Текст книги "Хобби Холл, или Приключения русского кота в Туманном Альбионе"

Автор книги: Гэри Тэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Извергнув на любострастов поток чудовищной брани (в этом аспекте английского языка его знания достигали поистине энциклопедических масштабов!), незнакомец остановился перед композицией из Дарлинга и Клариссы и задался чуть ли не гамлетовским по своей безысходности вопросом: дадут ему в этом содомовертепе поспать, в конце концов, или нет, в конце концов?!

Дарлинг не знал, что и ответить несчастному. Кларисса же сказала:

– Не скандальте, Крэншоу. Вон у вас парик на задницу съехал. Являетесь к девушке чёрт знает в каком виде. (При упоминании о девушке Крэншоу начал озираться в поисках той, о ком шла речь, пока не сообразил, что это просто оборот речи.) А как вы разговариваете! Слава богу, я почти ничего не поняла, – сказала Кларисса и слезла с Дарлинга.

– Но у меня болит голова! Я не могу заснуть уже три недели! – взвыл Крэншоу.

– Будете орать, сообщу в Совет по Привидениям, – пригрозила Кларисса. – Вы вообще проходили последнюю перепись? А с налогами как? Что молчите?

– Ну ладно, Клара, я погорячился.

Было видно, что Крэншоу не на шутку напуган. Дарлингу стало его жалко.

– Кларисса, это же просто недоразумение, – сказал он, пытаясь выгородить бесноватого призрака. – Не так ли, мистер Крэншоу?

– А ты не лезь, – посоветовала мисс Бусхалтер. – Ты его не знаешь, слава богу. А я знаю! Представляю, что бы он сделал со мной на твоём месте лет триста назад. А, Крэншоу?

– При чём тут это, Клара?! – запротестовал призрак.

– Нет, уж вы говорите, раз начали, – потребовала Кларисса, хотя тот вроде бы и не начинал.

– Ну… – промямлил Крэншоу, – кровать, безусловно, не место для таких дел, мисс Клара…

– Что скажете, Дарлинг? Ну-ну, продолжайте.

– Мне кажется, хорошая плётка свиной кожи со свинчатками совсем бы не помешала… Ну и цепи, разумеется. В этом же вся соль! Впрочем, моя тетя Грейс всегда утверждала, что лучше бутылки из-под рома в нужное место в нужное время ничего не придумаешь… Но в любом случае необходимо позвать слуг. А ещё лучше – случайных гостей. Иначе, на мой взгляд, всё это теряет смысл.

– Вот так, Уильям! Мы потратили время впустую! Хорошо, что хоть под конец явился случайный гость… Спасибо, Крэншоу, что вы случайно навестили нас, несмотря на бессонницу. А теперь убирайтесь к чёртовой бабушке или кого вы там знаете из его родственников!

– Ну что ж, – сказал призрак, – извините за беспокойство. Мне действительно пора.

– Всего хорошего, мистер Крэншоу! – сказал Дарлинг. – Надеюсь, ещё увидимся.

И Крэншоу тихонько скрылся за дверью.

– Жуткий старикашка, – промурлыкала Кларисса, обвивая Дарлинга руками, ногами и чуть ли не ушами.

Уильям Дарлинг снова предался страсти. Он так бился о персиковые ягодицы Клариссы Бусхалтер, что растерял все свои костыли. Когда буря улеглась, Дарлинг спросил:

– А кто это приходил-то?

– Куда?

Кларисса вспомнила про Скруджа и думала, что теперь с ним делать.

– Ну, этот, в парике.

– Берти Крэншоу. Наш призрак.

– Расскажи-ка мне про него, – попросил Дарлинг.

И Кларисса рассказала историю графа, как её помнила.

История Берти Крэншоу, кровавая и назидательная

Появившись на свет в тысяча пятьсот семьдесят каком-то году, Бертрам Филимон Крэншоу влился в лоно одной из самых знатных семей королевства. Фамилия рода была настолько древней, что никто уже в точности и не помнил, как она звучала во времена своего далёкого генезиса. На памяти же юного Бертрама Филимона все его родственнички, если их как следует покликать, отзывались на что-то вроде «Крэншоу».

