Текст книги "Кодекс смерти"

Автор книги: Герт Нюгордсхауг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Траурную мессу?

Любопытно! Рассказ этого добродушного крестьянина многое мог прояснить.

– Ну да. По какому случаю траур, никто не мог взять в толк, один только профессор. Альдо и Марко вроде бы тоже поняли в конце концов. Эмпедесийские сестры называли этот участок каким-то латинским словом, не помню точно, каким.

– Umbilicus Telluris? – осторожно спросил Фредрик и затаил дыхание.

– Да-да, именно. А ты, я вижу, в этом разбираешься. И что же это означает? – Синьор Пугги заглянул в опустевший стаканчик.

– Пуп мира, – ответил Фредрик. – Похоже, некогда Офанес считался пупом мира.

Он заказал крестьянину еще стаканчик и продолжал:

– Но расскажи все же мне, кто они, эти Эмпедесийские сестры?

– Эмпедесийские сестры? – Пугги откинулся поудобнее на стуле. – Точно сказать не берусь. Во всяком случае, они монахини какого-то ордена, который существует здесь с незапамятных времен. Ты ведь видел это жуткое разрушенное здание там под горой? А твоя гостиница? Некогда все это входило в монастырский комплекс с монахами, тоже принадлежавший этому ордену. Теперь монахов не осталось, но мой прадед еще помнил последних. У нас тут по сей день рассказывают о странных деяниях этих монахов. Еще говорят, что в разрушенном здании водятся привидения. Ерунда, разумеется, я каждый вечер хожу туда, проверяю, чтобы дверь в подвал была надежно закрыта, детям опасно играть там, и я предпочел бы сохранить четверых, которые у меня остались. Несколько лет назад одна девочка сорвалась со стены там в подземелье и погибла. Все эти толки о привидениях – вздор, но люди здесь очень суеверные.

Фредрик задумался. Кажется, один кусочек мозаики ложится на свое место…

– Эти Эмпедесийские сестры, монахини, – спросил он. – Есть что-то особенное, что отличает их орден от других?

– Особенное? – Синьор Пугги помешкал с ответом. – Я не очень разбираюсь в этих делах, чем они занимаются. Одно известно: Эмпедесийские сестры мастера петь. Никто не может сравниться с ними, когда служат рождественскую и пасхальную мессы. Такая красота, что невозможно удержаться от слез. Если что и заслуживает названия небесных песнопений, так это canzones Эмпедесийских сестер.

Фредрик посмотрел на часы. Скоро час. До встречи с Женевьевой ему предстояло сделать кое-какие дела. Но он готов был просидеть тут целый день, беседуя с синьором Пугги.

– А второй мальчик – Марко, – сказал он. – Как насчет его родных – может быть, кто-нибудь знает, что нашли мальчики?

Пугги решительно мотнул головой.

– Никому не известно, кто отец Марко. Мать его, скажем так, semplice, дурочка. Бедняжка Марко жил почти столько же у нас, сколько дома у матери. У нее есть еще восемь детей от неизвестных отцов. – Пугги вдруг нагнулся поправить шнурки на своих ботинках.

– Спасибо за приятную беседу, синьор Пугги, – сказал Фредрик, вставая. – К сожалению, я должен идти, у меня назначена встреча. Последний вопрос. Альдо и Марко подверглись тщательному врачебному осмотру, чтобы установить причину смерти?

– Si, синьор. Их отвезли в Катандзаро и там, как мне говорили, разрезали. Как это называется – аути, аута…

– Аутопсия, – подсказал Фредрик. – Вскрытие. И не нашли ничего подозрительного?

– Nulla, [15]15
  Ничего (итал.).


[Закрыть]они просто умерли, и все тут.

До часа дня оставалось несколько минут. Фредрик спускался, насвистывая, вниз по дороге к пристани. Воздух был насыщен ароматами окаймляющих дорогу олив и виноградников. Над кустарником порхали большие оранжевые бабочки. В руке он держал только что купленную лубяную корзинку. В корзинке лежали бутылка вина из района Кьянти, две благоухающих головки сыра, баранья колбаса – до того свежая, по словам лавочника, что разве что не блеяла. А еще – теплый хлеб свежей выпечки и фрукты.

