Текст книги "Гитлер. Последние десять дней. Рассказ очевидца. 1945"

Автор книги: Герхард Больдт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 5
Рассредоточение немецкого руководства

15 апреля 9-я армия вновь подверглась настойчивым атакам восточнее Берлина. По обе стороны шоссе Кюстрин – Берлин русские задействовали значительное количество войск, особенно артиллерии. По сравнению с предшествовавшими днями заметно возросла активность советской авиации, прежде всего на передовой линии немецкой обороны. Общее напряжение как наступающих, так и обороняющихся достигло наивысшей точки. Мне, не один год воевавшему на различных фронтах, это состояние было хорошо знакомо, когда солдат, лежащий ничком под ураганным огнем, испытывает непреодолимое желание вскочить на ноги и бежать куда глаза глядят из этого ада.

Однако партийные и правительственные высокопоставленные чиновники предпочитали обо всем этом не думать. В те полные драматизма дни в радиопередачах, газетных статьях, официальных выступлениях и частных беседах первых лиц германского государства превалировала одна тема – смерть президента США, последовавшая 12 апреля 1945 г. И хотя не было абсолютно никаких оснований рассчитывать, что данное событие как-то повлияет на общую политическую ситуацию, министр пропаганды Геббельс, тем не менее, громогласно объявил смерть Рузвельта чудом, важным поворотным пунктом в судьбе Германии. В поддержку этого утверждения он вновь использовал привычную пропагандистскую риторику, сравнивая смерть американского президента с внезапной кончиной российской императрицы Елизаветы в годы Семилетней войны – кончиной, спасшей Пруссию от неминуемого поражения. Геббельс настойчиво убеждал измученный немецкий народ, что альянс Америки с Советским Союзом теперь неминуемо распадется и война непременно закончится победой Третьего рейха.

Но вот 16 апреля наступила давно ожидаемая разрядка нечеловеческого напряжения, в полной мере обнажившая и солдатам на передовой линии, и немецкому населению в тылу всю ложь геббельсовской пропаганды, связанной со смертью Рузвельта.

Еще ночная темнота покрывала землю, когда тысячи артиллерийских орудий русских открыли бешеный огонь по расположениям 9-й общевойсковой и 4-й танковой армий. Творилось что-то невообразимое. Было такое ощущение, словно невидимая рука подняла занавес последнего акта величайшей трагедии, которую когда-либо переживало человечество. Батареи русских стояли плотными рядами, буквально соприкасаясь колесами орудий. Артиллерийская подготовка продолжалась несколько часов, затем русские полки, дивизии и армии двинулись вперед. Атака на 4-ю танковую армию, занимавшую позиции между Мускау и Форстом, началась в 7.30 утра, а на 9-ю армию, оборонявшую рубежи на Одере, часом раньше.

В приказах фюрера, направленных в этот день войскам на Восточном фронте, опять упоминалась смерть Рузвельта. Гитлер в который раз уверял солдат, что кончина американского президента непременно изменит весь ход событий в их пользу, что «Берлин останется столицей Германии, а Вена вновь станет немецким городом». Между тем на улицах Берлина началось лихорадочное движение. Доносившийся издалека сплошной глухой гул, в котором еще не различались отдельные разрывы, выгнал берлинцев в эти ранние часы из их квартир и подвалов. Кучки недавно призванных фольксштурмистов спешили на сборные пункты. В полдень первый отряд ополченцев уже выехал пригородным поездом на отведенные ему позиции. В самом Берлине и вокруг него соорудили сплошные противотанковые заграждения, оставлены были лишь узкие проходы. Испуганные женщины и дети жались друг к другу, со страхом прислушиваясь к отдаленному грому военной грозы. Всех тревожила одна мысль: захватят ли русские первыми их город, или же удастся продержаться до прихода американцев, которые уже перешагнули Эльбу? Этот вопрос был ясно обозначен на усталых, озабоченных лицах людей, сновавших по улицам и стоявших в очередях возле продовольственных магазинов. Царившая повсюду паника была вызвана сообщением о злодеяниях, творимых Красной армией среди мирного населения, о которых беспрестанно трубили все немецкие средства массовой информации. Только надежда на скорейший приход американцев позволяла сохранять хоть какую-то видимость порядка, не терять окончательно головы. А они должны были прийти первыми, просто обязаны.

