочет что-то бессвязное, как порою лопочут дети перед сном.

– Позвольте объяснить… – неуверенно начала миссис Уилтон.

Но женщина, плотно прижав затылок к спинке стула, уставилась на стену позади гостьи. Ее лицо окончательно утратило всякое выражение – оно выглядело пусто и тупо. Очень медленно гортанным голосом она произнесла:

– Разве Вы не видите его? Странно, что не видите. Он так близко. Обнимает Вас за плечи.

Как часто Хью делал это! Да, она действительно ощутила чью-то близость, кто-то склонился над ней. Нежность нахлынула на нее. Она чувствовала, что взгляду ее мешает лишь тонкая занавесь. А женщина видела. Она описывала Хью в деталях, упомянула даже о такой мелочи, как ожог на правой руке.

– Он счастлив? Спросите, любит ли он меня!

Результат настолько превзошел все надежды миссис Уилтон, что она не помнила себя. С великим трудом она вымолвила первое, что пришло на ум.

– Он любит меня?

– Он Вас любит. Он молчит, но я знаю, что любит. Он хочет, чтобы я позволила Вам увидеть его – наверное, расстроен, потому что я не могу. Не могу, пока Вы сами не сможете.

Немного погодя женщина добавила:

– Я думаю, вы увидитесь снова. Это занимает все Ваши мысли. Он очень близок к нам сейчас.

Ясновидящая выдохлась, провалилась в глубокий сон и застыла, еле дыша. Миссис Уилтон оставила на столе несколько купюр и на цыпочках вышла прочь.

* * *

В темном магазине внизу торговец с восковым лицом вроде бы задержал ее, чтобы показать кое-что из старого серебра, украшений и тому подобных изделий. Но она не пришла в себя и не помнила ничего доподлинно, пока не очутилась у порога церкви вблизи Портленд-Плейс. Она вряд ли посетила бы подобное место, находясь в здравом уме. Почему же она здесь? Она двигалась, словно во сне.

Высокие черные скамьи в старой сумрачной церкви пустовали. Миссис Уилтон опустилась на одну из них и склонилась, закрыв лицо руками.

Несколько минут спустя она увидела солдата – тот бесшумно вошел и занял место примерно в полудюжине рядов впереди. Он не оборачивался, но вот нечто знакомое в этой фигуре поразило ее. Смутно подумалось, что солдат похож на Хью. Он поднял руку, и она поняла, кто это.

Сорвавшись со скамьи, она бросилась к нему.

– О, Хью, Хью, ты вернулся?

Он ответил ей улыбкой. Его не убили. Все это – ошибка. Сейчас он заговорит…

Точно из иного мира, в церкви раздались шаги. Она повернулась и взглянула в тускло освещенный проход.

К ней приближался старик – то ли жезлоносец, то ли ризничий.

– Мне показалось, Вы звали?

– Я говорила с моим мужем.

Но Хью пропал.

– Секунду назад он был здесь, – в ее глазах застыло страдание. – Наверное, пошел к выходу…

– Здесь никого нет, – мягко произнес старик. – Только Вы и я. Леди часто ведут себя странно после войны. Вчера приходила дама, рассказала, что венчалась в этой церкви, и что муж пообещал встретить ее здесь. Вероятно, Вы тоже здесь венчались?

– Нет, – голос миссис Уилтон был пуст. – Я вышла замуж в Индии.

* * *

Два или три дня спустя она зашла в итальянский ресторанчик в районе Бейзуотер. Теперь она редко обедала дома – ее мучил несносный кашель, который, по ее наблюдениям, ослабевал, если она находилась в общественном месте и рассматривала незнакомые лица. В квартире все еще хранились вещи Хью, ярлыки с его именем на сумках и чемоданах напоминали о местах, где они побывали вместе. Эти таблички резали ее без ножа. В ресторане одни посетители сменялись другими, среди прочих, кидая быстрые взгляды в облюбованный ею угол, заходили и солдаты.

Однажды, по стечению обстоятельств, она припозднилась, и ресторан уже опустел. Ее одолевала усталость. Поданные блюда не вызывали аппетита. Она готова была расплакаться от изможденности, одиночества и боли в душе.