Вокруг пристани царила идиллическая атмосфера. К югу простиралась уютная бухта с кристально чистой водой, на севере возвышались скалы. Несколько лодок качались на волнах, пахло морем и водорослями. Как и положено.

И ни одного человека. Фредрик уже знал, что для рыбаков Средиземноморья наступили не лучшие времена.

На прилегающей к пристани лужайке паслись две козы; еще несколько коз лежали в тени под оливами, пережевывая жвачку. Было очень жарко.

Фредрик поставил корзину под одним деревом, снял рубашку, подвернул штанины. И пошел побродить на мелководье. Вокруг ног его сновали мелкие рыбешки. Он подобрал раковину морского ежа.

Тут он увидел ее.

Женевьева стояла на пристани босиком, в легком белом хлопчатобумажном платье. Он помахал ей, она помахала в ответ. Подойдя к пристани, он хотел обрызгать ее водой, но она отступила, улыбаясь.

Они сели в тени под оливами, прижимаясь друг к другу.

Некому было их видеть. Они купались нагишом. Потом зашли в глубь оливковой рощи, взяв с собой корзину с припасами. Пили вино. Чокались и смеялись. Часа через два, когда страсти поостыли и улетучился легкий хмель, он обратил внимание на серьезное выражение ее лица. Спросил:

– Ты о чем-то думаешь, любимая.

– Мне рассказали. – Она посмотрела на него. – Это ужасно. Синьор Лоппо умер. Он часто заходил в клинику. По вечерам они с доктором Витолло сидели вместе за бокалом кампари. Мы все горюем. Доктор Витолло советует мне уезжать. Завтра. Говорит, что я здорова и что он зафиксировал все нужные данные о моем заболевании. Настаивает, чтобы я уезжала как можно скорее. Здесь происходят такие ужасы, все связано с Офанесом, только клиники не коснулось…

– Я слушаю, – прошептал Фредрик, ожидая, что еще она скажет.

Однако Женевьева не стала продолжать, а выхватила из своей сумки газету, бросила ее Фредрику и отвернулась.

Он развернул газету, свежий номер «Ла Стампа». На первой странице увидел под большим заголовком фотографии разбитого автомобиля. Заголовок гласил: «ЗНАМЕНИТЫЙ ПРОФЕССОР УБИТ БОМБОЙ, ЗАЛОЖЕННОЙ В МАШИНУ».

Ниже снимка Фредрик прочел имя Донато д'Анджело.

6. Фредрик Дрюм видит, как по песку сердито топает французская ножка, слышит рассказ о сосуде с кровью и ощущает сладковатый запах, источаемый «священником»

Долго он сидел, будто парализованный. Наконец встал, опустился на берег, поднял камень и метнул его вдаль. Его взгляд стал жестким; он весь похолодел, словно кровь в сосудах заменил эфир. Воздух кругом, легкая мгла над морем, небо над ним призывали к действию, и зов этот заглушал все прочее, требуя ответа.

– Фредрик? – Женевьева подошла сзади и осторожно обняла его одной рукой.

Он повернулся. Тепло ее взгляда было бессильно одолеть владевший им холод.

– Уедем, – сказала она. – Подыщем уютную гостиницу на севере страны, в итальянской Ривьере, поживем там вместе неделю? Оттуда проводишь меня в Сент-Эмильон, а затем я через несколько недель приеду к тебе в Норвегию?

Он положил ей ладони на плечи. Подумал, наконец сказал:

– Хорошо, Женевьева. Но сперва дай мне два дня, мне нужно два дня для дешифровки одного кода. Это важно. Отцы и матери потеряли сыновей. Дети остались без отца. Мрачная тень висит над Офанесом. Есть тайна, которую я, возможно, сумею раскрыть, я получил задание, профессор д'Анджело положился на меня. Теперь он тоже мертв, и я не могу изменить, не могу, понятно тебе, Женевьева?

Она сверкнула глазами, рывком отступила назад.

– Фредрик Дрим, – сказала она; «ю» то и дело превращалось у нее в «и». – Я думала, ты приехал сюда навестить меня,но теперь вижу, другие вещи для тебя важнее.

Она сердито топнула по сырому песку.

– Женевьева, дорогая, я… – Он остановился: как ей объяснишь?

– Что – «я»? – Она явно была на грани взрыва.