Я находился в приемной служебного кабинета генерала Кребса в Цоссене, срочные телефонные звонки следовали непрерывной чередой. Часто звонили сразу все три телефона на моем письменном столе. Но вот позвонил генерал Кребс, и я проследовал в его кабинет через двойные звуконепроницаемые двери. Он стоял склонившись над разложенными на столе картами, помеченными красными и синими линиями, обозначавшими расположения наших и советских войск на Одере. Генерал был настолько погружен в свои явно невеселые мысли, что мне пришлось осторожным покашливанием напомнить о своем присутствии. Только после этого он медленно выпрямился и некоторое время смотрел на меня отсутствующим взглядом, затем сказал: «Я хотел попросить вас снова связать меня с генералом Бургдорфом. Мне нужно, в конце концов, твердо знать, куда предполагается перебазировать наш командный пункт. Попытайтесь выяснить в Берхтесгадене и пришлите ко мне майора Фрайтага. Да, и еще: принесите мне, пожалуйста, бокал вермута». Вернувшись в приемную, я позвонил в Берхтесгаден и в имперскую канцелярию, затем пошел искать майора фон Фрайтаг-Лорингхофена. Это он информировал меня о том, что русская артиллерия начала интенсивный обстрел наших позиций возле Кюстрина в 3.50, а через три часа войска противника перешли в наступление. В момент разговора стрелки часов уже показывали почти 10 часов утра. В последний час доклады с фронта стали поступать реже, артиллерийский огонь русских, очевидно, серьезно нарушил линейную связь.

Невольно на ум пришли мои товарищи, находившиеся там, в кромешном аду: к тому времени сражение должно было достичь своего апогея. Как часто мне самому приходилось попадать в тяжелейшую ситуацию, сколько раз я лежал зарывшись в землю на необъятных российских просторах, моля Бога, чтобы смерть обошла меня стороной. Только солдат доподлинно знает, как тоскливо раненому, когда кругом идет жестокий бой, и какое облегчение он испытывает, когда товарищи подбирают его и выносят из-под обстрела в безопасное место.

Все молодые штабные офицеры стремились быть на фронте, участвовать в сражении. Вынужденная пассивность, несмотря на полную бесперспективность дальнейшего сопротивления, сильно угнетала, тяжелым грузом давила на психику. Это состояние души не понять тому, кого никогда не тревожила судьба своей отчизны.

Я и майор фон Фрайтаг-Лорингхофен несколько минут стояли молча и слушали, каждый погруженный в собственные скорбные мысли, но думая об одном и том же. Майор, жизнерадостный подтянутый офицер, выглядел крайне утомленным и печальным, ведь последнее время мы много работали, день за днем, без отдыха, порой до утра. Не говоря ни слова, он встал, коротко взглянул на меня и пошел в кабинет генерала Кребса. Я Достал из сейфа бутылку вермута и налил бокал. Через короткое время, вслед за прозвучавшим сигналом воздушной тревоги, над нашими головами стремительно пронеслись пять советских штурмовиков. Это было нам в диковинку: обычно до тех пор русские самолеты очень редко отваживались проникать на вражескую территорию глубже чем на 20 километров от передовой линии, если не были уверены в отсутствии немецких истребителей. Телефоны продолжали звонить не переставая. Всякий раз звучал только один вопрос: «Есть ли какие-либо новости с фронта?»