К семнадцати годам Берти, предпочитавший любому обществу своё собственное, разными шалостями да проказами извёл всех своих родственников до одного. Кроме, пожалуй, тети Грейс, которую не брали (такое у молодого Крэншоу создавалось впечатление) никакие яды. Таким образом, он стал практически единственным наследником огромных богатств семьи Крэншоу.

А сокровища эти были поистине несметны. Достаточно сказать, что в ящике стола на кухне з́амка хранились две серебряные вилки, а на полке в той же кухне стоял серебряный предмет неизвестного назначения с ручкой. Целыми днями на бескрайних землях молодого графа толпились толпы крестьян. А уж когда они все вчетвером выходили в поле со своими мотыгами, чтобы окучить поспевающие корнеплоды… Это было поистине грандиозное зрелище!

Любимым развлечением графа, помимо портвейна, была охота. Дворяне со всей округи съезжались в Хобби Холл, чтобы поохотиться, побухать и вообще как следует оттянуться с кишевшими в замке баронессами, виконтессами, куртизанками, лесбиянками, актёршами, стриптизёршами, феминистками, одалисками и, наконец, просто проститутками без затей. Ибо все знали, что у Берти Крэншоу лучшая охота в графстве, а может, и во всём королевстве. Бывало, злые собаки графа (Проктэр и Гэмбл) так загоняют зайца Фому, водившегося в окрестных лесах, что бедняга потом неделями не показывается на глаза.

Так и жил себе молодой граф в своём Хобби Холле, попивая душистый портвейн по будням и попивая тот же портвейн, но уже разбавленный шотландским самогоном, по праздникам. Пока не встретил как-то под вечер на старой кентерберийской дороге молодую, но уже одноглазую цыганку. Поначалу Крэншоу собирался просто изнасиловать её, не мудрствуя лукаво, да ехать своей дорогой. Но завязался разговор, и молодуха уговорила графа дать ей руку или, в крайнем случае, ногу, чтобы она ему погадала на счастье. И Крэншоу сдуру согласился. Вот этот-то неосторожный поступок и вывернул наизнанку всю его жизнь. Даже теперь, четыреста лет спустя, Крэншоу плачет как дитя, когда ему снится одноглазая цыганка на дороге.

Цыганка нагадала графу, что у него будет восемнадцать жён, семнадцать из которых он убьёт то ли из ревности, то ли ещё почему. А так как будет много свидетелей этих матримониальных убийств (в доме ведь полно слуг, да ещё по замку вечно шляются какие-то гости со своими собутыльниками), сосчитать заранее число жертв кровавого графа цыганка не взялась. Она сослалась на то обстоятельство, что никогда в жизни не посещала школу, так как семья постоянно переезжает с места на место.

При всём своём скотстве, Берти Крэншоу был доверчив как дитя. Поэтому поверил всему, что напророчила ему цыганка, и даже пообещал щедро наградить её как-нибудь в другой раз, когда она попадётся ему на дороге или в каком-нибудь кабаке. Затем он вихрем помчался домой, чтобы поскорее жениться на первой из восемнадцати жён, упоминавшихся в пророчестве.

Дальше события развивались в полном соответствии с ужасным прогнозом цыганки – молодухи сменяли одна другую сначала в постели Крэншоу, потом на погосте. Кровь лилась рекой. Крэншоу даже пришлось (как ни дико это звучит) уменьшить потребление портвейна. Ведь спьяну трудно было уследить за всеми свидетелями его разборок со сменявшими одна другую жёнами. Короче, за те несколько лет, что Бертрам осуществлял на практике роковое пророчество цыганки, им было создано одно из прекраснейших кладбищ того времени. Среди его могил день и ночь не утихали вопли многочисленных родственников покойных жён графа. Какое-то время Крэншоу даже подумывал о введении некоторых ограничений на посещение кладбища (типа: с 12 до 5, обед с 2 до 3), но по милосердию своему или ещё почему отказался от этой затеи. Может быть, даже в ущерб собственным интересам.