Неожиданно за столом напротив нее возник он. В точности как в дни помолвки, когда они выбирались пообедать в ресторан. Сейчас он был в гражданском. Он улыбался ей и побуждал поесть. Как в те дни…

Я встретил ее тем же днем в Кенсингтон-Гарденз, где и услышал ее рассказ о случившемся.

– Я была с Хью, – счастье ее казалось безграничным.

– Он сказал что-нибудь?

– Н-нет. Да. Думаю, да, но я не слышала. Я чувствовала себя такой усталой. В следующий раз…

* * *

После того я на некоторое время потерял ее из виду. Полагаю, что посещая места, где однажды он уже являлся ей – старую церковь, ресторанчик, – она твердо рассчитывала увидеть его вновь. Он никогда не появлялся дома. Но на улице или в парке он то и дело оказывался подле нее. Однажды он спас ее от несчастного случая. По ее словам, она действительно вдруг почувствовала его руку у себя на локте, когда автомобиль выскочил прямо на нее.

Она дала мне адрес ясновидящей – именно благодаря этой странной женщине я теперь знаю – или мне кажется, что знаю – развязку печальной истории.

В последнюю зиму миссис Уилтон не то, чтобы болела, по крайней мере, не настолько, чтоб оставаться в постели. Она, однако, сильно исхудала, взгляд ее больших красивых глаз был неизменно устремлен в поисках чего-то в точку за некой гранью. Такие взгляды бывают у моряков, когда те пытаются понять, берег впереди или только иллюзия. Она жила уединенно, общаясь с людьми лишь в том случае, когда они сами навещали ее. В ответ на их беспокойство она смеялась и говорила, что чувствует себя превосходно.

Как-то раз, пробудившись ясным утром, она лежала в ожидании служанки с завтраком. Сквозь шторы пробивались застенчивые лучики лондонского солнца. Комната полнилась свежестью и радостью.

Она услышала, как открылась дверь, и подумала, что это служанка. Но затем возле постели она увидела Хью. Теперь он был в форме и выглядел в точности как в день, когда покинул ее.

– О, Хью, поговори со мной! Скажи хотя бы слово!

Он улыбнулся и кивнул в сторону двери, как делал в былые дни в доме ее матери, если хотел удалиться вместе с ней из комнаты, не привлекая ничьего внимания. Двигаясь к выходу, он не прекращал жестами звать ее за собой. По пути он подобрал ее тапочки и протянул ей, словно желая, чтобы она надела их. Она спешно выскользнула из постели…

* * *

Странно, что при осмотре вещей после ее смерти те тапочки так и не нашли.

Ирвин Кобб
РЫБОГОЛОВ

Перу моему не достанет силы описать вам озеро Рилфут так, чтобы в сознании вашем, пока вы читаете этот рассказ, возник такой же его образ, какой существует в моём.

Ведь озеро Рилфут не похоже ни на одно другое озеро, о котором мне известно. Оно – запоздалая мысль Творца.

Остальная часть американского континента была сотворена и сохла под лучами солнца тысячи – нет, миллионы лет, прежде чем появилось озеро Рилфут. Это, вероятно, новейший крупный объект природы на западном полушарии, поскольку возникло оно вследствие землетрясения огромной силы, случившегося в 1811 году.

Землетрясение то, несомненно, наложило отпечаток на облик земли на тогдашней границе штата Кентукки.

Оно меняло русла рек, выравнивало холмы, создавая то, что является теперь затопленной территорией на стыке трех штатов, оно обращало твёрдую почву в студень и, точно по морю, пускало волны по ее поверхности.

И вот среди хаоса, порождённого рвотными позывами, скрутившими землю, и извержением вод, стихия вдавила на разные глубины участок земной коры длиною в шестьдесят миль со всем, что на нём было – деревьями, холмами, лощинами, и трещина протянулась вплоть до русла Миссисипи, так что три дня река текла в обратную сторону, наполняя разлом.

Результатом стало появление самого крупного озера к югу от Огайо, расположенного в основном на территории штата Теннесси, но заходящего за нынешнюю границу Кентукки, и названного Рилфут из-за воображаемого сходства с широкой, закругленной ступнёй работающего в поле негра. Болото Ниггервул, находящееся неподалёку, возможно, получило свое имя от того же, кто окрестил озеро – по крайней мере, названия наводят на такую мысль.

Рилфут всегда было и остаётся озером-загадкой.