Около 11 часов утра в приемной столпились генералы и полковники: ровно в 11.00 должно было состояться совещание в рабочем кабинете начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Кребса. В этот день ожидавшие приглашения оживленнее, чем обычно, обменивались мнениями. Всех волновали одни и те же вопросы: куда следует эвакуироваться армейской штаб-квартире и какие для этого необходимы подготовительные меры? Обсуждалась также пока существующая возможность добраться до Берхтесгадена через Богемию, которая, однако, по мнению большинства присутствовавших, в ближайшее время будет безвозвратно потеряна. Гитлер все еще не решил, в какое место перевести свою ставку вместе со вспомогательными службами. Вскоре позвонил унтер-офицер нашей передовой группы, выехавшей несколько дней тому назад поездом в Берхтесгаден. С этой группой отправились также жена и дочь Кребса, и я расспросил унтер-офицера обо всем, что, на мой взгляд, будет интересовать генерала. В конце разговора прозвучал вопрос: «Что будет с нами?» Откуда было мне знать? Ни один человек во всей Германии не имел ни малейшего представления о том, что нас ожидает впереди.

Около полудня с фронта поступил первый более или менее вразумительный доклад: «Атаки отбиты, на отдельных участках бой продолжается. Наши потери чрезвычайно высоки». Это были хорошо знакомые формулировки, которые мы так часто слышали под Ленинградом и Волховом, у озера Ильмень, в Припятских болотах и под Варшавой… После полудня, точно в 16.00, русская артиллерия возобновила обстрел, продолжавшийся, как и прежде, полтора часа, и затем они пошли в атаку, волна за волной. В вечернем докладе говорилось: «Позиции по-прежнему удерживаем. Сдерживаем противника от более глубокого проникновения. Пришлите подкрепление и боеприпасы».

Русским удалось вклиниться в наши позиции в нескольких местах южнее и севернее Франкфурта. Еще дальше они продвинулись западнее Кюстрина по обе стороны автомагистрали Кюстрин – Берлин и приблизились к зееловскому рубежу обороны.

Около 10 часов вечера Кребс и сопровождавший его в этот день майор фон Фрайтаг вернулись с очередного рабочего совещания в имперской канцелярии. Я уже распорядился приготовить для них ужин и поставить все на стол с тем, чтобы они могли поесть, прежде чем приступать к работе, которая, как я знал, не кончится раньше 3–4 часов ночи, а быть может, продлится до самого утра. За чашкой кофе майор рассказал:

– Сегодня ночью придется оставить позиции западнее Кюстрина. Основная линия обороны перенесена к Зееловским высотам. Но никакой надежды. Быть может, и удастся удержать зееловский рубеж, но не дольше 24 часов. Положение на западе ничуть не лучше. На севере англичане подходят к Люнебургу. Американцы переправились через Эльбу между Магдебургом и Дессау. Они ближе к Берлину, чем русские, в Саксонии приближаются к Галле и Лейпцигу, а на юге американцы вступили в Баварию. Русские занимают позиции в районе Брюнн и западнее Вены. В Лаузице русские, атакуя 4-ю танковую армию между Мускау и Форстом, в первый же день сумели осуществить прорыв наших оборонительных линий, и хотя дальнейшее продвижение приостановлено, сомнительно, чтобы наши части смогли выдержать беспрерывные атаки. Наши силы истощены, и почти не осталось резервов.

Майор помолчал, уставившись в пространство; вероятно, подумал о своих жене и ребенке, проживавших недалеко от Лейпцига, и затем продолжал:

– И еще. Когда мы ехали вечером через Берлин – Темпельхоф, толпы собравшихся людей кричали нам: «Кровопийцы! Все, все кровопийцы!» – Майор замолчал, потом сел за свой письменный стол и стал просматривать дневную почту.

На следующий день, 17 апреля, битва за Берлин и в районе Лаузица продолжилась с неослабеваемым ожесточением. Под натиском превосходящих сил немецкие дивизии шаг за шагом медленно отступали. В вечернем отчете 4-й танковой армии говорилось: «В основном наши позиции мы отстояли. Авиация помогла, совершив более 1000 самолето-вылетов. В результате контратаки, предпринятой вдоль шоссе Кюстрин – Берлин 9-й армией, удалось остановить противника. Бои шли в зонах проникновения вражеских частей в глубь немецких оборонительных рубежей. Левофланговый корпус этой армии успешно отразил атаки русских и удержал свои позиции».