– Я ехал к тебе.Приехал бы все равно. И ты это знаешь. Как только получил твое письмо, сразу уложил чемодан, остальное не было так важно. Теперь стало важно. Два дня, Женевьева, ты поезжай завтра в Кротоне, я догоню. Не хочу, чтобы ты оставалась здесь, тут что-то происходит такое, что мне, возможно, удастся остановить прежде, чем еще кто-то лишится жизни.

Она долго смотрела на него, побледнев. Ее глаза наполнились слезами.

– Я так боюсь, – прошептала Женевьева. – Боюсь, что ты тоже умрешь. Я люблю тебя, Фредрик, но я помню, что случилось в Сент-Эмильоне три года назад. Там тебе во что бы то ни сталонужно было найти ответ. Теперь – то же самое. Тебя могли убить тогда, возможно, теперь опасность еще больше. Я не хочу снова терять тебя, Фредрик.

– Ты никогда меня не потеряешь. – Он старался говорить убедительно. – Вот увидишь. Два дня. И все будет кончено.

Она помолчала, глядя вдаль над морем. Наконец взяла его руку, мягко пожала и произнесла:

– Два дня. Сегодня четверг. Завтра утром я уеду в Кротоне, там есть хорошая гостиница. Ты приезжаешь в субботу, и если не появишься до восьми вечера целый и невредимый, можешь вообще больше не показываться. Понял – никогда.

Фредрик кивнул. Он понял, что она говорит совершенно серьезно. Женевьева Бриссо обрела свое былое «я», и его это даже радовало. Конец безволию и слабости, она может сверкать глазами и вскидывать голову, демонстрируя свою южнофранцузскую гордость.

Вечером, после захода солнца, они сидели вместе в кафе синьора Ратти. Фредрик рассказал ей про «Кодекс Офанес», и она слушала очень внимательно. Он осторожно спросил, не довелось ли ей за то время, что она тут находилась, слышать или видеть что-нибудь, что могло быть связано с загадкой, которую он вознамерился решить.

Женевьева покачала головой.

– Я ничего не слышала и не видела, только ощущала – что-то не ладно; с тех пор, как нашли мертвыми тех двух мальчиков, в Офанесе царит нехорошее настроение. Но тебе стоит поговорить с доктором Витолло, может быть, он чем-то поможет. Правда, расскажи ему все, чтобы мне было спокойнее? Во всяком случае, ты будешь уже не один. Он стремится только к тому, чтобы ничто не мешало его процедурам, и я уверена… – Она остановилась.

Фредрик не стал нарушать ход ее мыслей.

– Уверена, – продолжала она тихо, – что он обладает нужной силой, чтобы защитить тебя от неприятностей.

– Силой? – Что она подразумевает? – В каком смысле?

– Ну, я хотела только сказать… он пользуется таким влиянием, что никто не посмеет причинить вред ему или тем, кто с ним близок.

– Синьор Лоппо не был с ним близок? – Фредрик повысил голос.

– Ну, почему же… но все это так непонятно, может быть, просто с сердцем что-то случилось? – Женевьева неуверенно опустила взгляд.

– Возможно, – ответил Фредрик. – Возможно. Но маловероятно. К тому же я слышал, что доктору Витолло Умбро тоже была не по душе вся эта затея с раскопками. Ты не знаешь, он общался с профессором д'Анджело?

– Понятия не имею. Не забывай, первое время здесь я была совсем больная. Видела только солнце, небо и мрак. Ты проводишь меня? – Она поднялась со стула.

– Я не нравлюсь ему, – пробурчал себе под нос Фредрик, следуя за ней.

– Кому ты не нравишься? – Она взяла его за руку.

– Трактирщику, синьору Ратти. Он так странно глядит на меня. Словно я какая-то неведомая тварь.

– Это не так? – с улыбкой поддразнила она его.

– Конечно, так.

Женевьева позвала его с собой в дом. Дескать, может быть, они выпьют чая с доктором Витолло, если он сейчас свободен.

Доктор не был занят. Сидя возле большого камина в зале, он читал книгу. На столике рядом стоял графин и несколько бокалов. Завидев Женевьеву и Фредрика, он широко улыбнулся и жестом подозвал их к себе.