В конце концов, общественность графства забила тревогу. Регулярные и подозрительные кончины жён в замке Хобби Холл стали наводить кое-кого на размышления о причинах происходящего. Дошло до того, что самые прозорливые умы графства чуть было не заподозрили, что в родовом замке Крэншоу творится что-то неладное. Короче говоря, шестнадцатую и семнадцатую жён графа пришлось тащить под венец буквально силком. Говорят, семнадцатая претендентка на каменное сердце Крэншоу так врезала местному епископу дароносицей по лысине (тот всего лишь поинтересовался, как она смотрит на то, чтобы навеки стать верной спутницей графа), что святой отец забыл латынь.

Наконец настал черёд восемнадцатой, и последней, жены. Крэншоу, которому уже порядком надоела вся эта канитель, не придал особенного значения роковому числу. Тем более что от пьянства, которому в последние годы он отдавал каждую свободную минуту, граф совершенно разучился считать. Писать же, как ему помнилось, он никогда толком не умел. Хотя, разумеется, и памяти при такой жизни доверять было нельзя.

Как бы там ни было, с восемнадцатой женой Берти оплошал. Нельзя сказать, что он относился к ней лучше, чем к предыдущим, или что (Боже упаси!) ему вдруг стало её жалко. Просто руки не доходили. Постоянно отвлекаемый игрой в поло, карты, кости, крикет, сквош, регби, бадминтон, гандбол, футбол, настольный теннис (ну и, разумеется, запоями), Крэншоу всё время откладывал роковое выяснение отношений. И дооткладывался. Дело в том, что вскоре после встречи с цыганкой граф законспектировал основные тезисы пророчества на случайно подвернувшемся под руку рулоне туалетной бумаги. Чтобы чего не перепутать. К сожалению, впоследствии по пьянке Берти потерял свиток с конспектом и действовал уже как Бог на душу положит, но, разумеется, в рамках генеральной линии. Уж что-что, а угробить очередную жену Крэншоу не забывал!

Как бы то ни было, восемнадцатая миссис Крэншоу бродила как-то раз по замку в поисках Дуняши, которая ещё на прошлой неделе обещала пропылесосить второй этаж. Тут-то она и наткнулась на таинственный свиток с конспектом графа. Скуки ради молодая графиня напялила очки и принялась расшифровывать несусветные каракули забулдыги-мужа. И уже через каких-нибудь два месяца глаза её полезли на лоб от того, что открылось ей в этих записях.

Перечитав бумагу ещё раз двести тридцать семь, мадам Крыся (полька из Краковяка – местные за Берти не шли ни в какую!) врубилась, наконец, окончательно и тут же сделала кое-какие выводы. Результаты их не заставили себя долго ждать: уже к вечеру граф Бертрам Филимон Крэншоу валялся на собственной кухне за холодильником с совершенно расплющенной головой.

Орудием возмездия мадам Крыся избрала увесистую чугунную сковородку, отвратительно, кстати, помытую ленивой служанкой Мэг.

Так, по словам Клариссы Бусхалтер, закончил свой земной путь граф Бертрам Филимон Крэншоу по прозвищу Кровавый Берти. В наказание за свои мерзкие преступления граф обречён с тех пор на вечные блуждания по коридорам, чердакам и подвалам Хобби Холла. Хотя неизвестно ещё, кому на самом деле хуже – Крэншоу или тем, кого он достаёт своими ночными воплями?

Историю своей жизни граф сам рассказал Клариссе, когда ей не спалось как-то ночью с похмелья. Кроме того, он поведал ей много других гадких историй и сделал несколько отвратительных предложений, о которых ей и вспоминать-то тошно. Хотя иногда они сами вспоминаются.

– То-то я смотрю, голова у него какая-то сплющенная, – сказал Дарлинг, внимательно слушавший Клариссу. – Да, умели в старину сковородки делать, что и говорить!

– Зато теперь тефлоновые, – возразила Кларисса. – Ничего не пригорает.

– Думаю, Крэншоу предпочёл бы иметь дело с тефлоновой, – предположил Дарлинг. – Всё-таки она полегче. По себе знаю.

И поцеловал Клариссу в милую и румяную попку.

Cлабоумные злодеи

В конце концов, Дарлинг всё-таки вылез из кровати, и Кларисса повела его в гостиную знакомиться с обитателями замка. Пользуясь своим влиянием на всё больше влюблявшуюся в него девушку, Дарлинг за каких-нибудь четверть часа уговорил её надеть хотя бы блузку.