18 апреля при чудесной весенней погоде бои возобновились с удвоенной силой. Русские упорно атаковали, обходя Берлин с юга. С не меньшим ожесточением обе стороны сражались в Силезии и в лесистой местности вокруг Лаузица, где особенно ощущалось численное превосходство Красной армии. Около 9 часов утра еще посчастливилось связаться по телефону с женой в Любеке. Не имея полного представления о подлинных масштабах разразившейся катастрофы, она, тем не менее, была крайне встревожена и напугана.

– Все говорят, что русские уже на окраине Берлина, – услышал я взволнованный голос жены. – Я так боюсь за тебя… ты меня слышишь? Ты не мог бы приехать сюда к нам? Что будет со всеми нами? Правильно ли говорят люди, что англичане уже у Люнебурга?

Прежде чем я успел ответить, связь оборвалась. Это был наш последний разговор с женой, через четыре недели ей сообщили, что я погиб в Берлине.

Первый решающий прорыв русские осуществили 19 апреля: небольшой передовой отряд танков, выдвинувшийся от места главного сражения, бушевавшего в районе городов Форст и Губен, форсировал Шпрее около Шпремберга. Немецкие войска оставили Форст. Русские явно нацелились не на Прагу, как постоянно утверждал Гитлер, а на Берлин с тыла, в полном соответствии с предсказаниями германского Генерального штаба. Наши части, занимавшие позиции между Форстом и Фюрстенбергом, были отброшены далеко назад. Бои восточнее Берлина продолжались с неослабевающей силой, русские продвигались на Янсфельде и Мюнхеберг и заняли Врицен; севернее Букова в наш тыл прорвались 150 танков противника. На Одере свои рубежи 9-я армия сумела сохранить только в предместье Франкфурта.

К вечеру 19 апреля стало ясно, что русские намереваются окружить Берлин и 9-ю армию встречными ударами с севера и юга. В этот день Геббельс зачитал по радио обращение к немецкому народу, которое на следующее утро, вдень рождения фюрера, было опубликовано в газетах, все еще продолжавших выходить. В нем, помимо прочего, повторялось обещание, ранее высказанное Гитлером, что Берлин останется немецким, а Вена непременно вновь будет немецким городом. И что удивительно: даже теперь, на краю пропасти, многие немцы свято верили словам Гитлера. Приносила свои плоды многолетняя обработка изощренной геббельсовской пропагандистской машиной. И они не переставали уповать на пресловутое секретное оружие, которое якобы должно быть задействовано в ближайшие дни или даже часы. Кроме того, разве Геббельс не уверял, что американцы и русские скоро передерутся между собой? Искусно инициированная кампания слухов не без успеха убеждала немецких солдат, оборонявших Берлин, в неизбежном объединении с ними американцев для совместной борьбы с большевистской Россией. По распоряжению Геббельса над Берлином разбрасывались листовки, в которых утверждалось: «Армейские части и танки уже идут нам на помощь». Это также вселяло надежду гражданскому населению и солдатам на фронте, побуждало их держаться из последних сил. Очевидно, авторы листовок имели в виду 12-ю армию под командованием генерала Венка, чересчур слабую, чтобы реально повлиять на обстановку. Большинство ее дивизий существовали лишь на бумаге. Более или менее укомплектованными были всего три дивизии, сведенные в корпус во главе с генералом кавалерии Кёлером. Три недели тому назад Кёлер, явившийся в Генеральный штаб для официального представления после своего возвращения из Норвегии, рассказал мне, что ему только что стало известно, что его единственный сын погиб в бою. По словам Кёлера, его дивизии были плохо оснащены и вооружены. Около 90 процентов личного состава совсем не имело опыта боевых действий. Большинство – юнцы 17–18 лет из рабочих команд и военных училищ, и только половина из них вооружена. И эта армия, по утверждению Гитлера, должна была спасти Германию, обеспечить ей победу. Объявляя Венку о его назначении на должность командующего 12-й армией, Гитлер с пафосом произнес: «Венк, я вверяю вам судьбу Германии».