– Голубки воркуют и увиваются, и жар любви заставляет забыть неладное прошлое, верно? Выпьете бокал кампари вместе со старым холостяком, который отправил свои сокровеннейшие мечты в огонь камина, где они тотчас обращаются в пепел? – Он встал и плутовато подмигнул им.

Женевьева кивнула, улыбаясь, Фредрик покраснел и с трудом удержался от чиха. Доктор пододвинул к камину еще два кресла.

– Я выписал своего самого прелестного пациента, – сказал он, наливая вино в бокалы. – Завтра Женевьева может уезжать. Отвезите ее на какой-нибудь уютный курорт, синьор Дрюм. Здесь в Офанесе небо то и дело омрачают траурные тучи.

– Тучи над Umbilicus Telluris, – сказал Фредрик, прокашлявшись. – Вам известно это выражение, доктор Умбро?

– Пуп земли, – рассмеялся доктор. – Как же, как же. Не только выражение известно, но связанная с ним история. А вы ее знаете?

Фредрик отрицательно покачал головой.

– Эмпедесийский орден… – начал Умбро. – Монахи, которые обитали здесь со времен Средневековья, и которые вновь появились с легкой руки сумасшедшей сестры Клары, обосновались в старой школе за холмом. Хуже всего, что за ней идут простодушные женщины и девушки, оставляющие свой дом и детей. Согласно ее откровению, пресвятая Богородица дева Мария доставила сюда, в Офанес, чашу с кровью своего распятого сына. И будто бы она оросила этой кровью землю как раз там, где теперь ведут раскопки археологи. Будто бы кровь Иисуса призвана была питать растения и тварей, воплощающие чудо господне, которым надлежало, когда настанет время, воспеть приход на землю царства Божия. И когда песню эту услышат во всех странах, люди падут на колени, познав чудо господне. Вот почему это место назвали «Umbilicus Telluris» – пуп земли. История нехорошая, кощунственная. Должно быть, автор ее обладал богатым воображением – как могла пресвятая Богородица добраться с чашей крови в Италию из Палестины?

Умбро подбросил полено в камин.

– Сдается мне, – не сразу отозвался Фредрик, – что пророчество отчасти уже исполняется. Ведь вы в своей клинике именно здесь, в Офанесе, творите подлинные чудеса при помощи музыки?

– Извините, синьор Дрюм, – сказал доктор, прищурившись, – я против того, чтобы мне приписывали таинственные способности. Мои методы строго научны, они ни в коей мере не связаны с какими-либо формами Хироновой метафизики.

– Фредрик не хотел сказать ничего дурного. – Женевьева робко улыбнулась.

– Конечно, конечно, – кивнул доктор Умбро. – Любой вправе спросить себя, что же такое здесь происходит. Вы, наверное, уже читали про трагическую гибель профессора Донато д'Анджело. Вряд ли это как-то связано с Офанесом. Давно известно, что нападки профессора на крупных землевладельцев и старинные семейства, которых он обвинял в сокрытии важных исторических материалов, восстановили против него фашиствующие элементы. Несколько раз он обращался в суд с сомнительными исками относительно права собственности на предметы, представляющие историческую ценность.

– Суды удовлетворяли его претензии? – спросил Фредрик.

– Чаще всего – да, – ответил доктор. – Но при этом он нажил себе могущественных врагов. Так что меня ничуть не удивило это покушение.

– Вам тоже не нравился профессор д'Анджело? – осторожно справился Фредрик.

– Мне? – Витолло Умбро громко рассмеялся. – Я не имел ничего против профессора д'Анджело. Скорее, наоборот. Единственное, что меня тревожит здесь в Офанесе, – нашествие машин и людей в связи с раскопками. Вы же понимаете, что нам необходима полнейшая тишина.

– Понимаю, – согласился Фредрик.

Появление двух людей, которые направлялись через зал в один из кабинетов, нарушило беседу. Ассистент Умбро, доктор Пинелли сопровождал английскую графиню, которая помахала им рукой, разразилась громким пронзительным смехом и хрипло прокричала:

– Shit-eating mouth. This is my damned, shit-eating mouth!