Во время бесконечных блужданий по коридорам замка Уильям думал о Крэншоу. В связи с котом. В результате этих размышлений он пришёл к выводу, что необходимо держаться от мисс Бусхалтер немного подальше, чтобы не наступать ей на ноги так часто, как он это делает в последнее время. Кроме того, он решил без колебаний вычеркнуть несчастного Крэншоу из всё ещё не существующего списка подозреваемых. Было совершенно ясно, что у призрака полно других забот, чтобы заниматься ещё и котом. И самое главное: графу совершенно не требовалась пища – он же был бесплотен. Таким образом, разногласия с котом по поводу еды были абсолютно исключены.

Кларисса, как вскоре выяснилось, ориентировалась в дебрях Хобби Холла ничуть не лучше Дарлинга, который там вообще не ориентировался. Так что очень скоро они заблудились среди коридоров, кладовок и лестниц. И, как всегда, выход из положения нашёл Шульц. Старый солдат заглянул в котельную увернуть какой-то вентиль – на улице по-прежнему стояла немыслимая жара. Когда огонь в топках немного поутих, Шульц собрался уходить. Тут-то он и обнаружил Клариссу и Дарлинга, задумчиво разглядывающих кучу угля в углу. И Шульц вывел их на волю.

В гостиной за игрой в покер собрались сливки британского высшего общества. Доктор специально согнал их сюда, чтобы Дарлингу было легче войти в курс дела. Кларисса представила Уильяма собравшимся и, шепнув «До скорого!», пошла посылать Скруджу телеграмму трагического содержания. Говорить с несчастным по телефону она сейчас не могла.

Между тем увлечённое азартной игрой общество не обратило на Дарлинга ни малейшего внимания, и это дало ему возможность приглядеться к присутствующим, одного из которых ему предстояло в скором времени разоблачить.

Вид окруживших карточный стол и расположившихся в креслах представителей английской знати произвёл на Дарлинга удручающее впечатление. При всех своих недостатках Уильям Дарлинг был всё-таки не слепой. И, глядя на эти лица, он в который уже раз за последнее время проникся нежной жалостью к неизвестному коту, которому годами приходилось вращаться в этом обществе и который, возможно, в конце концов пал его жертвой. В эту минуту Уильям поклялся себе во что бы то ни стало отыскать злодея, покусившегося на Носкова. В том, что тут имело место злодейство, Дарлинг не сомневался.

Тем временем напряжение игры достигло апогея. Полковник Пепсодент только что заехал мистеру Кашлинсу, которого с самого начала подозревали в жульничестве, в ухо. Оскорблённый таким неспортивным поведением Кашлинс покинул стол, предварительно бросив обе свои колоды полковнику в левый глаз. Тот, как ни в чём не бывало, принялся разглядывать, что там припас Кашлинс на чёрный день.

– Проваливайте, проваливайте, – ласково проговорил Пепсодент. – Тузов-то могли бы и поменьше запасти!

– Какая же вы всё-таки, в сущности, свинья, Кашлинс! – констатировала леди Драгстор.

Потом затянулась пару раз и забросила окурок в кадку с пальмой. Дарлинг, проследивший за полётом окурка, невольно восхитился великолепным трёхочковым броском, который сделал бы честь любому из непомерно высокооплачиваемых балбесов Национальной Баскетбольной Ассоциации.

Полковник поиграл саблей.

– Отрубить ему башку к чёртовой матери, как вы считаете?

– Не понимаю, чего вы тянете, – откликнулась Бесси.

И они продолжили игру, в которой следующей жертвой должен был стать, судя по всему, лорд Сопли, боровшийся со сном на другом конце стола.