Местами оно бездонно. В других местах все еще стоят прямо и ровно скелеты кипарисов, что ушли в низину, когда провалилась земля, и если свет падает под нужным углом, а вода не такая мутная, как обычно, то тот, кто, опустив взгляд, всматривается в глубины озера, видит, или думает, что видит внизу голые ветви, тянущиеся вверх, словно пальцы утопленников, сплошь покрытые наросшей за годы грязью и увитые клоками зелёной озёрной тины.

В иных же местах попадаются длинные отмели, где глубина не более чем по грудь, но и они опасны из-за подводного плавника и густых водорослей, которые обвивают ноги пловца. Берега озера по большей части грязевые, воды его тоже мутные, цвета крепкого кофе весной и рыжевато-жёлтые летом, и деревья по берегам приобретают илистый цвет вплоть до нижних ветвей после каждого весеннего паводка, когда высохший осадок покрывает их стволы густым, похожим на болезненный, налётом.

Есть вокруг озера полосы нетронутого леса и болота, где бесчисленные кипарисовые колени поднимаются на поверхность, точно надгробия на могилах медленно гниющих в вязкой тине мертвых топляков.

Есть здесь участки, заросшие сорняками и высокой кукурузой, со вздымающимися вверх белыми, обожжёнными огнём, лишёнными листьев и ветвей остовами окольцованных деревьев.

Есть здесь длинные, унылые низины, где весной лепятся к травяным стеблям похожие на комья белой слизи сгустки лягушачьей икры, и куда ночью выползают черепахи, чтобы отложить в песок кладки идеальных, округлых, белых яиц с прочной резиноподобной скорлупой.

Есть здесь ведущие в никуда рукава и подобные огромным, слепым червям, бесцельно вьющиеся топи, которые соединяются, в конце концов, с широкой рекой, что течёт полужидким потоком в нескольких милях к западу.

Таково оно, распростёршееся в самой низменности озеро Рилфут – зимой покрывается тонким льдом, летом испускает душный, тяжелый пар, весной, когда леса зеленеют свежей листвой и надоедливо гнусящая мошкара чёрными тучами наполняет залитые ложбины, разливается, словно опухает, а осенью облачается в великолепное одеяние всех цветов, какие приходят с первыми морозами – орешник дарит золотистый, платан – жёлтый и красновато-коричневый, кизил и ясень – красный, а амбровое дерево – фиолетово-чёрный.

Но есть от этой области и немалая польза. Здесь, у озера Рилфут, лучшие места для охоты и рыбалки из всех естественных и рукотворных, оставшихся сегодня на юге Штатов.

В отведенное природой время сюда слетаются стаи уток и гусей, замечали здесь даже субтропических птиц – бурых пеликанов и змеешеек из Флориды.

По водоразделам бродят вернувшиеся к дикости свиньи, и каждое остроспиное стадо возглавляет худой, голодный, свирепый старый кабан. В сумерках ревут под берегами лягушки-быки, невероятно крупные и чрезвычайно громогласные.

Здесь настоящее раздолье для рыб – окуней, краппи и большеротых буффало.

Как эти съедобные виды умудряются принести потомство, и как их потомство выживает, чтобы принести своё – тайна, если учесть, сколько водится в озере больших рыбоядных каннибалов, поедающих своих сородичей.

Здесь вы найдете более крупных, чем где-либо ещё, панцирных щук – костистых, прожорливых, в ороговевшей чешуе, с пастями, точно у аллигаторов; щуки эти, как утверждают натуралисты – связующее звено между сегодняшним животным миром и животным миром периода рептилий.

Плосконосые кошачьи сомы, в действительности – деформированный вид пресноводного осетра, – с огромной веерообразной плёнчатой пластиной, выступающей с носа, словно бушприт, целый день плещутся в тихих заводях с таким шумом, будто в воду упала лошадь.

На каждом выброшенном на берег бревне в солнечные дни лежат, настороженно подняв змееподобные головы в готовности соскользнуть прочь при малейшем скрежете весел об уключины, по четыре-шесть огромных каймановых черепах с дочерна обгоревшими на солнце панцирями. Но всё же нет в озере никого крупнее сомов!

Поистине чудовищны эти рилфутские сомы – без чешуи, скользкие, с бесцветными, мертвыми глазами, похожими на дротики ядовитыми плавниками и длиннющими усами, свисающими по бокам от подобных пещерам ртов.