Она показала на свой рот указательным пальцем, на котором сверкали золотые и брильянтовые кольца. Безупречное оксфордское произношение…

Доктор Витолло улыбнулся и шепотом сообщил Женевьеве и Фредрику:

– Как вы слышите, Пинелли добился замечательных результатов с этой английской леди. Видимо, с самого детства она страдала блокированием речи в связи с лексическими табу, которое постепенно распространилось на всю ее лексику.

Женевьева нетерпеливым жестом намекнула Фредрику, чтобы он рассказал доктору Умбро о себе и своих занятиях. Он не был уверен, что именно следует рассказать и стоит ли вообще рассказывать. Зато у него накопилось немало вопросов. И он произнес фразу, которую можно было истолковать как вопрос:

– У вас с вашим дядей тут красивое поместье. Виноград и оливы – эликсиры вечности.

Доктор кивнул, но не стал отвечать. Вместо этого он обратился к Женевьеве:

– Прекрасная мадемуазель уже уложила свои вещи? Вы уже решили, куда именно поедете завтра? Если позволите, я порекомендовал бы чудесную деревушку, где почти не бывает туристов, несколько десятков километров к востоку от Генуи, на лигурийском побережье. В одной тамошней гостинице подаются лучшие итальянские блюда. Если хотите, могу написать рекомендательное письмо хозяину гостиницы, мы друзья детства, я вырос в тех краях.

Женевьева застенчиво улыбнулась, Фредрик сказал спасибо. Доктор набросал несколько строк на листке бумаги и протянул его Фредрику.

– Не сейчас, – сказал тот. – Женевьева сперва поедет в Кротоне, а я задержусь.

Он пристально посмотрел на Умбро.

– Вот как, – отозвался тот, подняв брови. – И что же задерживает вас в Офанесе?

– Три вещи, – ответил Фредрик. – Нерасшифрованный текст, четыре трупа и замечательный винный погреб синьора Ратти.

С этими словами он резко поднялся, протянул руку для прощания, учтиво поблагодарил за вино и беседу и решительно повел за собой Женевьеву к выходу.

Когда они вышли в темный сад, Женевьева дала волю гневу, забарабанила по груди Фредрика своими кулачками.

– Mais pourquoi! [16]16
  В чем дело! (итал.)


[Закрыть]Ты был невежлив, Фредрик, даже груб. И глуп! За кого ты себя принимаешь? Инспектор Мегрэ? Эркюль Пуаро? Мсье Рэмбо из Норвегии? Почему не мог рассказать, как положено, почему не попытался завоевать доверие доктора? Ты ничегоне рассказал, ничего, и доктор был недоволен, я видела.

Фредрик слушал молча, а Женевьева все сильнее расходилась.

– Собственно, что ты за человек, во что я верила? Фредрик Дрим,великий эксперт, приезжает из Норвегии в Италию расшифровывать какие-то дурацкие коды, и ему повсюду чудятся убийцы. Спустись на землю, Фредрик!

В эту минуту он не то что стоять – готов был провалитьсясквозь землю.

– Я ни одной слезинки не пролью, если здешние жители бросят тебя в море с привязанным к ногам свинцовым грузилом, за то что ты всюду суешь свой нос! Поделом тебе. – Она вдруг расплакалась.

Им овладело ощущение, будто он ни на что не способен, глуп, как пробка, не в состоянии оценить ситуацию, в которой очутился; в голове метались несуразные, невозможные, странные мысли, и он онемел. Тут никакой Трифемо-Шампольонский винт не поможет…. Любимая девушка обрушила на него потоки обвинений, и он стоял, пропуская их через себя, как сквозь сито, и ощущая… жажду. Сухо во рту, сухо под веками, сухо в мозгу.

– Грузило, – вымолвил он наконец.

Одно из многих слов, которые она выпалила. Единственное, что сейчас пришло ему на ум.

– Что? – прошептала Женевьева, обратив к нему красивое бледное лицо.

Она вытерла слезы.

– Я свинцовое грузило, – прохрипел он.

Она взяла его под руку. Он ощутил, что ее восприятие ситуации глубиной превосходит все, что ему когда-либо будет дано. Где-то в недрах сознания возник на мгновение некий древний образ: мужчина – парящий в небе безвольный мечтатель; женщина – сильная, земная, осязаемая. Все равно что бургундское перед бордо. Хотя должно бы быть наоборот. Но и в названиях вин царит мужская лексика.