Отдавая приказ о формировании этой армии, Гитлер планировал использовать ее против англо-американских союзников. Согласно его первоначальной инструкции, Венку следовало, двигаясь из района восточнее горного массива Гарца, соединиться с группой армий «Б», блокированной в рурском анклаве. Потом, когда события стали развиваться быстрее, чем предполагалось, и союзники окружили в Гарце 11-ю армию, Венку было приказано пробиваться к ней. В тот момент спешить на выручку группе армий «Б» уже не было никакого смысла, весь вопрос заключался в том, сколько еще дней сможет она удерживать рурский анклав.

20 апреля, в день 56-летия Гитлера, русские развили наступление из района Лаузица на северо-запад; и к вечеру уже достигли Шпревальда. В это время генерал Кребс отправил хорошо вооруженный моторизованный отряд численностью в 250 человек – последний боевой резерв лично начальника Генерального штаба сухопутных войск – встретить противника близ Лукау, в 40 километрах южнее нашей штаб-квартиры.

Вскоре поступило еще более печальное известие. Русские войска, сосредоточенные к северу от Берлина, пройдя через Эберсвальде, достигли Ораниенбурга. Это наступление фактически началось еще накануне, но было упомянуто в рапорте всего лишь как прорыв на отдельном участке 150 танков неприятеля. В действительности это был решающий удар целого танкового корпуса, осуществленный по приказу маршала Жукова.

В имперской канцелярии тем временем продолжались торжества по случаю дня рождения фюрера. В праздновании приняли участие почти все старые соратники Гитлера. Среди присутствовавших можно было увидеть Геринга, Гиммлера, Бормана, Шпеера и руководителей трех родов войск. Сначала все было спокойно, но вскоре ближайшие сподвижники фюрера стали требовать, чтобы он вместе со своей ставкой покинул Берлин и перебрался в Верхнюю Баварию. Не уговаривал его только Геббельс, гауляйтер и верховный комиссар обороны Берлина. Но Гитлер колебался. Пока что он согласился лишь на то, чтобы гросс-адмирал Дёниц стал правителем северной части Германии на тот случай, если американцы и русские договорятся расчленить Третий рейх надвое. Поскольку он не назвал правителя южной части разъединенного государства, можно было с полным правом предположить, что он еще не отказался от мысли переселиться на юг. Гиммлер со своим штабом и министерство иностранных дел переходили на территорию, подконтрольную Дёницу, а Герингу надлежало следовать на юг.

Оставаться в Берлине, как неоднократно подчеркивал Гитлер, побуждала его прямо-таки фанатичная вера в собственную гениальность и неуязвимость. Он был, кроме того, твердо убежден, что его личное присутствие в столице вдохновит солдат на героические подвиги, которые помогут остановить и уничтожить наступающие полчища русских. В полдень Гитлер лично вручил Железные кресты подросткам из гитлерюгенда, проявившим мужество и смелость. Только под вечер, когда гости покинули имперскую канцелярию, фюрера познакомили с исключительно тревожными сообщениями фронтовых частей, о чем шла речь выше. Имеются в виду продвижение Красной армии из района Мускау – Форст в северо-западном направлении и прорыв русских танков, ранее дислоцированных севернее Берлина, к Ораниенбургу. Эти последние события означали неизбежную катастрофу Германии, ибо свидетельствовали о намерении советского командования взять Берлин в клещи. В довершение ко всему русские повели наступление на позиции 3-й немецкой танковой армии. Вечером войска маршала Константина Рокоссовского захватили два плацдарма на западной стороне Одера, южнее Штеттина, где река разлилась в ширину на три километра. На этом же военном совете Гитлера проинформировали о том, что генерал Штейнер перевел свою армейскую группу на открытый южным фланг 3-й танковой армии. В действительности же это сообщение было сплошной фикцией. Штейнер в самом деле получил подобный приказ от командования группой армий «Висла», но у него не было войск, чтобы выполнить его. Планировалось сформировать эту армейскую группу из остатков разбитых немецких воинских частей, в беспорядке отходивших от линии фронта, а также включить в нее одно или два боевых соединения из группы армий «Висла». Однако все эти планы остались на бумаге, и воплотить их в жизнь в наступившем хаосе не представлялось возможным.