Кашлинс тем временем приблизился к Дарлингу и принялся внимательнейшим образом разглядывать его костыли. По-видимому, он решил во что бы то ни стало уяснить себе назначение этих странных предметов. Но, увы, ничего так и не пришло ему в голову. Тогда он обратился к Дарлингу:

– Мистер Дарлинг, если не ошибаюсь? – Ещё в Харроу одноклассники нещадно били юного Кашлинса за то, что он всё видел, всё слышал, всё знал и на всех стучал. Вот и сейчас, появление новой жертвы доктора не ускользнуло от внимания Джереми Кашлинса. – Что это за штуки у вас под мышками? Странные какие… – Кашлинс лукаво улыбнулся Дарлингу. Причём раз в пятнадцать лукавее, чем требовалось. – На первый взгляд они напоминают части летательного аппарата, который в Калуге изобретал Леонардо да Винчи. Помните этот фильм по «Четвёртому Каналу»?

Дарлинг не помнил. В его доме просмотр телепрограмм был обязанностью Джун.

– Это костыли, – сказал Дарлинг. – У меня сломан голеностоп.

– Ах, вот оно что… коленостоп, – радостно улыбнулся Кашлинс и, потирая руки, направился в угол почитать газеты.

Во время разговора с Кашлинсом Дарлингу никак не удавалось по-настоящему заняться дедукцией. Постоянно отвлекала чудовищная лысина подозреваемого, мучительно слепившая глаза. Теперь он перевёл взгляд на томную леди Драгстор. Та невозмутимо тасовала колоду с виртуозностью Гарри Гудини, если бы тому пришла в голову нелепая мысль сесть за карточный стол с полковником Пепсодентом. Что-то подобное (Дарлинг думал о леди Драгстор) ему довелось видеть только раз в жизни. Когда к ним в участок доставили роскошную проститутку с рынка в Хаммерсмите. Но у той было тяжёлое, по её словам, детство.

Он посмотрел на партнёров Драгсторши. Один, который с саблей, выглядел стопроцентным идиотом армейской закалки. Такие окружали Дарлинга со всех сторон, когда он пытался служить в 23-м десантном полку после изгнания из университета. Другой был настолько дряхлый, что с первого взгляда в нём угадывался член палаты лордов.

К сожалению, серьёзно заподозрить кого-либо из сидящих за столом пока не удалось, и Дарлинг направил свои костыли в дальний угол гостиной, где затаилась ещё одна потенциальная жертва его расследования.

Это была, разумеется, миссис Мари-Роз Уоплдопл. Давненько мы её не видели! Сидя в кресле, она читала «Задушевную Беседу», журнал для бывших женщин, который, на радость англо-американским старушкам, издавала некая Грузалинда Падишах, отбывающая пожизненное заключение в тюрьме штата Айова. Миссис Уоплдопл только сегодня утром получила свежий номер журнала и сейчас жадно впитывала своими полузасохшими мозгами те пошлые немудрёности, которые Грузалинда посчитала нужным опубликовать на этот раз.

«Задушевная Беседа» заслонила от бедной миссис Уоплдопл весь мир, так что у Дарлинга не было никаких шансов оказаться услышанным, когда он подобрался к старушке и вежливо с ней поздоровался. Глядя на разрумянившуюся за чтением бабку, Дарлинг вдруг вспомнил, как в детстве смотрел фильм про Тарзана. Дело в том, что миссис Уоплдопл за чтением очень напоминала ему кого-то из персонажей этой жизнеутверждающей сказки. Но уж никак не возлюбленную главного героя! Скорее, старушенция походила на существо (Дарлинг забыл, как его звали), которое большую часть фильма просидело на ветвях роскошного дерева, свесив хвост.

Дарлинг хотел уже было тихонько отойти, но тут миссис Уоплдопл неожиданно подняла голову. Видимо, тень костыля упала на страницу журнала.

– Изумительная история, – сказала старая леди, обращаясь к Дарлингу так, будто они были знакомы лет сто и особенно крепко дружили в детском саду. – Одна мексиканка из Мексики усыновила четырёх малюток, двое из которых впоследствии оказались её собственными! Да! Вы представляете? От первого брака!

Дарлинг даже и не пытался представить. Какого чёрта он должен думать о каких-то мексиканский тётках, в то время как английские коты пропадают на глазах?! И всё-таки из вежливости он сказал:

– Удивительная история!

– А при чём тут «Тампакс»? – довольно холодно произнесла миссис Уоплдопл. Было видно, что она разочарована хамским выпадом Дарлинга. Укоризненно посмотрев на молодого наглеца, старушка вновь погрузилась в «Задушевную Беседу» в поисках душевного равновесия.