Он покорился ей. Они шли молча. Она крепко держала его за руку. Они поднялись на второй этаж ее флигеля. В комнате Женевьевы пахло лавандой.

Мысли его были ясными и острыми, как лезвие бритвы, когда он снова сел на разбитую колонну и уставился туда, где затаилось в темноте разрушенное здание. Шел первый час ночи, внизу простиралась пустынная тихая площадь, озаренная сернисто-желтым сиянием фонарей, окружающих маленькую церквушку.

Последние часы вместе с Женевьевой прошли без недоразумений. Они нашли наконец нужные слова. Завтра утром он проводит ее на автобусе до Кротоне. Потом вернется в Офанес. Не в качестве Мегрэ или Эркюля Пуаро, а как Фредрик Дрюм. Фредрик Дрюм, знающий свое дело, свою профессию и соответственно выполняющий полученное задание. Элементарно. Если в прошлом кроется нечто неприятное, раскрыть это для истории так же важно, как и все прочее.

Если те крохи прошлых знаний и опыта, с которыми довелось соприкоснуться ему, Фредрику Дрюму, содержат стольковзрывной силы, столько отрицательного и положительного, то сколько же непонятного и непостижимого для нашего современного разума должно оставаться еще не открытымив древних обществах и культурах? Не говоря уже о всех тех обществах и культурах, которые не открыты нами. Кто научил вдруг египтян пять-шесть тысяч лет назад воздвигать такие величественные пирамиды? Каково происхождение минойской культуры на Крите? Доинкских культур Южной Америки с их замечательной архитектурой? Откуда пришло знание? И сколько утрачено за тысячи лет?

Алхимия, философия, богословие – три великие науки, развитые в ходе нашей истории… Какие другие науки сокрыты, забыты?

Размышления привели в порядок чувства Фредрика. Все легло на свои места. Последние часы вместе с Женевьевой пошли на пользу его душе. Он чувствовал, что постиг простую, обыденную истину: наши видения во времени, как в прошлом, так и в будущем, мечты и образы, в поисках которых мы углубляемся в прошлое, в историю, и в то, что грядет, – все неотрывно и неколебимо привязано к тому, что есть сейчас,сию минуту. Собственно, за пределами этого сейчасничего нет. И тем не менее оно может питаться и пополняться из двух безбрежных океанов, измерить дно которых дано только сиюминутной фантазии. Имя этих океанов – Прошлое и Будущее.

«Кодекс Офанес».

Женевьева.

Прошлое и Будущее. И все же совершенный синтез возможен. Причем сумма окажется больше, чем если произвести простое сложение.

Приятные мысли нарушил звук шагов, осторожных шагов в темноте. Он попытался определить направление и вдруг увидел отделившуюся от разрушенного здания тень. Здания, в котором его заперли накануне вечером. Что происходит?

Он медленно прилег на землю за колонной. Не надо, чтобы его заметили… Шаги – быстрые, решительные – приближались. Он рассмотрел маленькую тщедушную фигурку: женщина.

Она прошла мимо Фредрика всего в нескольких метрах. Незнакомая… Дорога, по которой она следовала, могла вести из деревни только к двум местам: к клинике доктора Витолло и дальше, к замку Ромео Умбро.

Фредрик тихонько поднялся и направился следом за ней. Хотел проверить, куда она идет. Ему пришлось прибавить шагу, чтобы не потерять ее из виду. У портала перед клиникой он увидел, что женщина свернула на извилистую дорогу, ведущую наверх к замку. Дальше идти за ней не было смысла, и он повернул назад.

Надо же, сколько людей по ночам наведываются в эти мрачные руины, сказал он себе. Сам он отнюдь не был склонен снова углубиться под темные своды. Могут найтись еще двери, которые захлопнутся за его спиной. А вот днем это здание следует осмотреть поближе. Эмпедесийский монастырь… Интересно, кем был этот Эмпедесий. Вроде бы он прежде никогда не слышал о таком ордене.

Фредрик почувствовал усталость и кратчайшим путем направился в окутанную непроглядным мраком гостиницу. Хозяин выключал ночью даже лампочку над входной дверью. Фредрик отыскал ощупью замок и вошел. Вдоль стены пробрался к стойке и нашел ключ от своего номера. Спотыкаясь о старинную мебель, добрел до лестницы, ведущей на второй этаж. Карманный фонарик… Не забыть взять с собой фонарик в следующий раз, когда задержится где-нибудь допоздна.