Гитлер приказал Штейнеру в течение 24 часов атаковать русские войска, прорвавшиеся севернее Берлина, отсечь их от главных сил и уничтожить. В его расчетах Одер по-прежнему оставался основой оборонительных рубежей на востоке. Отдельные соединения 9-й армии, все еще находившиеся во Франкфурте-на-Одере, должны были организовать наступление в южном направлении и вместе с частями группы армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Шёрнера отразить войска маршала Конева, продвинувшиеся до реки Нейсе, от оставшихся далеко позади тыловых баз снабжения. Предполагалось, что в результате совместных решительных действий армейской группы Штейнера, частей 9-й армии и отдельных соединений Шёрнера Красная армия будет наголову разбита.

В действительности Гитлер не знал, да и не желал знать, что происходило на самом деле за пределами имперской канцелярии. Когда военный совет в это достопамятное 20 апреля закончился и наступила ночь, начался великий исход из Берлина. Гиммлер со своим штабом отправился на север, Геринг и его Главный штаб военно-воздушных сил, за исключением задержавшихся на время генералов Кёлера и Кристиансена, поехали на юг. С ними ушла и основная масса партийных и государственных чиновников.

На следующее утро, в 6 часов, меня разбудил телефонный звонок старшего лейтенанта Кренкеля, руководителя отряда, посланного накануне в разведку. «Мимо нас проследовали около 40 русских танков и моторизованная пехота, – доложил он. – Через час собираюсь атаковать». Мы сразу поняли: наш командный пункт обречен. У нас совсем не осталось резервов. Армия Венка, которая, возможно, спасла бы положение, воевала на Эльбе с американцами. В 9 часов снова позвонил Кренкель и сказал: «Наша атака отбита с большими потерями. Посланные в разведку танки доложили о продвижении к северу крупных танковых колонн русских». Догадаться было не трудно: они шли на Берлин и по пути непременно захватят Цоссен. Я передал все эти тревожные сообщения генералу Кребсу, который немедленно информировал имперскую канцелярию, настаивая на решении о передислокации Генерального штаба, поскольку иначе, мол, будет невозможно надежно руководить войсками. Однако Гитлер все еще тянул. 22 апреля плохие новости посыпались словно из рога изобилия как с Северного, так и с Южного фронта, и распространились молниеносно по коридорам и комнатам нашей штаб-квартиры. Я не успевал класть телефонную трубку. Каждый хотел знать, состоится ли очередное совещание у генерала Кребса, учитывая дурные вести. И я неизбежно отвечал, что состоится, как обычно, в 11.00, но тут же, в нарушение приказа моего начальника, советовал на всякий случай быть готовым к поспешной эвакуации.

Совещание еще не началось, а в приемной уже стоял несмолкаемый шум и гомон; офицеры связи, снабженцы, секретари сновали туда и сюда, собравшиеся генералы и полковники разговаривали так громко, что мне пришлось несколько раз просить их вести себя потише и не мешать мне принимать телефонограммы. Но за несколько минут до начала совещания в комнате внезапно воцарилась мертвая тишина, и тотчас же вновь раздались глухие отрывистые удары, хорошо знакомые каждому, кто когда-либо участвовал в боях. Мы молча переглядывались, на лицах большинства присутствовавших застыло выражение скорее не страха, а изумления. «Это, должно быть, русские танки в Баруте, – проговорил кто– то. – Не далее 10–15 километров отсюда, думается мне. Они могут оказаться здесь через полчаса».