«Старуха совсем не соображает, – констатировал Дарлинг. – Но как она относилась к коту?»

Этого он пока не знал.

Кухня. Финляндская девушка Кука-Не

Познакомившись с пациентами, среди которых, как он и предполагал, один был дурее другого, Дарлинг решил прощупать слуг. Шульца он уже знал, и тот произвёл на него самое благоприятное впечатление. Не хуже того, которое в своё время произвели на юного Дарлинга амстердамские проститутки. (После успешного окончания шестого класса тётя возила Уильяма в Голландию.)

«Хотя, если разобраться, такие вот благостные Шульцы чаще всего и оказываются, в конце концов, коварными преступниками, – предостёрег себя Дарлинг, укравший кучу детективных романов из районной библиотеки. – Ладно, не будем спешить с выводами, никуда Шульц не денется. Не в Парагвай же ему бежать к своим дружкам эсэсовцам. Хотя я бы на его месте…»

Оставив на время Шульца в покое, он решил познакомиться с кухаркой, мисс Кука-Не, или как там её, у которой, кстати, было немало оснований для того, чтобы возненавидеть прожорливого кота самой лютой ненавистью.

Дарлинг побрёл на кухню.

Там он застал Марью-Деесдемону Кукконен за любимым занятием финских девушек – мытьём пола с опилками и чесноком. Кухарка так увлеклась своим делом, что даже не заметила, как неосторожный Дарлинг два раза опрокинул ведро с чесночным раствором. Первый раз у порога, а потом прямо посреди кухни. Только наполняя ведро в третий раз, мисс Кукконен заподозрила неладное. Прервав свою песню (в которой в общих чертах излагалась незавидная судьба молодой хуторянки, муж которой пошёл как-то утром в густой лес по дрова, да так и не вернулся, чего раньше с ним никогда не случалось, так что женщина не знала, что и подумать), Марья-Деесдемона подняла голову и огляделась вокруг. Удивление кухарки, когда она обнаружила на кухне Дарлинга, можно было сравнить разве что с удивлением героини песни, муж которой явился-таки домой. Но не из леса, а из города и вдрызг пьяный. Да ещё и без штанов.

Ведро выскользнуло из ослабевших рук мисс Кукконен. Тут-то Дарлинг и испытал ощущения матроса с попавшего в шторм корабля, когда на него «обрушивается солиднейшая из волн, свирепствующих в бушующем океане». (Так, кажется, выражался непревзойдённый классик английской литературы Юзеф Теодор Конрад Коженевский?) Вычерпывая чесночный раствор из ушей, перед тем как вплотную заняться брюками и пиджаком, Дарлинг поприветствовал кухарку одной из фраз, которые используются беднейшими слоями португальского крестьянства для убеждения темнейших слоёв португальского вьючного скота в необходимости трогаться с места. Кухарка, увы, знала португальский не лучше английского, поэтому и не смогла оценить всю свежую прелесть использованного Дарлингом диалекта предгорий. Это удивительно, но в спокойной обстановке Дарлинг и сам-то знал по-португальски только два слова: «Бенфика» да «Спортинг».

– Ну, чего пришёл? – Марья по-матерински принялась выжимать костюм прямо на Дарлинге. – Теперь вот весь мокрый, как глупый дурак.

– Вы кухарка? – закричал Дарлинг, пытаясь вырваться из проворных лап Кукконен. – Что вы тут болтаете? Вы по-английски говорите?

Впервые в жизни Дарлинг серьёзно испугался, что сходит с ума.

– Ты мне не вертись! Вертеться потом будешь, когда я тебя выжму. Хочешь в мокрых штанах всю жизнь ходить? Не хочешь? Так стой тогда!

И Марья-Деесдемона отшвырнула к печке костыли, на которые опирался Уильям Сомерсет Дарлинг, потому что они ей мешали. Дарлинг рухнул прямо в лужу. В почти уже выжатом костюме. Марье стало жалко своих трудов. Этот мальчишка над ней издевается! Задумал поиграть.