Шести или семи футов вырастают они, и весом двести фунтов, а то и больше, пасти у них достаточно широкие, чтобы вместить человеческую ступню или кулак, достаточно мощные, чтобы сломать любой крючок, кроме самого крепкого, и достаточно жадные, чтобы пожирать все – живое, мёртвое, гнилое, – что только способны пережевать могучие челюсти.

Ох, и страшные это существа, и страшные истории рассказывают о них в округе. Этих сомов называют людоедами и сравнивают, по некоторым их повадкам, с акулами.

Рыбоголов в такой обстановке смотрелся совершенно естественно.

Он подходил в ней, как желудь подходит к своей чашечке. Всю жизнь он прожил на озере Рилфут, в одном месте, в устье одного из рукавов.

Он родился здесь, от темнокожего отца и полукровки-индианки матери, которых теперь уж нет в живых, и ходили слухи, что его беременную мать однажды сильно напугала огромная рыба, так что ребёнок появился на свет отмеченным самым омерзительным образом.

Как бы там ни было, Рыбоголов являл собой человека-монстра, истинное воплощение ночного кошмара!

У него было обыкновенное тело – невысокое, коренастое, мускулистое тело, – но лицо его настолько походило на рыбью морду, насколько вообще лицо может походить на неё и при этом сохранять нечто человеческое.

Плоский череп его над переносицей сразу же устремлялся назад, так что трудно было сказать, есть ли у него вообще лоб; линия подбородка изгибалась буквально в никуда. У него были маленькие круглые глаза с пустыми, стеклянными, бледно-жёлтыми зрачками, посаженные далеко друг от друга, постоянно раскрытые и немигающие, как у рыбы.

Нос Рыбоголова был не более чем парой узеньких щелей в середине жёлтой маски лица. Но самой пугающей частью был рот. То был безгубый, невероятно широкий, тянущийся от уха до уха страшный рот сома.

Когда Рыбоголов повзрослел, его сходство с рыбой усилилось – волосы на его лице выросли в два крепко скрученных тонких уса, свисающих по обеим сторонам рта, в точности как у сомов!

Если у него и было какое-то другое имя, никто, за исключением хозяина, его не знал. Он был известен как Рыбоголов, и на это имя он отзывался. Рыбоголов лучше, чем кто-либо, знал озеро и окрестные леса, а потому приезжавшие каждый год на охоту и рыбалку горожане ценили его как проводника; но Рыбоголов редко соглашался на предложения о работе.

Он держался, как правило, особняком – ухаживал за посадкой кукурузы, расставлял сети на озере, ставил несколько капканов и силков, в охотничий сезон стрелял дичь для городских рынков. Соседи, перенесшие малярию белые и устойчивые к ней негры, сторонились Рыбоголова. Разумеется, на большую их часть он наводил суеверный страх. Так он и жил в одиночестве, без роду и племени, не имея даже друзей, избегающий людей и избегаемый ими.

Хижина Рыбоголова стояла у самой границы штата, где с озером соединяется Грязевая топь. Это была бревенчатая лачуга, единственное человеческое жильё на четыре мили окрест.

Прямо за хижиной, приближаясь вплотную к маленькой стоянке для грузовичка, высился густой лес, постоянно бросавший тень на дом, за исключением разве что тех часов, когда солнце было в зените.

Готовил Рыбоголов примитивным образом, во дворе, над ямкой в сырой земле или на рыжей от ржавчины развалине, бывшей когда-то печкой, а пил жёлтую озёрную воду из сделанного из горлянки ковша, и всегда всем обеспечивал себя сам, прекрасно управляясь с лодкой и сетью, умело пользуясь ружьём и гарпуном, и всё же оставаясь созданием одиноким и унылым, полудиким, почти земноводным, отстранённым от собратьев, тихим и подозрительным.

От самого его дома устремлялся вперёд длинный ствол давно упавшего тополя, лежащий наполовину на суше, наполовину в воде; верхняя его часть обгорела на солнце и покрылась от касаний босых ног Рыбоголова узором из бесчисленных тонких витых линий, нижняя часть почернела и подгнила; волны маленькими язычками непрестанно лизали бока дерева.

Дальний конец бревна доходил до глубоководья. Этот ствол был частью самого Рыбоголова – как бы далеко ни уводили его днём охота и рыбалка, закат заставал его здесь, над глубокой водой, а лодка уже лежала на берегу.