– Прошу вас, господа, – сказал генерал Кребс, появляясь в дверях своего кабинета.

Так началось последнее совещание у начальника Генерального штаба сухопутных войск. Но уже через несколько минут меня вызвали в приемную, где находился только что прибывший с фронта старший лейтенант Кренкель, крайне усталый и выпачканный в грязи. Он доложил, что от его усиленного разведывательного отряда осталось всего 30–40 человек и пара автомашин. По его словам, русские заняли Барут, но группа из примерно 50 солдат и фольксштурмистов с двумя зенитными орудиями все еще оказывала сопротивление. Продвижение противника замедлилось. Закончив рапортовать, Кренкель спросил, какие будут дальнейшие указания.

– Держите ваших людей и автомашины готовыми к действию, – распорядился я и, вернувшись в совещательную комнату, доложил генералу обстановку. Кребс немедленно связался по телефону с фюрером, чтобы добиться разрешения на перемещение нашей штаб-квартиры, но Гитлер вновь ответил отказом. Глядя на лица участников совещания, было нетрудно догадаться, что все они думали об уготованной им участи – вскоре очутиться в советском лагере для военнопленных.

Через короткий промежуток времени последовал телефонный звонок из Бургдорфа, который передал приказ Гитлера: всем войскам, сражающимся по обе стороны Эльбы между Дрезденом и Дессау-Рослау, с наступлением темноты отойти к Берлину, освободив пространство для беспрепятственной встречи американцев и русских.

Но, как часто уже бывало в этой войне, русские повели себя совсем иначе, чем мы от них ожидали. Несмотря на отсутствие немецких воинских частей в южном направлении, их танки не двинулись с места, а продолжали угрожать Берлину, находясь примерно в 15 километрах от нашей штаб-квартиры. Наконец в 13.00 нам поступил приказ Гитлера переехать в Потсдам-Айхе и занять бывшие казармы военно-воздушных сил. Одновременно сообщалось, что совещание в имперской канцелярии состоится в 14.30. Необходимо было срочно подготовиться к передислокации. Отключив напоследок телефонную связь, я ровно в 14.00 миновал входные ворота комплекса Майбах-II и с колонной автомашин административного отдела Генерального штаба взял курс на Потсдам. Генерал Кребс с адъютантом выехали туда же пятнадцатью минутами раньше.

По шоссе нескончаемой вереницей двигались сотни тысяч людей на повозках, велосипедах, но большинство пешком с ручными тележками и детскими колясками – все стремились на запад, куда-нибудь, лишь бы уйти подальше от вражеских войск. Повсюду на городских и деревенских заставах занимали боевые позиции наши танки. На возведенных наспех искусственных заграждениях и баррикадах играли дети, по-настоящему еще не осознававшие весь трагизм надвигавшейся смертельной опасности. С бумажными шлемами на головах и деревянными мечами в руках, они весело махали нам, желая доброго пути. С трудом пробиваясь сквозь плотный поток беженцев, мы стремились в Потсдам. Ехавший навстречу мотоциклист рассказал нам, что русская артиллерия уже обстреливает центральную часть Берлина, на Доротеештрассе якобы уже имеются первые жертвы среди гражданского населения.