– Ну и лежи тогда. А я пойду тесто ставить, да надо ещё салат заправлять. Что-то он мне сегодня не нравится. Говорила же этому глупому на рынке, что у него петрушка засохшая, дак он только глаза таращит да болтает чего-то. А чего, и сам, наверное, не знает. Глупые вы тут все, да я уж привыкла. Ну, ты лежи, коли тебе нравится, а я пойду.

И она отправилась проведывать тесто.

Во время монолога дикой кухарки Дарлинг смотрел на неё из лужи и ни разу не моргнул. Так совсем юные младенцы смотрят на нежное материнское лицо, склонившееся над уютной кроваткой. Они смотрят так потому, что впервые в жизни пытаются разгадать Великую Неразгаданную Тайну. Ещё не подозревая о том, что тайну эту разгадать нельзя.

На кухне давно уже никого не было, а Дарлинг всё ещё лежал в луже. Все бури стихли в его душе. Он видел, как с крыши капают капли, потому что уже тепло, светит солнце, и последний снег тает. Весенний полдень, и мама ждёт его дома, и, когда он явится, она даст ему пирога, а возможно, и подзатыльник, если он будет совсем уж мокрый. И перед ним вся, такая таинственная, жизнь. И у него ещё есть возможность никогда не становиться тем отвратительным Уильямом Дарлингом, которым он вскоре станет. Надо только не упустить этот миг. Надо только не забыть эти капли с крыши, это тёплое солнце и этот весенний ветер. И всегда надо помнить это нежное прикосновение счастья…

С тихими слезами Уильям пополз к своим костылям, которые должны были привести его… Куда? Поднимаясь на ногу, Дарлинг не знал, куда ему идти. Да он и не хотел этого знать. Всхлипывая, Уильям долго пристраивал костыли под своей мокрой плотью. Как будто они могли помочь ему в обретении душевного равновесия. Тщетная надежда! Повиснув на костылях, он побрёл в гостиную.

Полковник в собственном соку

– Ну что вы на меня уставились, как баран на новые подмётки? – спросил полковник Пепсодент мистера Кашлинса в гостиной. – Может, думаете, что я спятил? Так вы недалеки от истины! Только спятил не я. А знаете кто, Кашлинс? Вы! Вы, и никто другой!

Полковник победоносно оглядел помещение, увидел дремавшего в углу лорда Сопли и, кажется, усомнился в своём тезисе об эксклюзивном безумии Кашлинса.

– Ну, может, и ещё кое-кто. Но вы-то в первую очередь. Понятно?

Монолог полковника был продолжением беседы с Джереми Кашлинсом, в ходе которой тот сообщил, что сегодня его должен навестить племянник, и полковнику представится, наконец, возможность лично убедиться в преимуществах образования, которое нынешняя молодежь получает в Итоне.

В ответ на это смехотворное заявление полковник заметил, что если Кашлинс идиот, то это вовсе ещё не значит, что в Итоне английского парня могут научить чему-то стоящему. Настоящее образование дают только в военных училищах, и он, Пепсодент, наилучшее тому доказательство!

Вот тут-то Кашлинс и уставился на полковника, как баран на новые подмётки.

А через пару минут в гостиной появился мокрый насквозь Дарлинг. Полковник Пепсодент неодобрительно посмотрел на него.

– Раньше в кастрюли с супом у нас падал исключительно кот. Кстати, что-то давненько его не видно, – сказал полковник. – Теперь, судя по всему, этим займётесь вы. Вот вам ваши Итоны! – укорил он Кашлинса. – В армии служили?

Пепсодент снова обращался к Дарлингу.

– В 23-м десантном полку, вплоть до его расформирования, сэр.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего. Просто полк расформировали, и я там больше не служу.

– Понимаю… Но что, чёрт возьми, это значит?! – начал раздражаться полковник. – Что значит рас… и так далее?

– А! Это значит, что полка больше нет, – пояснил Дарлинг.

– Ну слава богу! – с облегчением сказал полковник. Он имел в виду, что всё, наконец, понял. – А что с ним случилось?