Отворив дверь своего номера, он с радостью отметил яркий отсвет «священника»; кто-то только что подбросил туда угля. Он мысленно поблагодарил за заботу Андреа. Или кого-то другого, кто следил за отоплением. В теплой комнате царил почти домашний уют. Интересно, что за уголь они кладут на жаровню. Ни копоти, ни запаха… Он принюхался. Постой… Кажется, есть все же какой-то тяжелый, сладковатый запах, которого он прежде не замечал. Фредрик зажег керосиновую лампу, осмотрелся. Все оставалось на местах, как и было, когда он уходил. На тумбочке стояли две бутылки вина, рекомендованного ему днем в лавке на площади, когда он закупал припасы для себя и Женевьевы. Калабрийское вино «Савуто Ривалс Киро» 1983.Поставщик – один из лучших здешних виноградников, сказал лавочник.

На комоде лежали его бумаги. Осторожно перелистав их, он убедился, что ничто не пропало. У Фредрика на этот случай был придуман свой, особый прием. Все в порядке…

Запах. Слабый, но заметный. Отчасти даже приятный. Вероятно, источником был «священник», угли раскалились почти добела. Что ж, подумал он, какой-то запах от жаровни должен быть.

Он прилег, не раздеваясь. Отдохнуть немного перед тем, как сходить в ванную и запастись стаканом воды на ночь. Фредрик ощущал тяжесть во всем теле, но жаровня приятно согрела его, он чувствовал тепло через матрац и простыни. Ему даже стало жарко.

Странно. Неужели он перебрал днем? Конечно, степень страсти, какая проявилась в его отношениях с Женевьевой, была непривычна для Фредрика Дрюма, но неужели он в такой уж слабой форме? Лежа на спине, он рассматривал перекладины балдахина. Большие, тяжелые, старинные. «Расскажите мне что-нибудь, перекладины», – пробормотал он.

Не будет же он так и лежать одетый… Надо раздеться, сходить за водой. Фредрик всегда испытывал жажду ночью. Во всяком случае, если на тумбочке не стоял стакан воды. Он с трудом приподнялся на локте, голову так и тянуло обратно к подушке. Попытался сесть – не вышло! Ноги не слушались! Они стали будто свинцовые, ничего не чувствовали.

Свинцовое грузило.

Ему вдруг стало страшно. В чем дело?

Он не мог встать с кровати, не мог пошевелить ногами. Мышцы одеревенели, нижняя часть тела от пояса словно парализована!

Он ощутил, как лоб покрылся испариной. Стало вдруг невыносимо жарко. С великим трудом Фредрик поднял руку, взялся за голову, постучал себя по лбу кулаком. Рука безвольно упала на простыни.

Не паникуй, Фредрик, мысленно прикрикнул он на себя. Спокойно, спокойно, спокойно, спокойно. Думай! Он стал думать. Как ни странно, голова оставалась ясной, никакой сонливости. Пока. Вряд ли это продлится.

Жаровня!Ну конечно – запах, тяжелый сладковатый запах, который становится все сильнее, исходит от «священника». Что-то там, сгорая, выделяет газ, способный лишить его сознания.

Встать, немедленно встать с кровати! Напрягая всю волю, он попробовал повернуться набок и скатиться на пол, но нижняя часть тела не слушалась. Грудь и голова поворачивались, руки он мог заставить подняться, но пальцы был бессильны ухватиться за что-нибудь, чтобы он мог подтянуть себя к краю кровати.

Тепло от жаровни обжигало спину. Этак скоро постель загорится! Раньше такого не бывало. Но дымом не пахло, был только этот противный сладковатый запах. По лицу струями катился пот. Он вертел головой, приподнимал ее над подушкой. Голова еще слушалась.

Думай, Фредрик, думай, пока не поздно!

Горящие уголья озаряли комнату голубоватым сиянием. Взгляд Фредрика метался во все стороны в поисках чего-нибудь, что могло бы облегчить его положение. На мгновение глаза остановились на рамке с латинским изречением – большие жирные буквы провозглашали все ту же бодрящую весть:

Morituri salutant. (Идущие на смерть приветствуют тебя).