В этот момент в имперской канцелярии шло последнее совещание с участием фюрера. К сожалению, мне не довелось на нем присутствовать: пришлось руководить перевозкой штабного имущества. Однако, как только фон Фрайтаг-Лорингхофен и генерал Кребс вернулись в штаб, они информировали меня о ходе совещания. В последний раз Гитлер собрал в своем обширном кабинете всех военных, партийных и государственных руководителей, которые еще пребывали в столице Третьего рейха или где-нибудь поблизости. И совещание началось 22 апреля, как обычно, с доклада Йодля и Кребса. Гитлер слушал довольно безучастно и, только когда Кребс заговорил о военных действиях на территории между Судетами и Штеттином, заметно оживился и стал проявлять интерес. Со слов Кребса, к тому моменту русские юго-западнее Берлина достигли рубежей восточнее линии Тройенбритцен – Белиц – Тельтов. К северу от столицы бои развернулись на подступах к Лихтенбергу, Нидешёнхаузен и Фронау. Танки противника были уже замечены на Пренцлауераллее. В ходе предпринятых отчаянных атак противник занял Ораниенбург. Это означало, что через день или самое большее через два Берлин окажется в плотном кольце вражеских войск. На этом месте Гитлер прервал докладчика и спросил, где находится генерал СС Штейнер со своей армейской группой. Дело в том, что еще 20 апреля фюрер приказал нанести мощный фланговый удар по войскам противника, наступавшим на Ораниенбург. После непродолжительной паузы Гитлеру объяснили, что фланговая атака не состоялась и что только из-за переброски наиболее боеспособных частей, оборонявших Берлин, в помощь Штейнеру русским удалось преодолеть ослабленную оборону к северу и северо-востоку от столицы и достичь внешних окраин Берлина.

Тут Гитлер не выдержал и приказал покинуть помещение всем, кроме Кейтеля, Кребса, Йодля, Бургдорфа и Бормана. В комнате некоторое время царила напряженная и угрожающая тишина. Но вот, будто под воздействием неведомой силы, Гитлер вскочил на ноги и разразился неистовой бранью. Лицо его попеременно то бледнело, то багровело, и он трясся, как в лихорадке, хрипло крича об измене, трусости, неподчинении. Как и в прежние необузданные взрывы ярости, Гитлер обвинял во всех бедах и неудачах вооруженные силы и войска СС. В конце концов он в категорической форме заявил, что отказывается покинуть город, остается с берлинцами и будет лично руководить сражением. Затем присутствовавшие свидетели этой невероятной сцены увидели, как Гитлер внезапно смолк и опустился в кресло совершенно изнеможденный. Контраст с предшествовавшим припадком был разительным. Согнувшись на сиденье, фюрер рыдал как малое дитя и впервые, не оправдываясь, открыто признал свое поражение.

– Все кончено, – сказал он. – Война проиграна. Я должен застрелиться.

Почти пять минут собравшиеся в совещательной комнате, не зная, что предпринять, хранили молчание. Первым его нарушил Йодль. Говоря спокойно, но твердо и тщательно подбирая слова, он напомнил Гитлеру о его долге перед немецким народом и вооруженными силами. Другие тоже попытались успокоить фюрера, вселить Новую надежду, напоминая ему об обширных немецких территориях на севере и юге Германии, которые по-прежнему стойко защищают верные своему долгу войска. но и теперь, невзирая на настойчивые просьбы своих ближайших соратников и коллег немедленно выехать в Берхтесгаден и оттуда руководить дальнейшими военными операциями, Гитлер был непоколебим в своем решении остаться в Берлине.

Позднее он подтвердил, что вся гражданская и военная власть в северных немецких землях переходит к гросс-адмиралу Дёницу. Кейтель и Йодль должны были, находясь в Берхтесгадене, руководить войсками, которые вели боевые действия в Южной Германии, Австрии, Богемии, Хорватии и Северной Италии, хотя, как оказалось, сделать это практически не представлялось возможным. Объявление о передаче Герингу власти над югом Германии было туманным и весьма расплывчатым. Фюрер также предложил Геббельсу переселиться с женой и детьми в убежище под имперской канцелярией и выпустить воззвание к населению Берлина, оповестив о том, что Гитлер по-прежнему с ними, лично руководит обороной города и готов разделить с берлинцами их судьбу. Он также распорядился, чтобы Борман, который, вопреки приказу, выехал из Берлина, Бургдорф, Кребс и офицеры связи постоянно находились с ним в убежище.