– Трудно сказать, сэр. Ходили слухи, что командование не одобряло методы нашего полковника в руководстве личным составом. Он, видите ли, считал, что во время учений нельзя ни мыться, ни бриться. В целях маскировки. Кроме того, он отсылал назад всю до последнего рулона туалетную бумагу, которую нам доставляли в район дислокации. Но думаю, последней каплей стала пропажа полкового знамени. Хотя старшина Чайковский, наш интендант, и утверждал, что прекрасно помнит, как забирал его из прачечной.

– Да, неприятная история, – с горечью произнёс полковник. – Надеюсь, она не повлияет на боеспособность наших вооруженных сил в целом. Нам сейчас как никогда необходимы сплочённость рядов и твёрдая дисциплина. Вы только посмотрите, что творится в мире! – предложил он присутствующим. – В Албании поднимают голову албанцы, в Боснии – босяки… Нет, я в чём-то даже понимаю вашего полковника. Если мы все сейчас начнём мыться да, понимаешь, бриться…

Пепсодент не стал продолжать, чтобы не пугать понапрасну присутствующих здесь штатских. Не хватало ещё паники! Он сменил тему:

– Хотите поносить мой полевой мундир, пока ваши штатские тряпки сохнут? – Полковник проникся какой-то разновидностью сурового сочувствия к товарищу по оружию. – В этом мундире я бился против Роммеля в Африке. Только не просыпьте песок из карманов!

И Дарлинг не смог отказаться от великодушного предложения старого солдата. Или идиота. Уж как вам будет угодно.

– Сейчас появится Шуберт, и я отправлю его за мундиром. Да, Африка! – Полковник предался воспоминаниям, хотя никто его об этом не просил. – Помню, в редкую минуту затишья между атаками… я как раз оторвал тогда все пуговицы на кителе, чтобы Резерфорд попришивал их в целях тренировки, растяпа. Так вот… прибегает Блэкмор и докладывает, что у нас пропал танк. Ну, я призываю его к спокойствию и отсылаю назад. Пересчитать ещё разок. Накануне, я прекрасно это помнил, у нас их оставалось штуки три. Думаю, может, малый чего напутал… Нет, представьте себе! Действительно не хватает одного танка. Тут уж не до шуток! Всё-таки танки производили на немцев неплохое впечатление, и они не очень-то к нам лезли. А как узнают, что танки у нас куда-то деваются… Вообще, обстановка была довольно напряженная, надо вам сказать. Однажды, например, ужин задержали часа на полтора. Представляете?! А тут ещё это… Короче говоря, я дал команду искать. А что было делать? Перекопали полпустыни. Люди работали как лошади. Тогда-то (я убеждён в этом до сих пор) Резерфорд и закопал мои красные тапочки, скотина! Он, видите ли, панически боялся, что они станут ориентиром при налёте вражеской авиации. В общем, ничего не нашли. Люди жутко вымотались. Слава богу, немцы так увлеклись наблюдением за нашей возней, что забыли про свою атаку, в которую ходили перед ужином. Ну… тут ужин, то да сё. Настроение, сами понимаете, ни к чёрту. И в это время Мямлинг привозит ящик джина из Альгамбры. На том самом, кстати говоря, танке, который мы весь день искали. Тут уж я его распёк после первых тостов, будьте уверены! Что ж вы, говорю, Мямлинг, записку не оставили, что уезжаете на танке? Можно ведь было Пинкертону продиктовать. («Это наш писарь», – пояснил полковник.) Но Мямлинг клянётся, что записку оставлял. Не такой уж он, мол, идиот. Стали искать. Никакой записки. И вдруг Резерфорд вспоминает, что днём вокруг моей палатки крутился лейтенант Берроуз из полковой разведки. Тут-то всё и встало на свои места! У этого парня постоянно были неприятности с желудком. От него из-за этого две жены ушли. Так вот всё и выяснилось… Потом этого Берроуза накрыло снарядом в отхожем месте, когда он сидел там с приказом об отступлении в руках. Слава Богу, приказ продублировали по радио, а то бы мы до сих пор там торчали, – закончил свой рассказ полковник.

– Где, в отхожем месте? – уточнил Кашлинс, как бы давая понять, что всё это заинтересовало его до крайности.

– Под Альгамброй, Кашлинс, под Альгамброй, – снизошел до слабоумного Пепсодент.