Не раз видели его издалека на бревне – то неподвижно сидящим на корточках, словно одна из больших черепах, что выбирались на притопленный конец ствола, когда его нет, то замершим стоя, как цапля; его уродливый жёлтый силуэт выделялся на фоне жёлтого солнца, жёлтой воды и жёлтых берегов – и над всем царила закатная желтизна.

Если днём рилфутцы остерегались Рыбоголова, то ночью его боялись, как чумы, и даже возможность случайной встречи вселяла ужас в их сердца. О Рыбоголове ходили страшные слухи – слухи, которым верили все негры и некоторые белые.

Говорили, что крик, который разносится прямо перед закатом и сразу после над тёмными водами – его зов огромным сомам, и все они сплываются на его голос, и вместе с ними лунными ночами он плавает в озере, резвясь, ныряя и даже кормясь вместе с ними теми нечистотами, что пожирают они.

Крик слышали много раз – это было фактом, как было фактом и то, что устье рукава, на котором жил Рыбоголов, буквально кишело крупной рыбой. Ни один местный, белый или чёрный, по собственной воле ни за что не опустил бы там в воду руку или ногу.

Здесь Рыбоголов прожил всю жизнь, и здесь его ждала смерть. Бакстеры собирались убить его, и именно на тот день в конце июля они запланировали убийство.

Двое Бакстеров – Джейк и Джоэль, – приближались на своём каноэ, чтобы исполнить задуманное!

Мысль об убийстве зрела в их головах уже давно. Долгие месяцы Бакстеры накаляли свою ненависть на медленном огне, прежде чем она достигла градуса действия.

Это были двое бедных белых, бедных во всём – и материально, и духовно, – изводимых лихорадкой, скитающихся по брошенным домам, живущих на виски и табаке, когда получалось их раздобыть, и на рыбе и кукурузном хлебе, когда раздобыть их не получалось.

Началась вражда несколькими месяцами ранее. Встретив Рыбоголова одним весенним днём на узком лодочном причале у Уолнат-Лог, порядком перебравшие и ведомые тщеславной спиртовой химерой, заменяющей смелость, братья обвинили его необдуманно и облыжно в краже улова с их лески – непростительном грехе для жителей хижин на берегах вод южных штатов.

Видя, что в ответ на обвинение он лишь молчит и пристально смотрит на них, братья осмелели до того, что ударили его по лицу, и уж тут Рыбоголов задал им трёпку всей их жизни – расквасил обоим носы и расшиб губы крепкими ударами по передним зубам, после чего ушёл, оставив их, обессиленных и избитых, лежать ничком в грязи.

Хуже того, чувство свыше данной справедливости в свидетелях драки возобладало над расовыми предрассудками, что позволило им, белым, рождённым свободными и стоящими над всем в мире, получить взбучку от какого-то черномазого! А значит, черномазого требовалось наказать!

Всё, от начала до конца, было тщательно спланировано. Убийство предполагалось совершить на закате, когда Рыбоголов выйдет на своё бревно. Свидетелей преступления не будет, не будет за него и расплаты. Лёгкость, с которой можно было исполнить замысел, заставила Бакстеров позабыть даже врождённый страх перед местом обитания Рыбоголова.

Уже больше часа двигались они от своей хибары по рукаву озера с сильно изрезанными берегами.

Их каноэ, вырезанное при помощи тесла и скобеля из ствола эвкалипта и обожжённое огнём, бесшумно, точно дикая утка, скользило по воде, оставляя длинный волнистый след на безмятежной поверхности озера.

Джейк, лучший гребец, занял место на корме лодки с круглым дном и направлял каноэ быстрыми, беззвучными гребками, а Джоэль, лучший стрелок, сидел, подавшись вперёд. Между колен он держал тяжёлое, ржавое охотничье ружьё.

Хотя наблюдения за жертвой убедили их в том, что в ближайшие часы Рыбоголов на побережье не покажется, обострённое чувство предосторожности заставляло их держаться заросших берегов. Они скользили вдоль зарослей, словно тени, перемещаясь настолько стремительно и бесшумно, что даже чуткие черепахи едва поворачивали свои змеиные головы, когда каноэ проплывало мимо.