Plaudite, cives. Аплодируйте, граждане!

Он находился в Циркус Максимус, на кровавой римской арене. Он умрет. Не в схватке с голодными львами, нет – завянет, уснет навсегда. Finito, Фредрик Дрюм. В Офанесе в Южной Италии, в средоточии жуткой загадки, в которой черное средневековье смешано с античной мистикой.

Он не умрет.Он обещал Женевьеве, обещал завтра утром проводить ее до Кротоне. Завтра утром.

Почему руки не отнялись совсем, как отнялось остальное тело? Он все еще мог приподнять правую руку над кроватью на два-три десятка сантиметров. С каждой секундой, Фредрик, сказал он себе, паралич приближается к голове. Тогда – конец.

Он повернул голову направо. Тумбочка. Бутылки с вином. На тумбочке стояли две бутылки. Что можно ими сделать? Он поднял правую руку. Медленно, страшно медленно дотянулся до тумбочки, опустил кисть и ощутил ладонью прохладный мрамор. Слегка согнул пальцы и сжал ими одну бутылку.

Осторожно подтянул руку к себе. Бутылка последовала за рукой. Он потащил ее с тумбочки на кровать. Бутылка подчинилась.

Кричи, Фредрик, зови на помощь!

Возясь с бутылкой, он попытался крикнуть. Но грудная клетка не хотела подниматься, и он издал только жалкий писк. Рот был словно набит ватой.

Надо затушить огонь под кроватью. Вино – у него целых две бутылки вина. Как воспользоваться ими, как действовать дальше?

Теперь бутылка лежала у него под мышкой. То-то была бы потеха тому, кто увидел бы его сейчас, не зная, что происходит. Фредрик Дрюм, великий знаток вин, лежит в постели, будто младенец, сжимая под мышкой бутылку с вином! Нелепая картина, хотя именно для него подходящий способ прощания с жизнью. Фредди Нильсен в «д'Артаньяне», втором ресторане Осло, помеченном звездочкой в каталоге Мишлена, ревнивый соперник Фредрика Дрюма, хохотал бы до колик от такого зрелища.

Он крепко держал бутылку, секунды шли, и с каждой секундой ослабевала сила воли. Все же он заставил себя улыбнуться, то была странная улыбка в голубоватом сиянии от проклятого «священника». Gredo juia absurdum – верю, потому что это нелепо.

Он прижал бутылку к краю тумбочки, проверя, сколько сил еще сохранил. Не густо. Получится?Фредрик задумал план – хитрый, изощренный план. Как расправиться со «священником».

Сделал быстрое движение правой рукой. Горлышко бутылки стукнуло по мраморной плите. Впустую, бутылка осталась цела. Сделав глубокий вдох, он стукнул снова. Горлышко отскочило и покатилось по полу. Вино брызнуло на подушку.

Из глазниц покатились слезы – или это был пот? Горлышко потеряно! То самое, в чем он нуждался – острое стекло. Из лежащей наклонно бутылки возле его головы текли струйки красного вина. Сделав огромное усилие, он поставил ее обратно на тумбочку.

Новая попытка! Фредрик нащупал рукой вторую бутылку и подтянул ее к себе. Пальцы почти совсем онемели, рука не желала слушаться. Тем не менее он ухитрился придвинуть подушку вплотную к тумбочке, чтобы не потерять и второе горлышко.

Думай, Фредрик! В голове была словно каша. Хотелось закрыть глаза и отдыхать, отдыхать, погружаясь в крепкий глубокий сон. «Когда Материя Великого Труда окрашивается в Белый цвет, это знаменует конечную победу Смерти над Жизнью. Ничто не возродится. Король исчез. Земля и Воды стали воздухом, conditio sine qua non, [17]17
  Необходимое условие (итал.).


[Закрыть] правит Луна, и Материя обрела такую плотность, что Огонь бессилен ее уничтожить, и когда Художник зрит эту Совершенную Белизну, философы говорят, что пришла пора разорвать ставшие бесполезными книги. Visita interiora terrae, rectificando инвениес оццултум лапидем». [18]18
  В недрах земли, совершенствуясь, найдешь ты сокровенный камень (итал.).


[Закрыть] В голове гудело, шумело в ушах.