И вот, за целый час до роковой минуты, они скользнули в устье рукава и направились к природному укрытию, которое полукровка оставил себе на погибель в непосредственной близости от хижины.

Там, где рукав вливался в глубоководье, его частично перегораживало наполовину выкорчеванное дерево с ещё густой, зелёной кроной, питаемой полуобнажёнными, но пока державшимися за землю корнями, густо увитое цветущей красными цветами текомой и дикой лозой. Ствол дерева облепляли кучи плавника – прошлогодние стебли кукурузы, рваные полоски коры, комья гнилых водорослей и прочий мелкий мусор покачивались на волнах над тихим омутом.

Каноэ проплыло в эти зелёные заросли и прибилось бортом к дереву, скрытое от взгляда со стороны рукава занавесом буйной растительности, как и задумали Бакстеры, когда несколько дней назад, проводя разведку, отметили это потайное место и сразу же включили его в свой план.

Все шло, как по маслу. Никто не появился тем днём на просторах озера, чтобы заметить их перемещение, и вскоре должен был показаться Рыбоголов. Джейк задумчиво следил намётанным глазом за тем, как солнце нисходит к горизонту.

Тени, тянувшиеся к берегу, постепенно удлинялись и колыхались на водной ряби. Шорохи дня стихали; всё чаще и чаще слышались шорохи надвигающейся ночи.

Зелёные мухи пропали; их место заняли крупные москиты с блестящими серыми лапками.

Сонное озеро с тихим чавканьем обсасывало грязевые берега, как будто находя приятным вкус сырой глины. Чудовищный рак размером с омара выбрался на башенку из засохшей грязи над своей норой и замер там, закованный в броню часовой на посту.

Замелькали туда-сюда над верхушками деревьев козодои. Упитанная ондатра плыла, высоко подняв голову, но спешно метнулась в сторону, завидев змею щитомордника, медленно и вяло петляющую по волнам, такую толстую и раздутую от летнего яда, что походила на огромную безногую ящерицу. Прямо над головою у каждого из поджидающих убийц вился маленький, плотный, похожий на воздушного змея рой мошкары.

Ещё немного погодя из леса за домом с мешком через плечо быстрой походкой вышел Рыбоголов.

На мгновение сумеречный свет осветил его уродства, но затем его поглотило тёмное нутро хижины.

Солнце уже почти село. Лишь красный краешек его выглядывал из-за деревьев у озера, и на землю легли длинные тени. Где-то вдали плавали и резвились большие сомы, и громкие всплески, когда их скользкие тела выбрасывались вверх и снова падали в воду, единым хором доносились до берега.

Но скрытые зелёной листвой братья не обращали внимания ни на что, кроме цели – нервы их были натянуты, как струны, а сердца полнились решимостью. Джоэль аккуратно просунул два ствола ружья сквозь заросли, уперев приклад в плечо и ласково поглаживая пальцами спусковые крючки. Джейк крепко вцепился в стебель дикого винограда и притянул лодку к дереву, чтобы та не колыхалась на волнах.

Ещё чуть-чуть – и всё будет кончено!

Дверь хижины отворилась, и Рыбоголов спустился по узкой дорожке к озеру и устремлявшемуся прочь от берега бревну.

На нём не было ни обуви, ни шляпы, расстёгнутая хлопковая рубашка открывала взгляду жёлтые шею и грудь, джинсовые брюки держались с помощью затянутой на поясе бечёвки.

Хваткие растопыренные пальцы на широких, искривлённых ступнях Рыбоголова цеплялись за гладкий, шаткий, то и дело ныряющий древесный ствол, пока он не дошёл до самого края и не застыл, дыша полной грудью, подняв лицо без подбородка, в позе хозяина и владыки.

И тут его взор зацепился за нечто, что другой бы упустил – круглые дула двустволки и направленный взгляд блестящих глаз Джоэля, целившегося в него из сплетения зелёных ветвей! В тот же миг, буквально за доли секунды, словно ослепительной вспышкой, к Рыбоголову пришло понимание, и, запрокинув голову ещё выше, он раскрыл широкий, бесформенный рот, и над озером разнёсся его жуткий раскатистый крик.

И были в этом крике пронзительный хохот гагары, надтреснутое мычание жабы, лай собаки – в нём сошлись воедино все ночные звуки озера. Но были в нём также и прощание, и протест, и призыв!